Последнее желание

Итэр включил ноутбук, чтобы заглушить навязчивые мысли. Он зашел на сайт и без колебаний нажал на новую серию "Ван Писа". Это был его ритуал, его маленькое, регулярное счастье, растянутое на годы. Любимые персонажи, бесконечное плавание к мечте, чувство товарищества, которое не меркло никогда. Он смотрел, улыбаясь знакомым шуткам, замирая в напряженных моментах. А потом, ближе к финалу серии, его накрыло. Он не доживет до конца. Не узнает, найдут ли они Ван Пис, станет ли Луффи Королем пиратов. Эта история, которая была с ним больше половины жизни, продолжится без него. Мысль была не трагичной, а просто… странной. Горько-забавной. Как будто он выходил из кинотеатра за полчаса до финальных титров. Но даже этот грустный юмор не мог вытеснить из головы другой навязчивый образ. Сяо. Надоедливый, со своими дурацкими сообщениями и неловкой, но настойчивой заботой. Хмурый, вечно с серьезным, почти невыразительным лицом. Однако притягательный. Даже очень. Итэр приостановил аниме и откинулся на спинку кресла, глядя в потолок. Он признавал это с холодной, беспощасной честностью: он сам отталкивает Сяо. И оттолкнет Кадзуху с Венти. Да и весь мир, в общем-то. Он ведет себя как колючий, озлобленный ёж, потому что… потому что умирает. Если бы не болезнь, если бы у него впереди были годы, он бы вел себя совсем иначе. Может, даже рискнул бы улыбнуться в кофейне. Спросил бы, как у Сяо дела на работе. Повеселился бы вчера с Кадзухой. Он бы позволил себе это слабое, хрупкое любопытство к другому человеку, которое уже давно превратилось в запретный, слишком болезненный плод. Но зачем? Зачем пускать кого-то в свою жизнь, которая вот-вот оборвется? Это жестоко по отношению к себе — привыкнуть, а потом потерять. И жестоко по отношению к ним — оставить после себя дыру, привязанность к призраку. Он снова посмотрел на замерший кадр: команда смеется на палубе своего корабля, солнце, бескрайний океан. "Свобода", — думал он. У Луффи она была в мечте и в приключениях. У него, Итэра, могла быть только в одном — в том, чтобы отпустить. Отпустить будущее, которое не состоится. Отпустить людей, которые пытаются приблизиться. Но Сяо, кажется, не собирался быть отпущенным. Он просто вломился, как тихий шторм, оставил ключи, прислал сообщение, наладил извинения соседей. Итэр вздохнул и вновь запустил аниме. Пираты продолжали свой путь. И противоречие внутри него росло: инстинкт самосохранения боролся с крошечным, упрямым желанием — прожить этот последний месяц не просто в ожидании конца, а хоть немного… по-настоящему. Просмотр аниме немного отвлек, но не заглушил внутреннюю тревогу. Желудок снова напомнил о себе. Итэр потянулся, встал с кресла и направился к холодильнику, думая, стоит ли разогреть вчерашние пельмени или просто сделать бутерброд. Он сделал три шага. Первый — резкая, колющая боль под левой лопаткой, как будто вонзили раскаленный нож. Второй — волна тошноты и леденящего холода, разлившаяся по всему телу. Третий — он рухнул на колени, схватившись за грудь. Воздух перестал поступать в легкие. Сердце не билось — оно трепыхалоcь в грудной клетке, как раненая птица, ударяясь о ребра в панике. Лекарство. Мысль пронзила его, как молния. Он забыл. С утра, после пробуждения в чужой квартире, после всей этой суеты с ключами и прогулкой, он забыл выпить свою утреннюю таблетку. Тело покрылось холодным, липким потом. В глазах потемнело, звуки мира стали глухими и отдаленными. Он попытался ползти. Аптечка в спальне. Слишком далеко. Он умирает. Сейчас. Вот так вот, на полу на кухне, в одиночестве. Слова Дотторе эхом отозвались в сознании: "Счет пошел на дни, Итэр." Нет. Не сейчас. Не так глупо. Из последних сил, дрожащей, не слушающейся рукой он полез в карман джинсов. Он вытащил телефон, экран расплывался перед глазами. Мозг, цепляясь за последнюю соломинку, выдал единственный логичный вариант. Единственный, кто знал о его состоянии и был недалеко. Он тыкал пальцем в контакты, едва видя буквы. Нашел Сяо. Нажал вызов. Пошли гудки. Один. Два. Он прижал трубку к уху, пытаясь что-то сказать, но из горла вырывался только хриплый, бессильный звук. – Алло? – прозвучал в трубке ровный, слегка вопросительный голос. Фоном слышалось шипение кофемашины. Итэр попытался вдохнуть, чтобы выкрикнуть "помоги", но свет окончательно поплыл. Телефон выскользнул из пальцев и с глухим стуком упал на линолеум. Последнее, что он услышал, прежде чем сознание уплыло в черную, беззвучную пустоту, был голос из динамика, уже не спокойный, а резкий, напряженный: "Итэр? Итэр! Где ты? Дома? Держись!" А потом — только нарастающий гул в ушах и невыносимая, разрывающая грудь тяжесть. Сознание вернулось медленно, будто поднимаясь со дна глубокого, темного колодца. Сначала Итэр почувствовал тяжесть в веках, потом — привычную, тупую боль в груди, но уже не острую, а скорее фоновую, усталую. Он почувствовал мягкость дивана под собой и тепло одеяла. Он открыл глаза. Потолок. Его потолок. Но свет в комнате был не утренний, а теплый, янтарный — предзакатный. Он лежал на своем диване. Медленно повернув голову, он увидел его. Сяо сидел в старом кресле напротив, поджав под себя ноги и обхватив колени руками. Он смотрел в пустоту, в окно, за которым горело небо. Его лицо было странно бледным, даже больше обычного, а во взгляде, обычно таком отстраненном, была какая-то глубокая, застывшая усталость. Он казался не просто серьезным, а… опустошенным. Увидев, что Итэр открыл глаза, Сяо вздрогнул всем телом, как от электрического разряда. Его пальцы впились в джинсы. Но он не бросился к нему, не засыпал вопросами. Он просто медленно перевел на него свой взгляд. И в этом взгляде было все: и напряжение пережитого кошмара, и облегчение, и то самое непонятное, глухое несогласие с происходящим. Итэр попытался сесть, опираясь на локоть. Голова закружилась, но он удержался. – Ты… – его голос был хриплым, чужим. – Как ты… сюда попал? – У Кадзухи были ключи от твоей квартиры. От прошлых хозяев. Он отдал мне, – тихо объяснил Сяо. Его голос звучал приглушенно, безжизненно. – Я услышал, как ты уронил телефон. Позвонил в скорую и прибежал сюда. Скорая… они сделали укол. Сказали, ты придешь в себя. Итэр кивнул, глотая воздух. Он все помнил. Панику, черноту, его голос в трубке. "Держись". Этот голос, наверное, и был той нитью, за которую он ухватился. Тишина повисла снова, но на этот раз она была другой. Насыщенной невысказанным. Итэр смотрел на Сяо, на его бледное, замершее лицо, и внутри все перевернулось. Это была даже не жалость. Это было что-то гораздо более сложное и тяжелое. – Зачем? – выдохнул Итэр, и в этом одном слове был весь его страх, все непонимание. – Зачем ты все это делаешь? Ключи, сообщения, эта… опека? Мы не друзья. Мы даже не знакомы толком. Так зачем? Сяо закрыл глаза на секунду, словно вопрос причинил ему физическую боль. Когда он открыл их снова, в них не было ни злости, ни раздражения. Только та же глубокая, беспросветная искренность. – Не знаю, – сказал он просто, честно, глядя прямо на Итэра. – Не знаю. Этот ответ обезоружил сильнее любого логичного объяснения. Потому что он был правдивым. Потому что в нем не было ни расчета, ни долга, ни даже особой симпатии. Было только это — необъяснимое, упрямое действие против течения, против логики, против самой неизбежности. Итэр откинулся на подушку, чувствуя, как глаза наливаются предательской влагой. Он отвернулся к стене. – Идиот, – прошептал он в ткань дивана, но в голосе не было злости. Была только усталость и эта непрошенная, опасная теплота, которая разливалась по груди, смешиваясь с болью. Сяо не ответил. Он просто сидел в кресле, обняв колени, и смотрел в окно на умирающий день, охраняя тишину, которая теперь принадлежала им обоим. Он не знал, зачем. Но он был здесь. И этого, казалось, в данный момент было достаточно. Итэр лежал, глядя в потолок, пока волна странной слабости и признательности не отступила. Он снова повернулся к Сяо и указал подбородком на стул, где все еще лежал тот самый серый джемпер. – Забирай свою одежду. Надоела уже. Сяо медленно перевел взгляд на джемпер, потом обратно на Итэра. – Не нужно. У меня есть еще. Носи, если хочешь. Это было сказано так просто, как будто речь шла о взятой на время ручке. Итэр сжал губы. Аргументы кончились. Вместо этого его взгляд скользнул по своей квартире – по слою пыли на полках, по пустым упаковкам от еды на столе, по обшарпанным стенам. Сяо, следуя его взгляду, тоже осмотрелся. Его лицо не выразило ни отвращения, ни жалости. Только констатацию факта. – Переезжай ко мне, – сказал он ровно, как будто предлагал чай. Итэр фыркнул, и этот звук сорвался в сухой, болезненный кашель. – Ты слышишь себя? Мы знакомы… два дня. Два! Ты меня из жалости к себе приютил на одну ночь, и теперь хочешь взять на ПМЖ? Ты ненормальный. – Это неважно, – отрезал Сяо. Его золотые глаза загорелись тем самым упрямством, которое Итэр уже начал узнавать. – Здесь ты один. Там – нет. – Почему это так важно для тебя?! – голос Итэра сорвался, в нем прозвучала вся накопленная за два дня беспомощность и злость. – Что тебе от меня надо? Тишина в комнате сгустилась, стала плотной, как смола. Сяо опустил голову, его пальцы снова вцепились в ткань джинс. Он долго молчал, будто борясь с собой. – Я не забывал тебя, – наконец прозвучали слова, тихие, но отчеканенные. Он поднял взгляд. – В тот день на лестнице. Когда мы впервые встретились. Я узнал тебя сразу. По ощущениям это было все равно, что удар. Итэр почувствовал, как земля уходит из-под ног, хотя лежал неподвижно. – Что? – прошептал он. – Я помнил. Всегда помнил. Просто сказал, что нет, – Сяо говорил, глядя мимо него, в какую-то точку на стене, как будто признавался не ему, а самому себе. – Потому что видел, как ты сжался. Как будто ждал, что тебя забудут. И я… подыграл. Итэр сглотнул ком в горле. Горькая усмешка исказила его губы. – Лучше бы и правда забыл. Сяо резко дернул головой, и в его глазах впервые вспыхнуло что-то живое и острое – не гнев, а протест. – Таких не забывают, – пробормотал он, почти неразборчиво, но каждое слово было как удар молотка. – Падают посреди урока. Не кричат, не плачут. Просто тихо… гаснут. А потом исчезают навсегда. И тогда память, которую Итэр задвигал в самый дальний угол сознания, хлынула на него лавиной. Не обморок. А то, что было до. За день до приступа. Глупое, детское, пылающее от стыда и надежды сердце. Он написал записку. Короткую, в четыре слова, на клочке тетрадного листа. "Ты мне нравишься. Итэр". Хотел незаметно сунуть в учебник Сяо, который тот всегда оставлял на парте. Но его увидели. Кто-то, чье имя Итэр не помнит, выхватил записку и прочитал вслух на весь класс. Хохот. Удивленные, а потом насмешливые взгляды одноклассников. И самое главное – взгляд самого Сяо. Не злой, не насмешливый. Просто… пустой. Безразличный. Он даже бровью не повел, просто развернулся и ушел из класса, оставив Итэра в эпицентре унижения. А на следующий день, на биологии, когда учительница громко спросила что-то о строении сердца, у Итэра в груди что-то оборвалось, и мир поглотила чернота. Это был его первый приступ. Итэр закрыл глаза, чувствуя, как по щекам катятся горячие, предательские слезы. Все эти годы он думал, что та травма была только его. Оказалось, свидетель был. И он помнил. – Зачем ты тогда… – он не мог договорить. Зачем ты тогда проигнорировал записку? Зачем сделал вид, что не заметил? Сяо встал, подошел к окну, спиной к Итэру. – Я тогда не умел… принимать ничего подобного, – его голос был приглушен стеклом. – Ни внимания, ни… чувств. Боялся их. Все, что казалось слабостью, – отвергал. Даже если это была не слабость. – Он обернулся, и его лицо было искажено редкой, подлинной болью. – Я не знал, что из-за этого ты… что с тобой такое. Если бы знал… Он не закончил. Но Итэр понял. Этот груз вины, эта странная, гипертрофированная ответственность, которая заставила Сяо ворваться в его жизнь сейчас – все это родом оттуда. Из той самой пустоты в его взгляде много лет назад. Итэр лежал и тихо плакал, беззвучно, чувствуя, как зажимаемая годами рана наконец вскрылась, и из нее вытекает не только горечь, но и какое-то невероятное облегчение. Его не забыли. Его помнили. И тот, кто помнил, теперь стоял у его окна, предлагая нелепое, невозможное убежище, пытаясь исправить ошибку, которую совершил, будучи глупым, испуганным мальчишкой. – Идиот, – снова прошептал Итэр, но на этот раз в его голосе не было ни капли злости. Только бесконечная усталость и что-то еще, очень хрупкое, что только что родилось в груди, рядом с умирающим сердцем.