Двойной Джинчурики

Коноха. Полдень. Качели возле Академии.

Вот он — мой шестидесятый раз, когда я проживаю эту жизнь. Я сижу на качелях возле Академии — слишком маленький для своих мыслей и слишком старый для этого тела. Ноги не достают до земли, доска подо мной скрипит, верёвки неприятно впиваются в ладони. Мимо бегают дети. Они смеются, толкаются, падают, снова смеются. Их голоса режут слух сильнее любого крика на поле боя. Они ещё не знают, каково это — умирать. Не знают, каково это — помнить. Я сжимаю верёвки качелей до боли, до онемения в пальцах. Боль хотя бы настоящая. Она не исчезает с очередным перезапуском, не стирается, как лица, имена и обещания. Мне завидно. Глупо. Мелочно. По-детски. И от этого только хуже. Я уже шестьдесят раз проживал эту жизнь. А у них — всего один шанс. И именно им досталось счастье. — Нечестно… — выдыхаю я. Голос дрожит, и это бесит. — НЕЧЕСТНО! — срываюсь на крик. Мысль приходит слишком быстро. Если я умру сейчас — всё закончится. Очередной виток, очередная попытка, очередная надежда, которая всё равно сгниёт. Рука дёргается сама. Это даже не решение — рефлекс. Усталость, сжатая в движение. Но меня останавливают. Чья-то рука — сухая, худая, морщинистая — перехватывает моё запястье. Хватка неожиданно крепкая для такого старого тела. — Не стоит, моё дитя. Голос спокойный. Слишком спокойный. — У тебя будет шанс прожить новую жизнь по-другому. Прямо сейчас. Я даже не успеваю спросить, что он имеет в виду. Мир гаснет, будто кто-то задул свечу. Я отключаюсь, как обычно, уже понимая: всё начинается заново.

---

Коноха. Окраины.

В шестьдесят первый раз я проживаю эту жизнь. Я рождаюсь — и почти сразу понимаю, что это конец. Крики, суета, боль, знакомая до отвращения. Голоса родителей дрожат, но не от страха — от спешки. Они знают, что времени нет. Я знаю тоже. Смотреть, как умирают твои родители, легче в первый раз. На десятый — ты перестаёшь кричать. На пятидесятый — просто ждёшь. На шестьдесят первый… хочется выть. Кураму вырывается наружу. Его коготь пронзает Минато и Кушину насквозь. — Ува! — хочу заорать я, проклиная лиса, желая разорвать его на части. Но вместо этого из горла вырывается лишь жалкий младенческий крик. Я бессилен. Снова. Сквозь боль и хаос я слушаю последние наставления отца и матери — и вдруг чувствую: что-то идёт не так. Давление. Тяжесть. Чакра внутри ведёт себя иначе — рвётся, скрежещет, будто пытается разорвать меня изнутри. Минато торопится. Слишком сильно. Нет. Он каким-то образом успевает запечатать в меня полного Кураму. Стоп. Что? Такого не было. Никогда. Ни в одной из прошлых жизней. — КУШИНА! ДАВАЙ! — раздаётся охрипший крик справа. Мой взгляд цепляется за силуэт. И сердце, если бы оно могло, остановилось бы. Стоп… Это что… Мито?! Шок, и без того сковавший меня, становится почти физическим. А затем я чувствую ещё одну чакру. Чужую. Тяжёлую. Вязкую, как глубина океана. Гигантский бык-осьминог ревёт, и пространство будто трескается. Его присутствие не рвёт — оно давит, заставляя захлёбываться изнутри. Цепи моей матери тянут его ко мне. Не рядом. Не возле. Они тянут его прямо внутрь меня. В меня запечатывают Девятихвостого и Восьмихвостого. Да что вообще происходит?! Разве Мито не должна была умереть задолго до моего рождения, передав Кураму Кушине? И кто был тот старик, оборвавший мою шестидесятую жизнь раньше времени? Что за цирк здесь, мать его, творится?! Пока в голове роятся сотни вопросов, Гьюки оказывается полностью запечатан в меня ценой жизни уже трёх человек: Минато, Кушины и Мито — ведь в этой жизни именно она была его Джинчурики. Моё крошечное тело в обоссаных пелёнках орёт и бьётся в истерике. Внутри меня — ярость. Две. Разные. Несовместимые. Два Биджу — Гьюки и Курама бьются о клетку лбами и проклинают человечество всеми возможными матами. Лучше их пока не трогать. Затем появляются Хирузен и отряд АНБУ. Очень вовремя. Ага. Третий подходит, осторожно берёт меня на руки — и замирает, глядя на парад трупов, оставшихся после обряда. Старик чуть попятился назад, после чего и вовсе осел на колени от шока. Я чувствовал как его руки дрожат. Но не от слабости. От ярости. Он прижимает меня к груди слишком крепко, будто боится, что если ослабит хватку — меня тут же отберут. — Бедный мальчик… — выдыхает он. — Тебе придётся пройти через ад из-за этих двух монстров внутри тебя. Он делает паузу, закрывает глаза и вдыхает глубоко. И в этой паузе — решение. — Нет. Я не позволю тебе прожить жизнь сироты-Джинчурики. Данзо больше не сделает из детей оружие. Мне хватило инцидентов с Корнем! А в моей голове тем временем оформляется один-единственный вопрос: «Чё за цирк, блин, здесь происходит?» Хирузен уносит меня с места ритуала молча. АНБУ держатся на расстоянии. Никто не задаёт вопросов. И это правильно — ответы им всё равно не понравились бы. Я чувствую, как его чакра обволакивает меня — осторожно, выверено, будто он боится задеть что-то внутри. И правильно боится. Две массы ярости, запечатанные во мне, ворочаются, толкаются, давят на границы печатей. Курама рычит. Гьюки молчит — и от этого ещё хуже. — Тише… — шепчет Хирузен, сам не зная, к кому именно обращается. Меня уносят не в больницу. И не в приют. Меня уносят домой.

---

Дом Третьего Хокаге пахнет старым деревом, травами и чем-то горьким — лекарствами, бумагой, прожитыми годами. Здесь тихо. Слишком тихо для младенца и слишком честно для шиноби. Он кладёт меня в колыбель, которую, судя по всему, не использовали уже много лет. Пальцы старика задерживаются на краю ткани чуть дольше, чем нужно. — Ты даже не представляешь, во что тебя втянули, — говорит он вполголоса. Я представляю. Слишком хорошо. Ночь проходит без сна. Для нас обоих. Я плачу. Не от голода — от давления. От злости внутри. От того, что две сущности, каждая из которых могла бы стереть деревню, сейчас дерутся за место в моём крошечном теле. Хирузен не зовёт нянек. Не зовёт слуг. Он сидит рядом. Час. Второй. Третий. Когда плач становится хриплым, он берёт меня на руки — неуверенно, как человек, который давно не держал младенцев. — Потерпи, — бормочет он. — Я тоже терплю. Смешно. Шестьдесят одна жизнь — и впервые кто-то говорит это на равных.

---

Дни начинают сливаться. Он кормит меня сам. Неловко. Иногда проливает. Иногда ругается себе под нос, когда я снова начинаю кричать. — Минато справлялся лучше… — бурчит он однажды, вытирая мне подбородок. — Конечно, справлялся. Он был моложе. Я чувствую усталость в его чакре. Не физическую — глубинную. Так устают не от миссий, а от решений, которые нельзя отменить. Иногда он засыпает, сидя рядом с колыбелью. Иногда я просыпаюсь от того, что он всё ещё держит мою руку. Старик боится. Не меня. А того, что со мной сделают другие.

---

Печати он проверяет лично. Каждое утро. Каждый вечер. Я чувствую, как его разум осторожно касается границ — не вторгаясь, не давя. Умно. Любой другой уже был бы разорван ответной реакцией. — Два… — шепчет он однажды. — Два Биджу в одном ребёнке. Данзо бы сошёл с ума от восторга. Его челюсть сжимается. — Поэтому ты останешься здесь. Не «временно». Не «пока». Здесь. --- Я расту медленно. Тело младенца не справляется с тем, что в него впихнули. Бывают ночи, когда я не могу дышать — просто потому, что чакра внутри бурлит слишком сильно. Хирузен тогда садится рядом и начинает говорить. Не заклинания. Не мантры. Истории. Про Первую Великую войну. Про Хашираму — не как бога, а как упрямого идиота с добрым сердцем. Про Мито… и тут его голос всегда становится тише. Я слушаю. Не потому что интересно. А потому что это якорь. Две твари внутри меня злятся. Им не нравится его голос. Им не нравится спокойствие. Значит, он всё делает правильно. --- — Наруто, — говорит он однажды, впервые называя меня по имени. Я открываю глаза. — Ты не оружие, — продолжает он, глядя прямо на меня, будто я уже могу понять. — И я не позволю сделать из тебя монстра. Даже если ради этого мне придётся пойти против всей деревни. Внутри меня что-то шевелится. Не Курама. Не Гьюки. Что-то третье. Может быть… надежда. Чёрт, как же я её ненавижу.