Последнее желание

Итэр закрыл лицо ладонями, пытаясь спрятаться от мира, от этого признания, от самого себя. Слезы текли сквозь пальцы. Он не хотел этого. Не хотел этих оживших чувств, этой боли из прошлого, которая оказалась такой свежей. Не хотел видеть, как Сяо, всегда такой незыблемый, стоит у окна и его плечи мелко, почти незаметно трясутся. Тишина давила, наполненная невысказанным горем двух людей, разделенных годами, но внезапно столкнувшихся с общей раной. – Мне осталось не больше месяца, – прозвучал его голос из-за ладоней, хриплый и окончательный. Он сказал это, чтобы убить все. Чтобы прекратить этот нелепый спектакль. Чтобы Сяо наконец-то понял и ушел. За спиной раздался резкий, прерывитый звук — Сяо резко обернулся, и его локоть задел подоконник. Итэр отнял руки от лица и увидел его. Всегда бледный, Сяо теперь казался абсолютно бескровным. Его глаза были неестественно широко открыты, в них бушевал настоящий шторм — шок, ужас, отрицание. Он пошатнулся, как будто его физически ударили в грудь. – Что? – вырвалось у него, больше похожее на стон. – Месяц? Но… как… Потом что-то в нем надломилось. Он сделал шаг к дивану, его руки беспомощно сжались в воздухе. – Прости, – выдохнул он, и голос его был разбитым, чужим. – Прости меня, Итэр. За все. За ту записку, за то, что тогда… Если бы я… – Прекрати! – Итэр резко сел, стиснув зубы от внезапной вспышки боли. – Ты ни в чем не виноват! Это случилось бы в любом случае. Болезнь. Она была всегда. Твоя записка, этот позор… это просто совпадение. Ты не виноват. Но Сяо, казалось, не слышал. Он стоял, опустив голову, и его всего продолжало трясти от подавленных рыданий или просто от шока. Итэр видел, как он борется с собой, и это зрелище было невыносимым. – Сяо, слушай, – сказал Итэр, уже почти спокойно. Он вытер лицо рукавом джемпера. – Я… я боюсь. Боюсь начинать что-либо. Знакомиться, сближаться… тем более… что-то большее. Зачем, если через месяц все закончится? Это жестоко. По отношению ко мне. И к тебе. Я не хочу причинять тебе боль. Сяо медленно поднял на него взгляд. Его глаза были красными, но сухими. Он кивнул, один раз, коротко и буднично. – Понимаю, – сказал он тихо, и в его голосе снова появилась та самая отстраненность, но теперь она казалась натянутой, как струна. И вот тут Итэра накрыла новая, бешеная волна ярости. Она была ярче, острее страха. Он вскочил на ноги, шатаясь, и подошел к Сяо вплотную. – "Понимаю"? – зашипел он. – И это все? Ты так легко сдаешься? Ты вломился в мою жизнь, таскал меня к себе, ключи оставлял, соседей усмирял, как какой-то… опекун! А теперь, когда я говорю тебе правду, ты просто "понимаешь" и отступаешь? Я конечно все понимаю, но это капец обидно! Его крик повис в воздухе. Он задыхался, сердце колотилось, угрожая новым приступом, но ему было все равно. Сяо смотрел на него, и в его глазах что-то менялось. Шок и вина отступали, уступая место чему-то темному, сложному и невероятно упрямому. То, что Итэр принял за капитуляцию, было просто секундной оцепенелостью от удара. – Я не сдаюсь, – проговорил Сяо, и его голос снова обрел железную твердость. – Я принимаю твой выбор. Если ты говоришь "нет" — это значит "нет". Давить на тебя сейчас… это было бы еще хуже. – Он сделал шаг вперед, заставляя Итэра отступить. – Но я не ухожу. Понял? Я не уйду. Даже если ты будешь кричать и ненавидеть меня. Ты сказал мне правду. А я говорю тебе свою: я остаюсь. До конца. Он говорил это не как клятву, а как простой, непреложный факт. Как прогноз погоды. И в этой ужасающей, безумной простоте было что-то, что сломало последнюю защиту Итэра. Он не хотел жалости. Не хотел сожалений о прошлом. И уж точно не хотел начинать то, что обречено. Но Сяо не предлагал ему ни того, ни другого, ни третьего. Он предлагал только свое присутствие. Упрямое, молчаливое, нелогичное. Присутствие человека, который не сдался. Даже когда ему сказали, что битва проиграна. Итэр снова почувствовал слабость в ногах. Он отступил и сел на край дивана, опустив голову. – Ты сумасшедший, – прошептал он, но в его голосе уже не было гнева. – Возможно, – согласился Сяо, не двигаясь с места. Он стоял, как страж, на пороге его одиночества, и, кажется, уже ничто не могло его сдвинуть. Слова Сяо повисли в воздухе, тяжелые и неоспоримые, как обет. Они не звучали романтично. Они звучали как приговор. Или как спасение. Итэр уже не мог отличить одно от другого. Он сидел, сгорбившись, и чувствовал, как стены его сопротивления, возведенные из страха и отчаяния, рушатся одна за другой. Под ними не осталось ничего, кроме усталости и оголенных нервов. И чего-то еще. Хрупкого, теплого, что билось в такт его больному сердцу, вопреки всему. Он поднял голову. Сяо стоял все там же, в лучах закатного солнца, превращаясь в силуэт. Его лицо было скрыто в тени, но осанка выдавала ту же непреклонную готовность. Итэр глубоко вздохнул, как будто делал это впервые за много лет. Потом медленно, неуверенно поднялся и сделал шаг. Еще один. Он подошел к Сяо и, почти не осознавая своих действий, положил руку ему на плечо. Мускулы под тонкой тканью футболки были напряжены, как струны. Сяо вздрогнул от прикосновения, но не отстранился. Итэр заглянул ему в лицо, пытаясь разглядеть в полумраке что-то, кроме привычной сдержанности. Он видел боль. Видел упрямство. Видел ту самую глубину, которая притягивала и пугала. – Сяо, – тихо сказал Итэр, и его голос звучал непривычно ясно, без тени истерики или злости. – Я хочу понять. Что ты… что ты чувствуешь? Ко мне? Сейчас. Не из-за вины за школьную записку. Не из жалости к умирающему. А… просто. Он боялся ответа. Боялся услышать "не знаю" снова. Боялся услышать что-то определенное. Но спросить было необходимо. Потому что если идти в эту тьму, то нужно хотя бы знать, за чью руку ты держишься. Сяо закрыл глаза. Казалось, он ищет слова в самом себе, в том тихом, упорядоченном месте, где жил его покой. Когда он открыл их снова, его взгляд был устремлен куда-то вглубь, мимо Итэра. – Я чувствую ответственность, – начал он медленно, и каждое слово было будто вывернуто наружу. – Но не ту, из-за школы. Другую. Как будто… ты важный предмет, который оставили без присмотра на краю стола. И он вот-вот упадет и разобьется. И никто, кроме меня, этого не видит. Или не хочет видеть. Он помолчал, собираясь с мыслями. – Я чувствую раздражение. Когда ты отталкиваешь помощь. Когда делаешь вид, что тебе все равно. Я чувствую… тишину. Рядом с тобой. Не пустую. А такую, в которой не нужно шуметь, чтобы что-то доказать. И я чувствую страх, – его голос дрогнул, почти неуловимо. – Не за тебя. А от того, что ты… что ты напоминаешь мне, что все может оборваться. В любой момент. Без предупреждения. И с этим ничего нельзя поделать. Он наконец посмотрел прямо на Итэра, и в его золотых глазах было что-то бесконечно уязвимое и честное. Рука Итэра на плече Сяо дрожала. Слова — "ответственность", "страх", "признание" — висели в воздухе, честные и тяжелые. Но Итэру нужно было больше. Не анализ, не диагноз. Ему нужна была точка опоры в этом падении. Последняя ясность. Он сжал плечо Сяо чуть сильнее, чувствуя под пальцами твердую кость и напряжение мышц. – Скажи "это", – попросил Итэр, и его голос был тихим, ровным. – Просто скажи. Три слова. Или… или скажи, что это не так. Скажи, что ошибаюсь. Но скажи прямо. Он просил не клятвы. Он просил назвать вещи своими именами. Вскрыть эту сложную, болезненную путаницу чувств и вытащить из нее самое простое, самое страшное и самое человечное. Сяо замер. Он отвернулся, его дыхание стало неровным, прерывистым. Видно было, как он борется с собой, как будто слова, которые он всегда держал за семью замками, рвутся наружу против его воли. Он сжал кулаки, его плечи напряглись под рукой Итэра. Тишина длилась вечность. Потом он обернулся. Его глаза в полумраке блестели влагой, которую он, казалось, не в силах был сдержать. Он смотрел прямо на Итэра, не отводя взгляда, и в этом взгляде была вся его боль и вся его странная, необъяснимая преданность. И тогда, почти беззвучно, на грани шепота, который был слышен только потому, что в комнате стояла абсолютная тишина, он выдохнул: – Ты мне нравишься... Три слова. Простых. Неуклюжих. Не вписывающихся ни в какие его логические схемы, ни в его отстраненность, ни в его страх. Но они были сказаны. И в них не было ни пафоса, ни красоты. Была только голая, беззащитная правда. Все стены, вся защита, вся гордость и страх внутри Итэра рухнули в одно мгновение. Он ахнул, как будто его ударили в самое сердце, и в этот раз боль была не физической, а чем-то таким огромным и светлым, что ее невозможно было выдержать. Слезы хлынули из его глаз безо всякого звука. Он не думал, не анализировал. Он просто шагнул вперед и обнял Сяо. Обнял его так сильно, как только позволяло его больное, слабое тело, уткнувшись лицом в его плечо, в ту самую ткань футболки, которая пахла теперь для него не просто чистотой, а домом и спасением. Сяо на мгновение застыл, ошеломленный, его руки повисли в воздухе. А потом — медленно, неуверенно — они обняли Итэра в ответ. Сначала осторожно, будто боясь сломать, а потом крепче, увереннее. Он прижал его к себе, опустив голову ему на плечо, и его собственное тело наконец перестало дрожать, найдя опору в этом объятии.