Двойной Джинчурики

Утро в шестьдесят первой жизни начинается непривычно тихо. Я просыпаюсь в колыбели и какое-то время просто лежу, прислушиваясь — не к звукам комнаты, а внутрь себя. Там, где обычно бурлит ненависть, где Курама с первых секунд бодрствования рвётся к границам печати, сейчас… спокойно. Не мирно — нет. Скорее настороженно, как у хищника, который ещё не понял, где оказался. Гьюки ощущается иначе. Его присутствие тяжёлое, фундаментальное, будто во мне поселился камень, опущенный на дно озера. Он не давит и не рвётся. Просто есть. Я перебираю в голове прошлые жизни — все шестьдесят. В большинстве из них утро начиналось с крика, боли или холода. Иногда — с одиночества. Иногда — с пустоты. Сейчас же… я не один. И от этого странно не легче, а тревожнее. Тело, впрочем, быстро напоминает, кто здесь главный. Сначала приходит дискомфорт. Потом — тепло. Потом — запах. О нет. Осознание накрывает резко и унизительно. Я обделался. Причём не «чуть-чуть», а по-настоящему, с размахом, как умеют только младенцы, у которых нет ни стыда, ни контроля, ни права голоса. Внутри меня раздаётся раскатистый, совершенно неподобающий моменту смех. ХА. ХА. ХА. Курама ржёт. Не ехидно — искренне, с наслаждением. Чёртов блохастый клок меха, когда выросту — выпорю! Заберу твою ненависть, обуздаю твою Чакру и на парю с Гьюки выпорю! — Ты. Обделался. — его голос сочится удовольствием. — Вот это сосуд. Вот это уровень. Никто и никогда ещё такого при мне не вытворял! Я захлёбываюсь от вони и собственного бессилия. Тело дёргается, руки машут в воздухе, рот открывается в беззвучном вопле, который через секунду всё-таки прорывается наружу криком. Гьюки молчит долго. Слишком долго. Потом его голос появляется где-то глубоко, тяжёлый и низкий. — Я в шоке. И Курама, хватит ржать! Это младенец в конце-то концов! — прикрикивает Восьмихвостый и я чувствую как он прикладывает лиса кулаком по голове. Хоть что-то хорошее за это утро. И снова тишина. Я ненавижу всё. Запах. Это тело. Ситуацию. Лиса — особенно лиса. Шестьдесят жизней, тысячи смертей, десятки попыток что-то изменить — и всё равно начинаю с лежания в собственных отходах, как беспомощный кусок мяса. Опыт не отменяет физиологию. Сила не отменяет подгузники. Крик выходит сам по себе — злой, сорванный, почти истеричный. Я бы разнёс эту колыбель, если бы мог. Я бы вырвал печати с корнем. Я бы… Шаги. Быстрые. Узнаваемые. Дверь открывается, и в комнату входит Хирузен. Он останавливается на пороге всего на долю секунды — ровно настолько, чтобы понять причину шума. Морщится. Вздыхает. Потом подходит ближе, закатывая рукава халата. — Ну вот… — бормочет он себе под нос. — Доброе утро, значит. Он действует спокойно, без суеты. Снимает грязный подгузник, морщась сильнее, чем следовало бы Третьему Хокаге, аккуратно вытирает, что-то тихо ворчит, словно спорит с самим собой. — Минато, — вздыхает он, — ты мне должен. Сильно должен. Его руки тёплые. Уверенные. Не идеальные — видно, что он не делал этого часто, — но старательные. Ни раздражения, ни брезгливости. Просто забота, в которой нет слов. Когда всё заканчивается, меня укладывают обратно, и я чувствую, как напряжение понемногу спадает. Не исчезает — уходит на дно. Я тяну руку. Неосознанно для него — осознанно для себя. Пальцы цепляются за его бороду и сжимают. Хирузен замирает, потом тихо усмехается. — Вот ты какой… — говорит он мягко. — Значит, нравится? Я дёргаю сильнее, гулю, изображая абсолютную младенческую радость. Маска простая, грубая — но она работает. Я вижу, как его взгляд меняется, как исчезает настороженность, как плечи чуть расслабляются. Пусть думает, что я обычный ребёнок. Пусть так будет дольше. Пока эти мысли успокаивали моё маленькое сердце, в мой рот была бесцеремонно засунута уже заготовленная стариком бутылочка с молоком. — Мхмх! — пробурчал я что-то невнятное и начал насасывать питательную жидкость ртом. Вкус конечно не ахти, рамен старика Тэучи всяко вкуснее, но пока что так. Насыщая свой желудок, я замечаю что рука Хирузена очень венистая и вся в морщинах. Моя вторая рука тянется к его и трогает видимо выпирающие из под сухой кожи костяшки пальцев. Старик лишь поднимает бровь на это и усмехается, смотря на меня своими чёрными, полными мудрости и усталости глазами, а затем тихонько излогает свои мысли. — А ты любопытный, прямо как твой отец. Ох и бед же ты мне принесёшь когда подростёшь. Мы почти заканчиваем кормление, когда воздух в комнате меняется. Я чувствую это первым. Не чакрой — чем-то другим. Давлением. Холодком по спине. Даже Курама замирает, не издавая ни звука и беззвучно скалясь. Гьюки же подготовился меня защищать, давая крупицам своей Чакры сформировать щит вокруг моего тела изнутри. Из тени у стены отделяется фигура. АНБУ. Маска без отличительных знаков, лишь чем-то похожая на кролика. Корень. — Хокаге-сама, — говорит он ровно. — Шимура Данзо просит аудиенции. Срочно. Хирузен не отвечает сразу. Его пальцы чуть сжимаются на бутылочке. — Я понял, — наконец говорит он. — Передай, что встреча будет через несколько часов. В резиденции. АНБУ исчезает так же внезапно, как появился. Я смотрю на потолок и думаю только одно: плохо. Очень плохо. Этот человек не появляется просто так. Ни в одной из прошлых жизней его визиты не заканчивались ничем хорошим. Спустя несколько часов мы уже в резиденции Хокаге. Хирузен не оставляет меня — просто потому, что оставить не с кем. Я снова в колыбели, стоящей у стены зала. Двери открываются. Данзо входит медленно, опираясь на трость, как человек, которому некуда спешить. Его взгляд сразу падает на меня. Не задерживается — изучает. — Ты привёл ребёнка на официальный разговор, — говорит он спокойно. — Сентиментально. — Это не разговор для чужих ушей, — отвечает Хирузен так же спокойно. — Но и не для твоих людей. Данзо усмехается уголком рта. — Тогда перейдём к сути. Этот ребёнок… опасен. Два Биджу. Такой сосуд — это оружие, которого мир ещё не видел. — Это ребёнок, — жёстко отвечает Хирузен. — И он под моей защитой. — Под твоей опекой, — поправляет Данзо. — Временно. Пока ты способен принимать решения. Тишина сгущается. — Ты предлагаешь забрать его, — говорит Хирузен. — Сделать частью Корня. — Я предлагаю обезопасить деревню, — холодно отвечает Данзо. — Ты думаешь сердцем. Я — логикой. Хирузен медленно поднимается. — Логика без человечности — это не защита. Это путь к катастрофе. И я не позволю тебе повторить старые ошибки. — Ты слишком мягок, — бросает Данзо. — И однажды это нас погубит. — Возможно, — соглашается Хирузен. — Но не сегодня. Он поворачивается спиной к Данзо — жест, который можно позволить себе только победив. — Этот ребёнок останется со мной. Это приказ. Данзо смотрит долго. Потом кивает. — Тогда посмотрим, кто из нас прав. Он уходит. Я лежу в колыбели и молчу. Внутри меня снова шевелится тревога. Это была победа. Да. Но не конец.

---

Мы с Хирузеном возвращаемся домой. Улица перед домом почти пуста, но я замечаю, как в окна соседних домов мелькают любопытные взгляды, а несколько людей тихо шепчутся, едва слышно переговариваясь друг с другом. — Это… Наруто? — слышу чей-то нервный шёпот, и сразу понимаю: слухи о странном младенце уже начали распространяться. — Дважды Биджу… — тихо вторит кто-то другой, и я чувствую, как лёгкий холодок проходит по спине. Даже здесь, в укромной части Конохи, моя жизнь уже под наблюдением. Внутри дома всё тихо. Хирузен ставит меня в колыбель у окна, тихо проветривает комнату и сидит рядом, глядя на меня с вниманием, но не вмешиваясь. Он доверяет мне пространство, словно понимая, что я слишком чувствителен, чтобы вмешиваться в происходящее. Я лежу, стараясь быть тихим, но каждый звук в доме кажется громче, чем обычно. И тут начинается разговор, который я слышу впервые, но который чувствовал с самого утра — голос Курамы, низкий и уверенный, будто он оценивает меня сквозь стены тела. — Послушай, — начинает он, — этот младенец… другой. Сила его… Потенциал огромен. Он несёт нас двоих одновременно, и печати держатся лучше, чем я ожидал. Ещё немного — и мы почувствуем границы, которых раньше не было. — Я знаю, — отвечает Гьюки, тяжело и медленно, — но это младенец. Он не понимает, что происходит, и любая наша активность может ему навредить. Всё нужно делать осторожно. Я не хочу повторять прошлые ошибки. Я лежу, затаив дыхание. Они говорят обо мне, как будто я не существую, но каждое слово проникает внутрь и заставляет сердце колотиться сильнее. Потенциал… огромен… но рискованно. Это звучит одновременно пугающе и странно вдохновляюще. — И всё же… — Курама делает паузу, — если он сможет освоить себя раньше, чем мы ожидаем… это изменит всё. Даже для нас. Глубокий вздох Гьюки раздаётся где-то внутри, тяжёлый и медленный: — Согласен. Но пока что он ребёнок. Мы должны подождать. И наблюдать. Я закрываю глаза на мгновение. «Наблюдать», — шепчу я себе. Внутри это звучит как приговор. Я один в этом мире, а они… они сила, которой не остановить. Я чувствую их взгляд на себе, даже если они меня не видят. Сквозь окно слышится тихий звук шагов на улице. Люди по-прежнему шепчутся, их голоса смешиваются с дуновением ветра. «Дважды Биджу… опасный младенец…» — эти слова звучат как эхо, как напоминание о том, что мир вокруг меня уже реагирует, даже если я слишком мал, чтобы понять его полностью. И тогда я решаю: буду наблюдать и подстраиваться, как всегда. Шестьдесят жизней научили меня этому. Я ребёнок, но я также тот, кто видит больше, чем должен. И пока никто не знает, что я знаю, — это моя сила.

Следующий День, Дом Хирузена, Детская Комната

— Увааа! — раздаётся мой утренний крик. Не из-за боли, не из-за вновь испачканного памперса, а от голода, который давит уже час! Где моё молоко, где этот старик?! Я лежу в мокром подгузнике, урча животом под смех Курамы. Хорошо хоть Гьюки молчит и не подначивает, как этот лис. — Старик, да ты шутишь! — раздаётся встревоженный голос из-за двери. — Ты слишком стар для того, чтобы быть отцом. Доверь эту задачу мне! Слышится, как Асума заглядывает внутрь. Я понимаю: сын Третьего первым заметил мою ситуацию и прибежал, как только смог. И честно… мне он кажется лучшей опцией. Хирузен уже не тот, что раньше; почти семьдесят лет на плечах. — Возможно, ты прав, — отвечает хриплый голос старика. — "Дедушка" действительно лучше подойдёт моему облику. Но ты уверен, что это хорошая идея, Асума? — Однозначно, старик. Парень привыкнет ко мне. Я тебя уверяю. Я лежу и смотрю на Хирузена, который тихо наблюдает за нашей перепалкой. Его глаза полны терпения, но лёгкая улыбка выдаёт, что он доверяет мне и этим людям вокруг. Неплохое начало, если сравнивать с предыдущими шестьюдесятью жизнями. Появился «отец» рядом. Мир реагирует, но я готов к нему. И теперь я точно знаю: буду наблюдать, учиться и подстраиваться — как всегда.