Последнее желание

Утро было тихим. Первые лучи солнца, розовые и золотые, пробивались сквозь жалюзи. Сяо проснулся первым. Он лежал, не шевелясь, боясь спугнуть идиллию, и смотрел на Итэра. Тот спал, прижавшись к нему, с едва заметной улыбкой на губах. Он был так красив в этом умиротворении, что у Сяо в груди распустилось острое, почти болезненное счастье. Он наклонился и нежно поцеловал его в лоб. Губы коснулись теплой кожи. Итэр пошевелился. Его длинные ресницы дрогнули, потом медленно поднялись, открывая сонные, но ясные глаза. Он улыбнулся уже по-настоящему, увидев Сяо, потянулся и сам поцеловал его в ответ — в губы, тепло, немного лениво. – Доброе утро, – прошептал он. – Доброе, – выдохнул Сяо, чувствуя, как камень упал с души. Итэр привстал на локте, потянулся, и его лицо озарилось легким удивлением. – Сяо… я… я чувствую себя странно. Странно хорошо. Как давно не было. Грудь не болит. Дышется… легко. Сяо прислушался. Да, дыхание Итэра было глубоким и ровным, без привычного свиста на вдохе. Он приложил ладонь к его груди, чувствуя под пальцами спокойные, уверенные удары. Не частые, не сбивчивые, а ровные. Настороженная, бешеная надежда, которую он боялся выпустить на волю, начала биться в его груди. Два дня они провели у моря, но теперь уже не как в последнем путешествии, а с новым, осторожным чувством. Итэр гулял по берегу дольше, смеялся громче, цвет вернулся к его щекам. Даже Венти заметил: "Пшеничка, да ты прям расцвел!". На третий день Сяо не выдержал. Он позвонил Чжун Ли, и тот, не задавая лишних вопросов, организовал срочную консультацию в лучшей кардиологической клинике. Обследование было тщательным и долгим. Сяо ждал в коридоре, стиснув кулаки до боли, боясь поверить даже в тень возможности. Наконец, вышел пожилой, усталый на вид профессор. – Феноменально, – сказал он, качая головой и глядя на свежие снимки и графики. – Мы не можем это объяснить. Дилатация камер сердца… уменьшилась. Фракция выброса выросла до пограничных, но допустимых значений. Воспалительный процесс, судя по анализам, почти сошел на нет. Это… невероятно. Как будто его организм получил мощнейший стимул к восстановлению. Покой, позитивный стресс, изменение обстановки… плюс, возможно, ошибка в первоначальной, слишком пессимистичной оценке. – Он посмотрел на Сяо и Итэра, который сидел, бледный, но с горящими глазами. – Ваше состояние стабилизировалось. И более чем достаточно для того, чтобы встать в лист ожидания на трансплантацию. Более того, учитывая улучшение, шансы на успешное приживление донорского органа сейчас максимально высоки. Мир поплыл перед глазами Сяо. Он услышал, как Итэр резко вдохнул. – Но… лист ожидания… это годы, – прошептал Итэр. – Не обязательно, – раздался спокойный, бархатный голос с порога. В кабинет вошел Чжун Ли. Он кивнул профессору и подошел к ним. – Если речь идет о финансировании и организации поиска донора в приоритетном международном регистре, – сказал он, глядя прямо на Итэра, – то это вопрос решаемый. И не такой длительный. – Он положил руку на плечо Сяо. – У тебя, сын, наконец-то появилось будущее, которое стоит защитить. И мы его защитим. Итэр смотрел то на Сяо, то на Чжун Ли, и слезы текли по его лицу, но это были слезы другого рода. Не от отчаяния, а от шквала невероятной, ослепляющей надежды. Они вышли из клиники, держась за руки. Солнце светило по-настоящему, по-новому. У них не было гарантий. Операция была сложной, рискованной, поиск донора — непредсказуемым. Но у них появилось то, чего не было раньше — время. И шанс. Не месяц, а годы. Возможно, целая жизнь. Сяо остановился, повернулся к Итэру и крепко обнял его, прижавшись лицом к его волосам. – Теперь все будет хорошо, — сказал он. Итэр кивнул, не в силах вымолвить слово, просто держась за него. Прошел год. Солнце снова светило на веранде дома у моря, но теперь его свет не был окрашен горечью скорого прощания. Он был просто теплым и летним. Итэр, загорелый и с живыми огоньками в глазах, которые уже не гасила постоянная усталость, помогал Люмин накрывать на стол для большого воскресного обеда. На его запястье по-прежнему блестел тот самый золотой браслет — теперь уже скорее талисман, чем памятка. Шрам от операции был бледным, едва заметным. Его сложно увидеть, если не вглядываться намеренно. Сяо стоял у мангала рядом с Тартальей, который с важным видом инструктировал его по поводу прожарки стейков. Сяо слушал с обычной для себя серьезностью, но на его лице давно поселилось выражение спокойного, глубокого удовлетворения. Его мир, когда-то такой строгий и тихий, теперь был наполнен смехом, небольшим, управляемым хаосом и — главное — будущим. На лужайке Венти с азартом играл с двумя подросшими котами — рыжим Мими и черным Бесёнком Куникудзуши. Кадзуха наблюдал за ними, улыбаясь, а рядом, в шезлонге, полулежал сам Куникудзуши. Он все еще был худым и немного угрюмым, но теперь его угрюмость была скорее декоративной. Рядом с ним на столике лежала книга и пустая тарелка от завтрака. Его сердце, благодаря своевременному, вынужденному лечению и, как он это называл, "тирании Казухи", стабилизировалось. Он не стал образцом хорошего здоровья, но шанс на долгую жизнь получил. – Итэр! – позвал Сяо, ловко переворачивая стейк. – Все в порядке? – Все прекрасно! – крикнул в ответ Итэр, и в его голосе не было и тени былой одышки. Они жили душа в душу. Не без бытовых споров, не без моментов, когда старые страхи накатывали на Итэра, а Сяо становился гиперопекающим. Но это была жизнь. Полная, шумная, настоящая. Они часто приезжали сюда, к морю, которое теперь ассоциировалось не с концом, а с отдыхом. Ездили в горы, ходили в походы, просто гуляли по городу, держась за руки, — и все это было не спешкой украсть последние мгновения, а неторопливым, радостным проживанием обычных дней. Впереди у них была целая жизнь. Со своими трудностями, радостями, открытиями. Но они знали, что пройдут через все вместе. Как и их странная, шумная, безумно дорогая друг другу семья, которая собралась сейчас здесь, на берегу, под крики чаек и смех Венти, пытающегося удержать двух резвящихся котят. Конец.