Последнее желание

Утро было тихим. Первые лучи солнца, розовые и золотые, пробивались сквозь жалюзи, рисуя на стене и на их сплетенных телах полосатые тени. Сяо проснулся первым. Он лежал на боку, и Итэр был прижат к нему, его голова покоилась на его руке. Сяо не шевелился, не желая нарушать этот покой. Он просто лежал и смотрел. Смотрел на свет, играющий в светлых, растрепанных волосах Итэра. На его ресницы, отбрасывающие крошечные тени на бледные щеки. На губы, которые даже во сне были слегка приоткрыты, и на них играла едва заметная, но совершенно безмятежная улыбка. Он был очень красивым. Не хрупким или больным, а просто красивым. Спокойным. Умиротворенным. В груди у Сяо распускалось странное, почти болезненное чувство счастья. Такого полного, такого абсолютного, какого он никогда не знал. Они были здесь, вместе, в безопасности. Море шумело за окном, и весь мир, со всеми его бедами, остался где-то далеко. В эту секунду ему казалось, что так может продолжаться вечно. Не в силах сдержаться, он наклонился и легонько, почти неслышно, поцеловал Итэра в лоб, в то место, где начинались его волосы. Его губы коснулись кожи. И Сяо замер. Кожа была не теплой, как должна быть у спящего. Она была прохладной. Не ледяной, не мертвенно-холодной, но… неестественной. Она была прохладная, как предмет в комнате, а не как человек. Сяо замер. Его мозг отказался обрабатывать эту информацию. Он прижал губы сильнее, как будто мог своим теплом согреть это место. Потом осторожно прикоснулся к его щеке. Та же прохлада. К шее, под челюсть, где должен был стучать пульс… Тишина. Абсолютная, бездонная тишина под пальцами. Он понял, пусть и не сразу. Сначала тело поняло — оно оцепенело, кровь застыла в жилах. Потом сознание, с опозданием, приняло этот простой, чудовищный факт. Итэр не спал. Он умер. Тихо, во сне, без мучений, без предсмертного хрипа. Умер с улыбкой на лице, в его объятиях, в доме у моря, которое так хотел увидеть. Сяо не отдернул руки. Не закричал. Он просто лежал, прижавшись губами к его охладевшему лбу, и смотрел в одну точку на стене. Лучи солнца двигались, но время для него остановилось. Все остановилось и потеряло смысл. Шум прибоя, доносившийся снаружи, теперь звучал как бесконечный, равнодушный реквием. Он не знал, сколько так пролежал. Минуту? Час? Его счастливое утро длилось одно мгновение, а его личное время остановилось навсегда в тот миг, когда его губы ощутили холод. В тот миг они умерли оба, но перестал дышать лишь один. Сяо не был готов отпустить Итэра. Никогда. Ни за что. Он так и не отпустил его. Просто закрыл глаза и остался лежать рядом, в последних объятиях, пытаясь запомнить этот вес, эту форму в своих руках, пока они еще не стали просто воспоминанием. Снаружи начинался новый день, но для Сяо это было уже неважно. Год — это странный срок. Достаточный, чтобы раны затянулись рубцами, но не настолько, чтобы они перестали болеть. Мир двигался дальше, но для некоторых он застыл в одной точке. Теперь та же тень, что нависла когда-то над Итэром, медленно, но неумолимо сгущалась над другим дуэтом. Диагноз Куникудзуши делал свое дело. Кадзуха, всегда спокойный и терпеливый, теперь ходил с тем же выражением в глазах, что было у Сяо год назад — смесью безумной надежды и леденящего ужаса. Всё повторялось. Сяо наблюдал за этим со стороны, с каменным лицом. Он помогал, чем мог — деньгами на лекарства, связями с врачами, своим молчаливым присутствием. Но сердце его было в другом месте. Вернее, в другом времени. Он так и не отпустил Итэра. Его вещи остались в квартире. Джемпер все еще висел на стуле, заяц сидел на полке рядом со скейтом, блокнот от Кадзухи лежал на столе. Сяо периодически перебирал их, не с целью выкинуть, а чтобы прикоснуться, вспомнить, убедиться, что это был не сон. И вот, в один из таких вечеров, когда тишина в студии давила сильнее обычного, он снова взял рюкзак Итэра. Он уже сто раз проверял карманы. Но на этот раз его пальцы нащупали не привычную пластиковую коробочку от таблеток, а что-то твердое и прямоугольное, зашитое во внутренний карман подкладки, который раньше он не заметил. Он осторожно распорол нитку маникюрными ножницами. Оттуда он достал небольшой, в кожаном переплете дневник. Руки Сяо задрожали. Он сел на пол, прислонившись к дивану, и открыл его на первой странице. Дата. Тот самый день, день диагноза от Дотторе. И ниже, дрожащим, но четким почерком: " Мне осталось всего 30 дней. Или меньше. Дотторе сказал, что счет пошел. Я не знаю, что писать. Просто буду писать". И он писал. Каждый день. Коротко, иногда всего одна строчка: "Больно. Идёт дождь. Смотрел Ван Пис". Иногда больше: "Новые соседи шумят. Я встретил Сяо. Надеюсь, он не помнит меня." Сяо читал, и мир вокруг растворялся. Он видел себя глазами Итэра. Свою грубоватую заботу, свои неловкие попытки помочь. Рисунки на полях заставляли его сжаться внутри — там был он, схематично, с палочками вместо рук, но всегда с золотыми точками-глазами. Был заяц. Был Мими в виде пушистого кружка с ушами. Была чашка кофе из кафе, где он работал. Страница за страницей, он проживал их историю заново. Ссору с Кадзухой из-за шума, первую ночь на его диване, выигранный теннисный матч, поцелуй в щеку в свете телевизора... "Он поцеловал меня. Я так счастлив..." Слезы капали на страницы, и Сяо торопливо стирал их рукавом, боясь размыть эти драгоценные слова. Он читал о своем отце, о дне рождения, о поездке на море. "Он подарил мне браслет. Золотой. Говорит, на память. Я буду носить его всегда. Сколько бы мне ни осталось." И вот он дошел до последней записи. Дата — день его смерти. Вернее, день перед. Почерк был более неровным, слабым, но все еще узнаваемым. "Сегодня был идеальный день. Я видел море. Мы все были вместе. Я так счастлив, что словами не передать. Я знаю, что, скорее всего, не проснусь завтра. Тело говорит мне об этом весь вечер. Но я не боюсь. Я благодарен за каждый момент, особенно за последние. Сяо, если ты это читаешь (а я уверен, что прочитаешь), пожалуйста, не вини себя ни в чем. Ты подарил мне больше, чем я мог когда-либо просить. Ты подарил мне жизнь в последний месяц. Настоящую жизнь. Извини за все неудобства, за мою слабость, за то, что оставил тебе эту боль. Скажи Кадзухе, Венти, Тарталье, Люмин и Куникудзуши, чтобы они тоже не корили себя. Вы все были мне семьей. Лучшей. Я люблю тебя. Очень. Сильнее, чем думал, что способен любить. Я верю, что где-то там, в каком-то другом мире или в следующей жизни, мы встретимся снова. И тогда у нас будет больше времени. Не горюй слишком долго. Живи. Но я понимаю… я и сам никогда бы тебя не забыл. Так что просто… помни меня иногда. И высыпайся. Ты всегда мало спал, это неправильно, как ты любишь говорить. Всем пока. И тебе, Сяо, спасибо за все. Твой Итэр." Последние строчки были написаны уже едва различимо, буквы плыли. Сяо сидел на полу, прижав дневник к груди, и рыдал. Не тихо, не сдерживаясь, а громко, надрывно, всеми теми слезами, которые он копил целый год. Все его железное самообладание, вся его холодная стойкость рассыпались в прах перед этими простыми, любящими словами. Он плакал за ту боль, которую Итэр носил в себе и так стойко скрывал. Плакал от благодарности за эту любовь, такую чистую и бескорыстную. Плакал от бесконечной тоски по его голосу, его улыбке, его теплу. И плакал от того, что даже в последние часы Итэр думал о нем. Просил его высыпаться. Он не знал, сколько времени провел так. Но когда слезы наконец иссякли, оставив после себя пустоту и странное, щемящее облегчение, в комнате уже стемнело. Он осторожно, как величайшую святыню, закрыл дневник и прижал его ко лбу. — Я помню, – прошептал он в тишину. – Я всегда буду помнить. И я встречусь с тобой. Обязательно. Но сначала… сначала мне нужно кое-кому помочь дожить его месяц не в одиночку. Он встал, положил дневник на свое законное место — на тумбочку рядом с кроватью, где он мог бы видеть его каждое утро. Потом взял телефон и набрал номер Кадзухи. Год назад он не мог принять помощь. Теперь он знал, что должен ее предложить. Потому что так поступил бы Итэр. И потому что в этих хрупких, обреченных историях самое важное — не дать человеку уйти в одиночестве. И это, наверное, было самым главным, что Итэр оставил ему после себя — не только боль утраты, но и понимание, как быть сильным, не смотря ни на что.