Tell Me It`s Real / Скажи, что это правда

Красный лидер, Красный лидер: Кит всплыл — Ты точно уверен, что хочешь это сделать? — спросил Сэнди на следующий день. Я вздохнул. — Нет. Но мне нужно. — Вообще-то, нет, — напомнил он. — И я до сих пор не понимаю, зачем ты это делаешь. — Потому что он назвал звезду моим именем, и я почти уверен, что люблю его, и я ненавижу всё это, потому что от этого я чувствую себя липким, сладким и противным, как будто нюхнул дорожку порошка Pixy Stix, замешанного на радугах и кроликах. Я звучал слегка истерично, что, если честно, было недалеко от истины. Я вообще не спал прошлой ночью, и когда Винс проснулся утром и улыбнулся, заметив, что я на него смотрю, моё сердце застучало о грудь, как бонго. Я был абсолютно уверен, что он сейчас увидит на моём лице все мои мысли до единой. И поймёт. Я почти уговорил себя не доводить план до конца, ровно до завтрака, после которого он сказал, что хочет заехать на работу на пару часов, чтобы разобрать почту и бумаги и не утонуть в них в понедельник. Я мысленно проклял его, только потому, что он дал мне идеальную возможность сделать то, чего я делать не хотел. Я даже предложил отвезти его, но он отмахнулся, сказал, что позвонит, когда освободится, и сам приедет ко мне. Так что, как только я оказался дома, я тут же позвонил Сэнди и начал нести ахинею про любовь, созвездия и то, что, по моим ощущениям, я сейчас сорвусь в больницу, чтобы за спиной Винса встретиться с его матерью и сказать ей, насколько эпически крут её сын. Сэнди немедленно бросил всё (или кого-то), чем он там занимался, заехал за мной и по дороге купил вырвиглазный букет цветов для прикрытия. Я почти убедил себя, что во всём этом есть смысл, но ощущение неправильности никуда не делось. — Так ты собираешься сказать мне почему? — снова спросил Сэнди, глядя на вход в больницу. Я посмотрел на себя в зеркало заднего вида и задумался, не стоило ли надеть усы для маскировки. Впрочем, и так на мне была кепка газетчика, зеркальные очки на пол-лица и поднятый воротник пальто. Либо это была величайшая маскировка в истории человечества, либо полицию вызовут сразу, как только мы войдём, потому что выглядел я как человек, явно собравшийся совершить что-то непристойное на публике. — Потому что, — сказал я Сэнди, — я не хочу упустить момент, когда у меня ещё есть шанс сказать ей хоть что-то. Она должна услышать от кого-то, какой её сын охрененно крутой, прежде чем уйдёт. А я считаю его самым охрененно крутым из всех, так почему бы это не должен быть я? Сэнди фыркнул: — Думаю, именно этот момент мы потом будем вспоминать как тот самый, когда Пол окончательно поехал крышей из-за любви. — Фу, — простонал я. — Не употребляй это слово рядом со мной. — «Поехал крышей»? — Нет. Другое. Кстати, откуда вообще взялось это выражение? Кто-то однажды съел летучий мышиный помёт и свихнулся? — «Безумие»? — Нет, но я сейчас именно так себя и чувствую. Другое слово. — Любовь? Я снова застонал. — Меня сейчас стошнит банальной эмоциональной рвотой. Это точно в моём будущем. — Прямо как у твоих родителей. — С нашей семейной системой воспитания явно что-то не так, — покачал я головой. — Как такая фигня может происходить снова и снова? — А как же Нана Гиги? — Ну, с её слов, она влюблялась семь раз и у неё семь бывших мужей. Сэнди мечтательно вздохнул: — Вот это женщина умеет жить. Надеюсь, в её возрасте я тоже буду таким же живчиком и буду рассказывать про своих семерых бывших мужей. — Чтобы у тебя было семь бывших мужей, сначала нужен хотя бы один, — напомнил я. Он отмахнулся: — Поверь, никто не выдержит меня и Хелену. Я подумал о Даррене и о том, как он смотрел на выступление Хелены, но тут же отогнал эту мысль. Сейчас были дела поважнее. Если это не взорвётся мне в лицо, а я был уверен, что взорвётся, я обязательно дам Хелене знать, что Король Гетеро-Джоков хочет… ну, в общем, как-то к ней приобщиться. Или что там Даррен хотел. — Ладно, давай ещё раз по плану. Он выглядел озадаченным. — По плану? Впервые слышу. Я отчётливо помню, как ты визжал мне в телефон, требуя срочно тащить свою задницу к тебе домой, потому что ты совершил огромную ошибку и теперь хочешь жениться на Винсе и рожать от него детей до конца времён, но прежде чем отдать ему свою душу, тебе нужна моя помощь, чтобы проникнуть в больницу и увидеть умирающую первую леди Тусона, получить её благословение и жить долго и счастливо со своим будущим мужем и, скорее всего, этнически разнообразной радужной кучей детей из таких далёких стран, как Судан и Исландия. Я уставился на него в ужасе: — Я никогда такого не говорил! — Мелочи. И вообще, опусти воротник. Сейчас не 1987-й, и даже если бы был, ты всё равно выглядел бы нелепо. Никто не узнает тебя по шее. И где ты взял эти очки? Они выглядят точь-в-точь как мои, которые я потерял при весьма подозрительных обстоятельствах в прошлом году. И тогда ты сказал, что понятия не имеешь, куда они делись. — Да, я их украл, — признался я без малейшего чувства вины. — У меня просто не хватило духу сказать тебе, что в них ты выглядел как ужасная пародия на Тома Круза из «Топ Гана». — Самый гейский фильм в истории, — справедливо заявил Сэнди. — Любая сцена в замедленной съёмке с почти голыми мужиками, играющими в волейбол, автоматически возводит фильм в пантеон гомоэротики. И бедный Вэл Килмер. Что с ним стало? Раньше он был таким красавчиком, а теперь выглядит как живая версия Голлума. — Он просто постарел, наверное, — сказал я, опуская воротник, потому что действительно был не 1987-й. — Да, но он постарел так, будто его промотали вперёд на шестьдесят лет. Если со мной такое случится, я ожидаю, что ты мне об этом скажешь, а потом отвезёшь домой после масштабной пластической операции. — Фу, — пробормотал я. — Ты не такой поверхностный. В основном. — Вэл Килмер тоже не был, и посмотри, чем всё закончилось. Мы почтили Вэла Килмера минутой молчания, потому что Сэнди был прав. — Так что за план? — потребовал он. — И цветы должны быть его частью. Я не тратил тридцать пять баксов на цветы просто так. — Они очень красивые, — заверил я. — Спасибо. Флорист назвал это «летним букетом». Он был очарователен. Я почти спросил, какой букет он бы посоветовал, если бы я хотел узнать, что нужно сделать, чтобы я сел ему на лицо, но каким-то образом сумел сдержаться. Это показалось мне важнее. Я закатил глаза: — Спасибо тебе за то, что не сел флористу на лицо. Я знаю, как тебе было тяжело. — Нет, но могло быть тяжело. — Серьёзно? Вот до чего ты докатился? Не думаю, что флористу бы это зашло. — О, так ты влюблён уже двенадцать часов и внезапно стал экспертом? — Не произноси это слово! — Любовь, любовь, Пол влюблён! — Закрой рот, ты повреждённая королева! Он показал мне язык: — Заставь меня, любовничек. И учти, я должен выступать на свадьбе. Иначе дружбе конец. Мне стало больно. — Конечно, ты будешь выступать на свадьбе. Кого ещё я позову… О, чёрт возьми! Я не женюсь! Ты меня подловил, ты коварная сука! Он злобно ухмыльнулся: — Похоже, мы знаем, о чём ты думаешь. — Давай обсудим это потом? — Обязательно. Я вижу это как осеннюю свадьбу: листья, центральные композиции в виде декоративных тыкв… — Сэнди! — Пол! — Сосредоточься! Как мы туда попадём? — Ладно, ладно, дай подумать. — Он нахмурился и постучал пальцем по виску. — Мы не знаем, в какой она палате, только то, что она в хосписе. А раз ты не хочешь пойти лёгким путём и просто спросить Винса, нам нужно сначала её найти. Придётся кого-нибудь спросить. — Почему они должны нам сказать? Разве это не секрет? Нас не пустят к первой леди Тусона просто так. — Во-первых, я не уверен, что «первая леди Тусона», это вообще официальный титул. Я просто сказал так, потому что это почти делает её принцессой, а мне это нравится. А ещё тогда, когда ты женишься на Винсе, это будет почти как королевская свадьба, потому что он сын принцессы. — А во-вторых? — настороженно спросил я. — М? — Во-вторых. Ты сказал, что есть два пункта. — Я сказал? А. Прости. Забыл. Меня отвлекла мысль о королевской свадьбе. Представляешь, как Винс будет выглядеть в форме? — Очень эффектно, — мечтательно сказал я. Потом тряхнул головой, выгоняя из неё образ Винса в синем мундире с мечом у бедра. — Мы опять ушли не туда. — В этот раз это была твоя вина, — сказал он. — Так вот, раз нам нужно как-то задействовать цветы… — Нам вообще не обязательно вписывать в это цветы… — Заткнись! Обязательно будем, и точка. Так вот: раз уж цветы часть плана, мы скажем, что пришли доставить их Первой леди. — А они не подумают, что мы типа папарацци? — Ты – может быть. Именно поэтому говорить буду я. — Эй, почему это я – папарацци, а не ты? Мне, между прочим, обидно. — Ты слишком много думаешь, — сказал он, похлопав меня по руке. — Я рождён для сцены. А ты будешь выглядеть убедительнее, если отойдёшь в сторонку, как массовка. — Вообще-то я умею играть! Я однажды был в спектакле. И был лучшим во всём шоу. — Знаю. Тебе было восемь. Спектакль был про четыре группы продуктов. Ты играл кусок сыра и пел песню про кальций. Твоя мама четыре недели шила костюм, и в итоге ты выглядел как оранжевый кубик. После первого показа ты рыдал, потому что тебе жутко хотелось писать, а они не могли понять, как вытащить тебя из сырной тюрьмы. Я улыбнулся, вспомнив. — Зато я сорвал овации последней репликой. «Дайте мне молочку, или дайте мне остеопороз!» Это была моя величайшая роль. — Вот поэтому ты и не будешь играть роль курьера с цветами, — сказал он. — Ты будешь «Парень, который стоит в углу». — Ладно, а как насчёт Секретной службы? — Чего? — Секретной службы. Они же должны охранять комнату Первой леди? — Мне кажется, мы не совсем понимаем, как работает местная политика. Я пожал плечами. — Я просто захожу в кабинку и голосую за демократов. Если их несколько, выбираю того, чьё имя мне больше нравится. Однажды было сложно: один – Диего Вальдес, второй – Рокко Кордова. Сэнди задумался. — Ты выбрал Рокко, да? Я ухмыльнулся. — Ага. Потому что я сочинил песню, которая застряла у меня в голове: «Эй, это Рокко! Сосёт мой кокко!» — Как мы до сих пор не знамениты? — искренне изумился он. — Мир к нам ещё не готов. — Так что, Секретная служба? Есть? Нет? Я пожал плечами. — Думаю, будем импровизировать. Лучшее, что приходит в голову: если кто-то достанет пушку, надо бежать. — Я почти уверен, что сегодня мы сядем, — сказал Сэнди. — Хорошо, что ты влюблён в сына мэра. Может, нас выпустят побыстрее. — Я очень прошу тебя перестать использовать это слово, — нахмурился я. — Ты уже издеваешься. — Как звучит лучше: Пол Тейлор или Винс Аустер? Хотя… Пол Тейлор – это как будто ты владеешь магазином одежды больших размеров для одиноких женщин за пятьдесят. А Винс Аустер – утончённо. Ему стоит взять твою фамилию. — Принял к сведению, — процедил я. Он меня проигнорировал. — Ну что, делаем? — Пора, — сказал я исключительно потому, что всегда мечтал это сказать. — Руки в центр! — рявкнул он. Я положил руку поверх его. — По классике, на три! Готов? Раз! Два! Три! — Рок-н-ролл с членами наголо! — заорали мы одновременно. Игра началась. И, надо сказать, всё оказалось подозрительно легко. Я даже немного разочаровался отсутствием агентов Секретной службы, сомневающихся, не папарацци ли мы, и тем, что мне не пришлось задействовать актёрские навыки, отточенные в сложнейшей роли Чаки Чеддар Чиза. Мы вошли в хоспис и тихо осмотрелись. Никто не заподозрил ничего странного в худом парне с цветами и плотном мужике в солнечных очках в помещении. Я точно не видел никого, кто говорил бы в часы: — «Красный лидер, красный лидер, кит всплыл. Повторяю: кит всплыл». Сэнди ткнул пальцем в угол, туда, куда, по его мнению, я должен был пойти, как четырёхлетний ребёнок, неспособный говорить. Я вспомнил свой прошлый визит в больницу, когда назвал дерзкую чёрную медсестру (я до сих пор не знаю, кто такие «административные специалисты») сукой и псиной и убедил её, что я по уши в инцесте, так что, наверное, это было к лучшему. Но чтобы показать свою индивидуальность и нежелание подчиняться, я встал в другой угол. Он закатил глаза. Я охренел, когда уже через минуту он подошёл ко мне и сказал: — Палата 214. — Что? Как ты это узнал? Он сам выглядел удивлённым. — В последний момент сменил легенду и сказал, что доставляю цветы от имени Винса. Медсестра тут же всё выдала с таким мечтательным взглядом, будто хотела залезть на Винса, как на домик на дереве. Конкуренция – дело полезное. — Я её, блядь, зарежу, — прорычал я. — Полегче, миссис Джексон. Хорошая новость: сказали, что у его мамы сегодня «хороший день». Что бы это ни значило. Мэр будет здесь днём, так что сейчас наверху никого не должно быть. — Ну, Секретной службы я, по крайней мере, не видел. — Ого, какой ты у нас наблюдательный. — Заткнись, Сэнди. Мы пошли по указателям вверх по лестнице на второй этаж, в тихое крыло больницы, где был хоспис. Там всё казалось приглушённым, будто на тон темнее. Люди говорили шёпотом, и на нас никто не обращал внимания. — Ты точно хочешь это сделать? — тихо спросил Сэнди. — Может, всё-таки поговоришь сначала с Винсом? Я покачал головой. — Нет. Мы уже здесь. Если она сможет, я хочу с ней поговорить. Хотя бы сказать, что с Винсом всё будет хорошо. Даже после того, как её не станет. Сэнди остановил меня, схватив за руку; в другой у него были цветы. Я обернулся, заметив настороженность в его лице. — Что? — Ты должен подумать о том, что сейчас сказал, — голос у него дрогнул. — Если ты собираешься сказать умирающей женщине, что позаботишься о её сыне после её смерти, то ты, чёрт возьми, обязан это сделать. Если нет, даже я не смогу тебя простить, Пол. Я знал, что он думает о своих родителях, и злой блеск в его глазах меня не успокаивал. — Сэнди… — Нет. Если ты это делаешь, всё. Он твой. Без сомнений. Без метаний. Без страданий ради страданий. Ты делаешь это, и стоишь за этим. Иначе это нечестно по отношению ко всем. Но особенно, к той женщине. Она может не принимать, что её сын гей. Может даже ненавидеть его за это. Но ты не имеешь права заходить туда и раздавать обещания, которые не собираешься выполнять. Я посмотрел по коридору, палата 214 была всего в нескольких дверях. И я понял, что Сэнди прав. Если я делаю это, то до конца. Не наполовину. Не так, чтобы через недели или месяцы сдать назад. Если я делаю это, я делаю это правильно. И, если честно, я почти развернулся и ушёл. Почти прошёл обратно, вышел на яркое солнце и вдохнул воздух, не пахнущий болезнью и смертью. Почти сел в машину и уехал, притворившись, что никогда сюда не приходил. Может, Винс рассказал бы мне про маму. А может – нет. Может, я бы даже не узнал день её смерти. Может, он внезапно сказал бы, что уезжает из города, а на самом деле поехал бы на её похороны. А может, он рассказал бы всё. Может, рассказал бы в тот же вечер. Я не знал, дело ли в доверии, но после всей той критики, что я вывалил на него за неделю, после своей непостоянности, я понимал, почему он не считал меня готовым к такому. Может, дело было в простом факте: как бы он ко мне ни относился, мы знали друг друга дни. Не годы. Не недели. Даже не две недели. Дни. Может, мои родители познакомились так же. Может, они сразу знали, что любят друг друга, и у них получилось. Но это всё равно было фантазией. Сказкой. Так не бывает. Любви с первого взгляда не существует. И, конечно, пришли сомнения. Может, он так прицепился ко мне только потому, что его мама умирала. Потому что он терял кого-то важного и переносил все свои чувства на меня. А потом, пережив горе, понял бы, как ошибался. Что, конечно, он никогда бы не выбрал кого-то вроде меня. Что всё это было фазой. Неловким сном. Ошибкой, которая всё равно бы не сработала. Я открыл рот, чтобы сказать Сэнди, что он прав и нам стоит уйти. Вместо этого я сказал: — Я знаю. И всё равно это сделаю. Он внимательно посмотрел на меня, словно взвешивая мою искренность. Не знаю, что он увидел, но этого хватило. Он протянул мне цветы, наклонился и поцеловал в щёку. Мы оба сделали вид, что не заметили блеска в его глазах. — Хорошо, — хрипло сказал он. — Пойду поищу кофе или что-нибудь. Позвони, когда закончишь. — Ты не пойдёшь со мной? — спросил я, внезапно запаниковав. Он покачал головой. — Это не про меня, малыш. И потом, с одним незнакомцем справиться проще, чем с двумя. Просто… будь добрым, ладно? Ты не знаешь, через что она проходит. Она могла быть сукой по отношению к своему сыну, но это не значит, что ей сейчас не больно. Хорошо? Я кивнул, не зная, что ещё сказать. — Ну всё. Иди, сделай это, а потом свалим отсюда, может, заберём твоего мужика и пообедаем. Мне нужно познакомиться с тем, кто так быстро перевернул жизнь моего лучшего друга. Он поцеловал меня ещё раз и ушёл. Прежде чем я дал себе время подумать (читай: сбежать), я повернулся к палате 214 и подошёл к двери. Постучал. — Да? — отозвался голос, куда более сильный, чем я ожидал. — Входите. Я сдвинул очки на голову, глубоко вдохнул и открыл дверь.