Рыжее Солнце

После сладковатого, навязчивого аромата духов герцогини, её искусного, нежного голоса, яркого, оценивающего взгляда, её плавных, полных намёков движений — после всего этого, и особенно после прикосновения к тому платку с опасным, отравляющим душу запахом из прошлого, ему больше всего на свете хотелось одного: выйти к свету. Как путнику, задыхающемуся в тёмной пещере, выбраться на открытое место и ощутить на своей коже живые, тёплые лучи Солнца. Того самого Солнца, которое она так небрежно, свысока обозвала «юношей без опыта и выдающихся данных». Эти слова жгли его изнутри холодным огнём, но они же заставляли ещё яснее ощутить ценность того, что у него было. Выйдя в пустой коридор, Атос по привычке, выработанной годами опасной жизни, мгновенно осмотрелся. Его взгляд скользнул вниз, в зал через перила лестницы. И он увидел за их столиком... Рошфора. Тот сидел на его, Атоса, месте, налил себе вина из их графина и с холодной, вежливой улыбкой о чём-то беседовал с Арамисом. Портос и д’Артаньян сидели, настороженные и молчаливые. Рауля за столом не было. Лёгкая волна тревоги, острой и немедленной, прокатилась по жилам Атоса. Он уже сделал шаг, чтобы спуститься по главной лестнице и начать поиски, когда услышал тихий, почти неслышный свист. Чистый, короткий, как у птицы. Он замер, вспомнив о планировке таверны: лестница наверху раздваивалась. Одна сторона вела прямо в основной зал — путь для клиентов. Другая, более узкая и тёмная, — к чёрному входу для персонала и поставок. Не раздумывая, Атос повернул ко второй, тёмной стороне. Спустившись по скрипучим ступеням в полумрак, он у подножия лестницы заметил фигуру в знакомом тёмно-бежевом плаще с капюшоном. Действительно, подняв голову, из-под капюшона на него посмотрели зелёные глаза Рауля. Принц, не говоря ни слова, махнул рукой, призывая его к себе. «Вот оно что. Решил спрятаться от Рошфора, который наверняка может его узнать», — мгновенно понял Атос, и тревога сменилась облегчением, смешанным с гордостью за смекалку юноши. Он кивнул, и в этот момент из комнаты наверху, словно тень, выскользнула герцогиня. Она бросила быстрый взгляд в зал, затем, заметив Атоса у чёрного хода, поспешила следом, намеренно не давая им возможности ускользнуть вдвоём. — О, спрятались от Рошфора? — поинтересовалась она, заглядывая из-за угла в освещённый зал. — Вижу, сидит, как довольный шакал у чужой добычи, — презрительно хмыкнула она. Пока её внимание было сосредоточено на зале, Рауль, пользуясь моментом, быстро подошёл к Атосу. Он не сказал ничего, лишь сжал его руку в своей — крепко, почти до боли. Его взгляд, быстрый и пронзительный, скользнул по лицу графа, по его одежде, словно он... искал признаки, желая убедиться, что в той комнате наверху действительно не случилось ничего, что выходило бы за рамки делового разговора. Ничего интимного. Атос почувствовал это беспокойное сканирование, это немое вопрошание в прикосновении и взгляде. Вместо слов он просто перевернул свою руку и крепко сжал пальцы Рауля в ответ, глядя ему прямо в глаза. В этом пожатии было всё: «Всё в порядке. Только дело. Ты — мой единственный свет». Не отпуская его руки, Атос решительным движением потянул принца за собой к чёрному выходу, который вёл в узкий, грязный переулок за таверной. Герцогиня, заметив их движение, тут же последовала, ловко подхватив подол своей простой юбки. На улице, в тусклом свете зимнего дня, она ненадолго задержалась, оглядываясь по сторонам. — Завтра на рассвете я буду ждать вас у казарм мушкетёров, — сказала она быстро, её голос снова стал деловым, без намёков. — У самого входа в переулок на улице Вье-Коломбье. Будьте готовы к долгой дороге. — И с этими словами, не прощаясь, она растворилась в потоках городской толпы, как и появилась, — призрак в одежде служанки. Они остались вдвоём в переулке. Шум рынка доносился сюда приглушённо. Атос всё ещё держал Рауля за руку. — Ты беспокоился, — констатировал Атос, не как вопрос, а как факт. Его голос был тихим, лишённым того ледяного тона, что был с герцогиней. Рауль немного смутился, но не стал отрицать. Он кивнул, глядя на их сплетённые пальцы. — Она... она смотрит на тебя так, будто ты редкая драгоценность, которую она хочет заполучить в свою коллекцию. И говорит... — он запнулся. – Наверняка разное. — Она говорит многое, — прервал его Атос, и в его голосе впервые за этот день прозвучала мягкость, почти нежность. Он поднял свободную руку и провёл большим пальцем по скуле Рауля. — Но её слова — это лишь дым, чтобы скрыть истинные планы. Она играет. Её намёки, её флирт — всё это оружие в её игре. Оно не имеет ко мне никакого отношения. — Он сделал паузу, глядя прямо в зелёные глаза. — Ты понимаешь? Она пыталась задеть, посеять сомнение. Потому что видит силу того, что, между нами. И это её пугает. Или, что более вероятно, это она хочет использовать. Он не стал говорить о том, что она сравнивала их. Это было бы жестоко по отношению к Раулю. Вместо этого он говорил о её мотивах, о её игре. — То, что между нами, — продолжал Атос, и его голос стал ещё тише, но твёрже, — это не игра. Это не опыт против неопытности. Это... правда. Единственная правда, которая у меня теперь есть. И никакие слова, никакие намёки самой искусной интриганки Франции не смогут эту правду поколебать или принизить. Ты — не «юноша без данных». Ты — тот, кто вернул мне способность чувствовать. И это — величайшая сила из всех возможных. Он говорил это не для утешения. Он говорил это, потому что это была правда, выжженная в его душе за эти несколько дней. И он видел, как напряжённые плечи Рауля под его плащом расслабляются, как исчезает тень ревнивой тревоги из его глаз, сменяясь тем самым тёплым, безоговорочным доверием, которое было для Атоса и спасением, и величайшей ответственностью. — Пойдём, — сказал Атос, отпуская его руку, чтобы обнять за плечи и притянуть к себе на миг, скрывая этот жест от посторонних глаз широкими полами своих плаща и камзола. — Нам нужно забрать твоего коня и подготовить всё к завтрашнему дню. Настоящие испытания впереди. И мы встретим их вместе. Они вышли из переулка, и зимнее солнце, бледное и холодное, коснулось рыжих волос Рауля, заставив их вспыхнуть медным огнём. Для Атоса это был единственный свет, который имел значение. Всё остальное — интриги, опасности, ядовитые намёки — было лишь фоном, на котором это Солнце сияло ещё ярче. Они вернулись в таверну за остальными. После короткого, напряжённого обмена взглядами с Рошфором (который, к счастью, не стал проявлять излишнего любопытства к отсутствующему принцу), вся компания покинула «Горящую лошадь». В карету принца, оказавшуюся довольно вместительной, но всё же не бездонной, загрузились все. Портос, чьи габариты были сравнимы с доброй скалой, занял почти полтора места, бесцеремонно оттеснив более стройного Арамиса к самой дверце. Д’Артаньян, поняв, что внутри ему места не хватит, с юношеской лёгкостью взобрался на козлы рядом с Этьеном, готовый наслаждаться видом на улицу и чувствовать себя частью команды. Рауль и Атос устроились рядом внутри, на том же сиденье, где сидели ранее, их бёдра почти соприкасались в тесноте. Как только дверца захлопнулась, отрезав их от внешнего мира и потенциальных ушей, Атос, не теряя времени, коротко и чётко поведал остальным содержание разговора с герцогиней. Он рассказал о точке смены лошадей в Амьене, о предложенном месте ночлега — гостинице за публичным домом, о слежке и о том, что Мария присоединится к ним завтра утром у казарм. Он умолчал лишь о двух вещах: о её ядовитых намёках относительно происхождения Рауля и о платке Миледи. Первое, если и подлежало обсуждению, то точно не здесь и не сейчас, в присутствии всех. Второе было его личной, жгучей тайной и прямой угрозой, которую он пока предпочитал держать при себе. — Эта прелестная леди точно поедет с нами? — ахнул впечатлительный Портос, и его щёки залились ярким румянцем от одной только мысли о таком попутчике. — Переночевать в здании за публичным домом, — пробормотал Арамис, потирая переносицу. — Интригующе. Очень в её стиле — выбирать места, где никто не станет искать приличных людей. Карета тряслась по булыжнику, и в небольшой паузе Рауль, поправляя слегка смявшийся плащ, неожиданно обратился к Арамису: — Она вас «шевалье» называет. А как вас зовут… ну, по-настоящему? Вопрос, заданный с простым, ничем не прикрытым любопытством, заставил Арамиса на миг оторваться от размышлений. Он поднял взгляд на принца, и на его обычно уклончивом лице появилась тень искренней серьёзности. — Шевалье Рене д’Эрбле, ваше высочество, — ответил он, слегка склонив голову. — Шевалье, потому что вы аббат, да? — уточнил Рауль. — Прошу прощения, если в кругу друзей, спрашиваю прямо. — Он немного смутился под внимательным, чуть удивлённым взглядом Арамиса. — И вы можете все называть меня просто по имени, когда мы вот так, неофициально. — Да, — кивнул Арамис, и в его глазах мелькнула лёгкая, почти незаметная улыбка. — В моём сердце живёт любовь к Богу и желание служить людям. Вот и всё. — Это стоит беречь, — серьёзно отозвался Рауль. — Моя матушка очень набожна, находит утешение в молитвах. Говорит, святая Мария помогает ей в минуты отчаяния и грусти. Я сам не настолько… благочестив, но понимаю людей, кого ведёт вера. — Он сделал паузу. — А мы можем ночевать в доме рядом с публичным домом? Для вашего благочестия это не будет вредным? Вопрос был задан с такой искренней, почти трогательной заботой о внутреннем мире другого человека, что Арамис на мгновение растерялся. Он прижал ладонь к груди, склонив голову чуть ниже. — Благодарю вас за внимание ко мне, Рауль, — произнёс он, и в его голосе звучала неподдельная теплота. — Здесь главное — помыслы. И если здание стоит отдельно и в нём просто ночуют торговцы… то нет. Мой покой не пострадает. Пока шёл этот разговор, Атос сидел, притворяясь, что смотрит в окно, но его ум был занят другим. «Спрашивает прямо, — думал он о Рауле. — Без обиняков, без придворных уловок. Могу ли я наедине также прямо спросить у него про те слухи, которыми поделилась герцогиня?» Мысль эта грызла его изнутри. С одной стороны, он ненавидел саму идею подвергать сомнению слово Рауля или, что ещё хуже, честь королевы. Король сам назвал его сыном при них. Это был факт, освящённый высшей властью в государстве. Какие слухи могут быть после этого? Но с другой стороны, Мария не зря бросила эту отравленную приманку. Она знала, что такие сомнения — страшное оружие, особенно в мире, где власть держится на крови и законности происхождения. «Рауль… кто ты на самом деле? И почему тебя скрывали столько лет? Климат?» Атос верил ему. Верил в его честность. Но верил ли он в официальную версию? Это было сложнее. Он боялся, что прямой вопрос оскорбит принца, ранит его, разрушит то хрупкое доверие, что между ними установилось. «Не сейчас, — решил он. — Не здесь. Может быть, никогда. Если он сам не захочет рассказать». Его мысли переключились на Арамиса. Ревновал ли он к нему? Нет. Мысль была смешной. Арамис был другом, братом. Но Атос видел, как тепло Рауль отнёсся к нему, с каким уважением заговорил о его вере. И он видел ответную реакцию Арамиса — ту самую, редкую искренность, которую шевалье обычно приберегал для очень немногих. Это не было ревностью. Это было… удовлетворением. Удовлетворением от того, что его принц, его Рауль, оказывается, обладает такой тонкой душевной организацией, что может увидеть и оценить глубину даже в таком сложном человеке, как Арамис. Он был уверен в своём друге. Благочестие Арамиса, мнимое оно или настоящее, сейчас подвергалось серьёзному испытанию атаками герцогини, и Атос видел, как тот страдает от этого. Рауль же, сам того не ведая, протянул ему руку поддержки, признав его право на веру и внутренний покой. Это сближало их, и Атос был только рад. Сила их братства, «один за всех, и все за одного», только крепла, когда в неё вливалась такая чистая, светлая душа, как у Рауля. Вскоре карета остановилась у знакомых ворот казарм мушкетёров. В конюшнях царила оживлённая суета подготовки к завтрашнему выезду. Конь Рауля, крепкий гнедой жеребец по кличке Вихрь, уже был вычищен до блеска. Портос, скинув плащ и засучив рукава, с энтузиазмом взялся за дело, демонстрируя недюжинную силу и знание лошадей. — Держи, ваше высочество, — весело сказал он, подавая Раулю новое седло. — Это я мигом! Атос стоял рядом, наблюдая. Он видел, как Рауль, слегка нервничая, но стараясь не показывать вида, проверял стремена, ощупывал кожу. Портос же ловко и аккуратно водрузил седло на спину Вихря, крепко затянул подпруги, проверяя зазор пальцем, чтобы не передавить ребра коня. — Не слишком туго, но и не слабо, — бормотал он, делясь своей мудростью. — А то либо натеррёшь спину, либо под ним окажешься на первом же ухабе. Рауль внимательно слушал, кивая. Арамис, прислонившись к стойке, с лёгкой улыбкой наблюдал за этой сценой, а д’Артаньян с горящими глазами вертелся рядом, готовый помочь. Атос же, стоя в тени, чувствовал странное спокойствие. Здесь, среди запаха сена, кожи и лошадей, среди простых, ясных действий друзей, мир на время возвращался в нормальное русло. Завтра начнётся опасный путь, полный теней и интриг. Но сейчас, глядя на Рауля, который с довольным видом проверял, как сидит его новое седло, Атос чувствовал, что ради таких мгновений света и простоты стоит бороться с любой тьмой. Он сделал шаг вперёд, чтобы помочь принцу отрегулировать длину стремян, и их руки снова встретились на тёплой коже коня — молчаливое обещание поддержки в предстоящей дороге. — Подсадишь меня? — улыбнулся Рауль, закончив закреплять уздечку на своём Вихре. К тому моменту двор конюшни превратился в импровизированную площадку для подготовки. Д’Артаньян, видя общее оживление, решил заодно проверить и своего нового серого в яблоках коня, которому де Тревиль милостиво предоставил временное место в казарменных стойлах. Портос с довольным, отеческим видом помогал и ему, заодно делясь бесценными, выстраданными на дорогах советами: «Смотри, подпругу не перетяни, а то живот вспотеет и натёртость будет!» Именно тогда крепкие, уверенные руки Атоса обхватили Рауля за талию. Сначала — мягко, но плотно прижали к себе на мгновение, как бы проверяя захват и передавая молчаливую уверенность. Затем, без видимого усилия, граф легко приподнял юношу вверх, помогая ему взлететь в седло с такой грацией, будто тот и вправду был невесом. Рауль, устроившись на новом, ещё пахнущем кожей седле, лишь потом вспомнил. — Ой, твоё плечо! Не стоило так напрягаться! — ахнул он, смотря сверху вниз с искренним беспокойством. Атос, стоя рядом с конём, покачал головой. Лёгкая, почти неуловимая улыбка тронула его обычно суровые губы. — Своя ноша не тянет. А ты и вовсе лёгкий, как перышко, — произнёс он, и в его голосе звучала не лукавая лесть, а простая констатация факта. Его Рауль действительно был строен и легковесен, и боль в плече едва дрогнула. — Это всё моя мазь! — отозвался довольный д’Артаньян, заканчивая возиться со стременами своего коня. — Давайте проедем по двору? Проверим! — Давай, — с готовностью кивнул принц. Новые стремена, посадка, реакция коня — всё это следовало проверить в движении. Он легко направил своего Вихря к широким воротам конюшенного двора, которые предусмотрительно распахнули Арамис и Портос. Следом, довольно гикая от восторга, выехал д’Артаньян, которому не терпелось пришпорить скакуна и унестись вскачь! Увы, сейчас они были ограничены просторным, но всё же замкнутым пространством казарменного двора. Зато можно было сделать несколько кругов и попробовать маневры. Рауль ловко перемахнул верхом через невысокие декоративные кусты, окаймлявшие внутренний садик. Он хорошо, уверенно держался в седле, чувствуя каждое движение своего коня, с которым, как оказалось, уже успел найти общий язык, угостив его подсоленной краюхой чёрного хлеба. Солнце, перевалив за зенит, бросало длинные тени. Наступало время самой неприятной части дня — аудиенции у кардинала. Пришлось, к сожалению, прервать тренировку и оставить коней. Вернувшись в прохладный полумрак конюшни, Рауль ловко соскочил на землю, не дожидаясь помощи. Он снял седло и уздечку, аккуратно повесил их на стойку, а затем потрепал Вихря по мощной, тёплой холке. — Завтра уже поедем, дружище. Хорошенько отдохни сегодня. — А я ещё не назвал своего, — задумчиво произнёс д’Артаньян, соскакивая со своего нового скакуна и с нежностью похлопывая его по шее. — Этого коня со всей сбруей мы купили благодаря щедрости её величества. Мне нужно как-то поблагодарить её… — Поблагодарите, когда вернёмся с победой, — мягко, но ободряюще утешил его Рауль. — Лучшей благодарности для неё, я думаю, и не придумать. Дальше компания естественным образом разделилась. Портосу «захотелось перед дальней дорогой проведать кое-кого». На вопросы Арамиса о том, не какую ли прелестную вдовушку постарше, здоровяк лишь смущённо отмахивался, бормоча что-то о «просто приятеле». Д’Артаньян решил остаться в казарме — ему хотелось в тишине ещё раз пересмотреть своё новенькое снаряжение, да и пообщаться с конём, подбирая ему имя. Арамис тоже отлучился, но направился в противоположную от веселья сторону — в церковь. Возможно, ему нужно было восстановить пошатнувшееся душевное равновесие после удушающего общения с Марией де Шеврёз, или же попросить благословения на опасный путь. Поэтому к Лувру, на встречу с кардиналом, Рауль поехал в своей карете в компании лишь Атоса. Этьен снова занял место на козлах, и они тронулись в путь, оставляя за собой шум и суету казарм. В карете снова запахло кожей, воском и тишиной. Но на этот раз тишина была другой — не тревожной, а плотной, насыщенной невысказанными мыслями. Солнечные лучи, пробивавшиеся сквозь занавески, выхватывали из полумрака лицо Рауля, задумчивое и немного напряжённое перед предстоящей встречей. Атос сидел рядом, чувствуя тепло его тела, и его ум был подобен натянутой тетиве. В нём сталкивались два мощных течения. Одно — ясное и светлое: его чувства к этому юноше, его желание защитить его, его гордость за его смелость и чуткость, которую он только что наблюдал с друзьями. Он смотрел на профиль Рауля, на длинные ресницы, отбрасывающие тени на щёки, и сердце сжималось от нежности и той самой «своей ноши», которая не тяготила, а наполняла смыслом. Но второе течение было тёмным и холодным. Это были слова герцогини, ядовитые, как змеиный укус: «Юноша без выдающихся данных… слухи об отстранённости… похож на деда по материнской линии…» Они висели в его сознании, отравляя покой. И поверх них, жгучее и осязаемое, лежала память о том платке. О том сладковато-горьком запахе, который был материальным доказательством того, что его личный демон не просто жив, а здесь, рядом, возможно, уже наметила своей следующей жертвой Рауля. Его пальцы сжались на колене. «Спросить? Прямо сейчас? „Рауль, правда ли, что ты не сын короля? Что скрывают за историей про климат? Знаешь ли ты сам правду?“» Но как задать такой вопрос? Это было бы подобно удару кинжалом в спину их доверию. Это значило бы показать, что он, Атос, усомнился. Поверил наветам интриганки больше, чем слову принца и короля. Это могло разрушить всё. А что, если Рауль и сам не знает? Если он искренне верит в свою историю? Тогда такой вопрос стал бы для него шоком, травмой, открытием страшной тайны в самый неподходящий момент, накануне смертельно опасного путешествия. Атос смотрел на него и видел не потенциального самозванца или пешку в чужой игре. Он видел того самого юношу, который смущался, когда его ловили на ревности, который заботился о вере Арамиса, который легко и уверенно держался в седле. Он видел свою правду — ту, что жила в его сердце, а не в придворных сплетнях. Он глубоко, беззвучно вздохнул и разжал пальцы. Нет. Не сейчас. Не здесь. Его долг — защищать Рауля, а не подвергать его сомнениям и допросам. Его долг — верить ему, пока сам Рауль не даст повода в чём-то усомниться. А что до Миледи… это его крест, его война. Он будет держать это знание при себе, как оружие и как щит. Он предупредит друзей об опасности, когда будет нужно, но не сейчас, не пугая Рауля раньше времени. Вместо вопросов он сделал иное. Медленно, давая тому время отреагировать, он положил свою руку поверх руки Рауля, лежавшей на сиденье между ними. Не сжимая, просто накрыв её ладонью, передавая тепло, молчаливую поддержку и обещание: «Что бы ни ждало нас у кардинала, что бы ни было в прошлом или грядущем — я здесь. Я с тобой». Рауль вздрогнул от неожиданности, затем обернулся. Его зелёные глаза встретились с тёмными глазами Атоса, и в них читался немой вопрос. Атос не сказал ничего. Лишь слегка, почти незаметно сжал его пальцы в ответ и кивнул в сторону окна, за которым уже вырисовывались величественные очертания Лувра. Пришло время снова надеть маски и вступить в игру. Но теперь они делали это вместе, и эта тихая связь, этот простой жест были их тайным оружием против всех интриг мира. Потянувшись к нему в тишине кареты, юноша хотел просто, по-домашнему, коснуться губами его щеки — быстрый, нежный жест утешения и связи перед бурей. Но Атос в последний момент повернул голову. Его рука, лежавшая на руке Рауля, скользнула к его спине, и он поймал его в объятия, притянув к себе. И вместо мимолётного прикосновения к щеке, он накрыл его губы своими в поцелуе. Не нежном, а жадном, долгом и глубоком, как будто хотел вдохнуть в себя его дыхание, его сущность, закрепить эту связь против всех сил, готовых её разорвать. В этом поцелуе была ещё одна, самая важная правда — правда их чувств. Настоящих, вспыхнувших с первого взгляда, горевших всё это время. Он чувствовал это каждой клеткой, грелся в лучах своего Солнца, которое теперь было не просто метафорой, а живым, тёплым, дышащим человеком в его руках. Неожиданно, как острый осколок льда, вспомнились слова самой герцогини, сказанные королеве: «Есть люди, которые не могут видеть других счастливыми». А если она говорила и о себе? И этими ядовитыми намёками пыталась отравить именно эти отношения, которые стали для неё, опытного, всевидящего игрока при дворе, неприятным сюрпризом? Сюрпризом, который она не смогла предвидеть и теперь жаждала разрушить, потому что не могла контролировать? А про намёки… Мысль пронеслась, ясная и холодная. Он спросит. Не сейчас, не сгоряча. Но спросит. Или правда откроется сама, естественным образом, когда придёт момент, когда не нужно будет торопиться, когда не будет за каждым углом подслушивающих ушей. Когда он сам узнает о Рауле больше — не сухое «происхождение», а живую ткань его жизни: его привычки, мелочи характера, его тихие страхи и сокровенные желания. «Я и сам многое скрываю о своём прошлом, — подумал Атос. — По сравнению с моими демонами, вопрос происхождения, пожалуй, мелочь. Ведь мы не можем выбирать, где и в какой семье родиться». И тут его осенило. «Может, стоит выяснить, откуда герцогиня это взяла? Через Арамиса? Он знает её дольше всех. Если его благочестию это не будет слишком… опасно». Мысль заставила его даже слегка хмыкнуть про себя. «Что-то я тоже начал уделять этому благочестию большое значение. Друг, наверное, обрадуется — его некогда придуманная для удобства легенда теперь обрастает плотью и становится настоящим щитом». Карета плавно остановилась. Красивые кованые ворота Лувра, пропустив их, захлопнулись с тихим звоном. Этьен спрыгнул с козел, и, открыв дверцу, выпустил принца с графом в прохладный воздух внутреннего двора. — Его высокопреосвященство в своём кабинете. Может вас принять, — почтительно отозвался подошедший дворецкий на вопрос Рауля. — Хорошо, — коротко кивнул принц и, обменявшись быстрым, полным взаимопонимания взглядом с Атосом, направился к массивной двери, ведущей в административные покои кардинала. «Если подобные разговоры слышала герцогиня, то он — уж точно», — мрачно подумал граф, следуя за Раулем по знакомым, слабо освещённым коридорам. Его план был прост и ясен: он войдёт вместе с принцем, будет присутствовать при разговоре, не давая кардиналу возможности для приватных угроз или манипуляций. Однако, когда они подошли к знакомой дубовой двери кабинета Ришелье, она оказалась уже приоткрыта. И на пороге, словно поджидая их, стоял сам кардинал. Его алая сутана резко выделялась на тёмном фоне комнаты. Он не улыбался, но его лицо было спокойным и внимательным. Планы Атоса нарушились мгновенно. Не он диктовал условия, а Ришелье. — Граф де ла Фер, — произнёс кардинал, и его голос был ровным, почти вежливым. — Вы, если хотите, можете подождать здесь, в коридоре. Наш разговор с его высочеством будет недолгим и касаться лишь формальностей отъезда. Затем он перевёл взгляд на Рауля, и на его тонких губах появилась лёгкая, ничего не значащая улыбка. — Принц, проходите, пожалуйста. Внутри Атоса всё замерло, а затем взорвалось ледяным гневом и тревогой. «Нет. Ни за что. Я не оставлю его одного с тобой». Его инстинкты кричали об опасности. Но открыто воспротивиться приказу первого министра, данному в такой, казалось бы, разумной форме, было бы грубым нарушением субординации и могло навредить Раулю больше, чем помочь. Его взгляд скользнул с невозмутимого лица Ришелье на Рауля. Принц стоял прямо, но Атос видел лёгкое напряжение в его челюсти. Рауль кивнул ему почти незаметно — жест, говоривший: «Я справлюсь. Не усложняй». Тот медленно склонил голову в формальном поклоне, скрывая бурю в глазах. — Как пожелаете, ваше высокопреосвященство, — произнёс он нейтрально. Но сдаваться он не собирался. Пока Ришелье, пропуская Рауля вперёд, делал шаг назад в кабинет, Атос действовал. Он не отошёл в сторону, как того ожидали. Вместо этого он сделал полшага вперёд, как бы провожая принца взглядом, и оказался вплотную к притворённой двери в тот момент, когда кардинал начал её прикрывать. Его движение было естественным, почти случайным. — Будьте осторожны, ваше высочество, — сказал он громко, обращаясь к Рауля, и в этот момент его плечо почти незаметно коснулось створки двери, когда та двигалась. Ришелье, вероятно, почувствовал лёгкое сопротивление, но резко дернуть дверь, хлопнув её перед носом мушкетёра, было бы уже откровенной грубостью. Кардинал был слишком тонким игроком для такого. Дверь прикрылась, но не до конца. Осталась узкая, почти неприметная щель — не больше ширины мизинца. Но для острого слуха Атоса, прижавшегося к косяку и замеревшего в позе почтительного ожидания, этого могло быть достаточно. Он не собирался подслушивать каждое слово (хотя бы попытается), но он должен был быть готов ворваться внутрь при малейшем признаке опасности — повышении голоса, резком движении, крике. Он стоял, недвижим, как статуя, но всё его существо было напряжено до предела. Его правая рука лежала на эфесе шпаги, левая была спрятана в складках плаща, сжимая рукоять кинжала. Он не доверял кардиналу ни на йоту. И эта щель в двери была его линией обороны, его связью с Раулем. Он поклялся защищать его. И даже эта дубовая дверь, за которой вершилась политика и интриги, не могла остановить его, если его Солнцу будет угрожать реальная опасность. Он был стражем у порога, и его слух, зрение и инстинкты были настороже, как у хищника, чью добычу увели в логово врага. Кабинет кардинала был просторным, аскетичным и оттого внушающим трепет. Высокое окно, мягкий ковер, глушащий шаги, горящий камин, у которого стоял Рауль, — всё это было принцу знакомо по прошлым визитам. Он прошёл внутрь, остановился у камина на мгновение, чтобы погреть озябшие руки, а затем направился к креслу у массивного стола. Но высокая, прямая фигура Ришелье, скользя бесшумно по ковру, оказалась рядом раньше, чем он успел сесть. — Ваше решение выехать немедленно похвально, — заговорил кардинал, и его голос был тихим, почти задумчивым. Он вертел на своём тонком пальце тяжёлый, тёмный перстень с печаткой. — Хоть и принесло мне некоторые трудности, вынуждая подготовить тексты соглашений в рекордно сжатые сроки. Рауль, собравшийся было ответить, вдруг почувствовал дискомфорт. Он инстинктивно сделал небольшой шаг назад, когда Ришелье плавно наклонился к нему, сократив расстояние так, чтобы их глаза встретились на одном уровне. Слишком близко. Нарушение личного пространства, которое всегда было оружием в арсенале первого министра. — Это ведь не связано с... некоей подготовкой к предстоящему балу? — мягко спросил кардинал, и в его вопросе висела вся тяжесть невысказанного знания. Он явно намекал на подвески. Рауль почувствовал, как по спине пробежал холодок, но не от страха, а от ярости. Он выпрямился, выпятив подбородок, и посмотрел Ришелье прямо в глаза, не отводя взгляда. — Связано, конечно, ваше высокопреосвященство. Бал ведь будет в мою честь, а значит, мне стоит успеть за месяц съездить туда и обратно. Я подумал, лучше выеду пораньше, чтобы иметь время в запасе на случай непредвиденных осложнений. — Он старался говорить ровно, спокойно, как о погоде. — Сильные снегопады, например. Или непогода на море, что помешает кораблям отплыть. Кто знает? Атосу за дверью не были слышны каждое слово, лишь обрывки фраз, приглушённые толстой дверью, но тембры голосов доносились чётко. И в манере Ришелье, в этой интимной, почти отеческой близости, которую он позволил себе, было что-то, что заставило Атоса внутренне насторожиться. «Это понятно, что они знакомы, Рауль ведь уже год как в Париже», — попытался он успокоить себя, но что-то глубокое, животное, шептало, что дело не просто в знакомстве. И тут произошло нечто, от чего сердце Атоса замерло, а пальцы вцепились в эфес шпаги. Через щель он не видел ясно, но услышал движение, а затем — тихий, но чёткий голос Ришелье. — Рыжий... Огненно-рыжих в роду его величества... не было. Это была прямая атака. Тот самый ядовитый намёк, который бросила герцогиня, теперь звучал из уст самого могущественного человека королевства. Ответ Рауля прозвучал спокойно, даже с лёгким хмыканьем: — Да, но если вы взглянете на портрет моего дедушки, Филиппа III Испанского, то заметите оттенок его волос и бороды. Я понимаю все эти разговоры и сомнения в моём происхождении. Атос затаил дыхание. «Он не испугался. Он парировал. Ссылкой на испанского короля». Это был умный ход, но как воспримет его кардинал? — Знаете ли вы, — голос Ришелье стал ещё тише, интимнее, опаснее, — насколько подобные... сомнения могут быть опасны для вашей легитимности? Казалось, упоминание испанского короля заставило его на секунду задуматься. Но это была задумчивость хищника, оценивающего новую информацию. — Возможно, — ответил Рауль, и в его голосе снова прозвучало то же лёгкое, почти дерзкое хмыканье. — Но мне скрывать нечего. А вам? Вопрос, брошенный прямо в лицо, заставил Атоса чуть не вскрикнуть от смеси ужаса и гордости. «Боже, он спрашивает его!» — Мне? — повторил Ришелье, и Атос сквозь щель почти физически почувствовал, как острый взгляд кардинала вернулся к лицу принца. Рауль, видимо, решил, что раз уж кардинал начал эту опасную игру в откровенность, то он продолжит её. — Вы защищаете корону, помогаете моему отцу сохранять порядок, и я бесконечно ценю это, — сказал он, и в его голосе впервые прозвучала не юношеская горячность, а взрослая, взвешенная серьёзность. — Но... — он сделал паузу, собираясь с духом, и всё-таки продолжил. — Зачем вы вбиваете клин между отцом и матерью? Атос за дверью замер, не дыша. Вопрос был… чудовищно откровенным. Рауль имел на него право, как сын, но кто осмеливался задавать такие вопросы кардиналу Ришелье прямо в лицо? В этом дворе, полном лжи и полунамёков, принц выглядел белой вороной, но его вопрос не был глупостью или сумасбродством. Он прозвучал спокойно, как вопрос человека, который имеет право на ответ. Наступила долгая, тягучая пауза. Атос представлял себе лицо кардинала — холодное, непроницаемое, взвешивающее каждое слово. — Её величество… — наконец начал Ришелье, и его голос прозвучал странно — не гневно, а почти… устало? — …моя подопечная. Вы же знаете, что я её духовник? — Верно, — ответил Рауль, и Атос услышал, как скрипнула половица — вероятно, принц сделал шаг назад, когда кардинал, в свою очередь, шагнул вперёд. — Я предлагал ей поддержку и совет, — продолжал Ришелье, и его слова теперь лились плавно, как масло. — И поверьте мне, ваше высочество, я… не ставлю под сомнение ваше происхождение. — Он делал паузу между фразами, давая им упасть, как капли. — И я… не враг королевы, ни в коем случае. Ей просто не стоило… доверяться не тому человеку. «Это он про Бэкингема», — мгновенно сообразил Атос. И, судя по тишине из-за двери, ту же мысль прочёл в этой паузе и Рауль. Кардинал, казалось, угадал ход его мыслей. — Небольшая лояльность к своему духовнику, доверие… разве это не естественно? — голос Ришелье стал почти убеждающим, мягким. — И я сделаю всё… ради вашей защиты, юный принц. Дитя Анны Австрийской. Стоя у двери, Атос переживал бурю эмоций. Гордость за Рауля, который не согнулся, не испугался, а вступил в словесную дуэль с самим дьяволом в алой сутане. Ужас от того, насколько откровенной и опасной стала эта беседа. Кардинал прямо коснулся волос принца, заговорил о его легитимности — это была не игра, это была демонстрация силы. Он показывал, что знает все слабые места. Ответы Ришелье Атос воспринимал с леденящей ясностью. Это был мастерский образец двойной игры. Кардинал не отрицал своей роли в конфликте, но представлял её как заботу духовника, чуть ли не отца, которого непослушная «дочь» (королева) отвергла, выбрав неподходящего друга (Бэкингема). Он отделял себя от «врага» королевы, даже называя себя её защитником. И самое коварное — он связал свою «заботу» о королеве с обещанием защиты Раулю. «Дитя Анны Австрийской». Фраза звучала как клятва, но в устах Ришелье она была и признанием (да, ты её сын), и тонкой угрозой (твоя безопасность зависит от её поведения и от моей милости). Атос понял стратегию кардинала. Он не собирался прямо сейчас устранять или разоблачать Рауля. Он пытался присвоить его. Сделать своим союзником, или, по крайней мере, нейтрализовать как угрозу, внушив мысль, что настоящий враг — где-то там, в Англии, в лице Бэкингема, а он, Ришелье, — лишь строгий, но справедливый покровитель. Он играл на сыновних чувствах Рауля, на его желании защитить мать, направляя это желание в нужное для себя русло. Рука Атоса так и лежала на шпаге. Он был готов ворваться по первому зову, по первому звуку, похожему на угрозу. Но пока что он слышал лишь опасную, сладкую отраву слов, которую кардинал с таким мастерством вливал в уши принца. И он молился всем богам, в которые не очень1то верил, чтобы Рауль, его чистое и искреннее Солнце, не купился на эту ложь, замаскированную под заботу и истину. Наблюдая за ними сквозь узкую щель, сколько позволял угол обзора, граф невольно позволил своему острому, подозрительному уму копнуть глубже. Картина, разворачивающаяся перед ним, — эта неестественная близость, этот пронизывающий, оценивающий взгляд Ришелье, этот разговор о лояльности и доверии — наводила на мысль, выходящую за рамки чистой политики. Атос вспомнил одну из ходивших в узких кругах теорий, объяснявших фанатичную, почти болезненную заинтересованность кардинала делами королевы. Теорию о личном интересе. Не к Раулю, конечно (хотя и это не стоило сбрасывать со счетов, учитывая манеру кардинала касаться его волос), а к его матери. Не как к политической фигуре, а… как к женщине. Кардинал Ришелье был человеком-загадкой, загнавшим себя в железные рамки аскетизма и безбрачия, но про чью личную жизнь ходили самые невероятные слухи. По Парижу гуляли памфлеты и похабные песенки, связывавшие его имя то с той же Марией де Шеврёз, то с его собственной племянницей, госпожой д’Эгильон. Почему же эта скрытая, подавленная страсть не могла найти иной выход? Атосу, честному солдату и дворянину, претила сама мысль копаться в предполагаемом «нижнем белье» первого министра. Но раз уж сам Ришелье проявлял такой… назойливый, почти интимный интерес к семейной жизни королевской четы? Может, дело не только в факте нежелательного контакта королевы с иностранным дворянином, угрожающим интересам Франции? Может, здесь замешана банальная, приземлённая, но оттого не менее опасная ревность отвергнутого мужчины? Духовник. Человек, бывший очень близко к другому — разговоры наедине в полумраке часовни, постоянные визиты, совместные молитвы. Арамис, к примеру, пользуясь своим благочестием, истинным или показным, очаровал не одну придворную даму. Они легко влюблялись в молодого, красивого человека, предлагавшего спасение души в уединённых беседах. Ришелье не был красив или обаятелен в привычном смысле. Глядя на его аскетичное лицо и холодные глаза, можно было забыть даже слово «страсть». Но в нём была аура абсолютной, безраздельной власти. И сила. Гипнотическая, завораживающая сила. А если он когда-то направлял эту силу на тогда ещё юную, одинокую, несчастную в чужой стране Анну Австрийскую? А если королева, испуганная или просто невосприимчивая к такому типу мужчин, не проявила ответного интереса? Тогда рождение Рауля — живого подтверждения консумации брака, наследника — могло стать для кардинала болезненным ударом. Но потом, спустя годы, двор уже отмечал охлаждение между королём и королевой. Не мог ли Ришелье воспринять это как шанс? Наследник у Франции есть, свой первый долг королева выполнила. Теперь она может… быть более свободной в выборе общества? Например, обратить внимание на того, кто всё это время был рядом, оказывал поддержку, был её духовным наставником? Но вместо этого она начала переписку с Бэкингемом — блистательным, щеголеватым, пылким англичанином. Выбрала его. А не его, Ришелье, человека власти, но лишённого внешнего лоска и молодости. Может ли мужчина, привыкший решать судьбы королевств, получать всё, чего пожелает, испытывать жгучую досаду и ревность? Конечно, да. Может ли он захотеть… «проучить» женщину, проявившую такую строптивость, предпочтя ему другого? Абсолютно. Тогда вся эта история с подвесками обретала новый, чудовищно личный оттенок. Это была не просто политическая провокация. Это была месть. Или, как он сам выразился, «вынужденная мера» — загнать королеву в угол, вынудить её проявить лояльность именно к нему, к духовнику, к единственному, кто может её «спасти». Рауль же, полный решимости защитить мать, оказывался пешкой в этой личной войне. Король, доверчивый и ревнивый, становился слепым орудием в руках кардинала. Тот же бал с требованием надеть подвески — идея, наверняка подсказанная Ришелье. Король, радующийся возможности проверить и приструнить жену, не понимал, что сам стал марионеткой. А это вынуждало Рауля защищать того родителя, кто казался ему уязвимее и несправедливо гоним, — а значит, мать. И круг замыкался. Внезапный, чуть более громкий звук из-за двери — скрип половицы под шагом — заставил Атоса резко обрезать поток мыслей и впиться взглядом в щель. Кардинал сделал шаг в сторону своего рабочего стола, но не чтобы отойти, а чтобы взять что-то с него. Его спина на миг закрыла обзор, но когда он снова повернулся к Раулю, в его руке был не свёрток с документами, как ожидал Атос, а небольшой, изящный футляр из тёмного дерева. — Я не могу отпустить вас в столь опасный путь, ваше высочество, без… должного напутствия и защиты, — прозвучал голос Ришелье, и в нём теперь не было ни отцовской заботы, ни угрозы. Был холодный, металлический оттенок официальности, но за ним сквозило что-то иное. — Вы отправляетесь на север, где мои люди… не всегда могут уследить за всем. Он щёлкнул застёжкой. Футляр открылся. В нём, на бархатной подушке, лежал не крестик и не медальон. Это был изящный, тонкий кинжал. Не парадный, а боевой, с коротким, острым как бритва клинком и рукоятью, инкрустированной тёмным гранатом. Вещь была одновременно красивой и смертоносной. — Примите это как дар… и как напоминание, — сказал кардинал, протягивая футляр Раулю. — Напоминание о том, что даже вдали от Парижа вы находитесь под взором. И что ваша безопасность… и лояльность вашей матери… неразрывно связаны. Мысли и реакция Атоса в этот момент были подобны взрыву. Это был не подарок. Это был символ. И знак. «Я даю тебе оружие. Но я же и напоминаю, что наблюдаю. За тобой. За ней. Ваши судьбы — в моих руках. Этот клинок может защитить тебя от врагов на дороге, но помни, кто истинный хозяин положения». Атос почувствовал, как по его спине пробежал ледяной пот. Этот жест был чудовищно двусмысленным. С одной стороны — демонстрация заботы и доверия (я даю наследнику оружие!). С другой — тонкая, но ясная угроза и намёк на контроль. А самое главное — он снова связал воедино Рауля и Анну. «Лояльность вашей матери». Кардинал давал понять, что его интерес к принцу проистекает именно из его связи с королевой. И в этот момент Атос поймал взгляд Ришелье. Через щель. Кардинал, протягивая футляр, на долю секунды поднял глаза и прямо посмотрел в щель между дверью и косяком. Их взгляды встретились. Холодный, пронизывающий взгляд первого министра и напряжённый, полный ярости взгляд мушкетёра. Ришелье не удивился. Он знал, что Атос там. Он хотел, чтобы тот видел. Этот взгляд говорил яснее слов: «Я вижу тебя. Я знаю, что ты охраняешь его. И я показываю тебе, что он под моим вниманием. И твоя защита — ничто по сравнению с моей властью». Атос не отвёл глаз. Он выдержал этот взгляд, и в его собственных тёмных глазах вспыхнул немой, но абсолютный ответ: «Попробуй тронуть его. Попробуй. Я уничтожу тебя, даже если это будет последним, что я сделаю в жизни». Затем Ришелье, не меняя выражения лица, мягко, почти ласково, произнёс, обращаясь уже к Раулю, но явно намеренно громко, чтобы слышал Атос: — Возьмите. И помните мои слова. Дорога в Кале может преподнести много сюрпризов. Будьте готовы ко всему. Особенно… к встречам с теми, чьи намерения не так чисты, как мои. Он намекал на Бэкингема? На герцогиню? На своих же шпионов? Атос не знал. Но он понимал одно: игра только что перешла на новый, ещё более опасный уровень. Кардинал официально вступил в неё, сделав свой первый открытый ход. И этот ход был направлен прямо на Рауля. Теперь защищать своего принца предстояло не только от засад на дорогах, но и от ядовитого внимания самого могущественного человека Франции. Атос сжал эфес шпаги так, что рука заболела. Он был готов. Не ожидавший такого жеста Рауль на миг опешил, затем медленно, сдержанно кивнул. Отказаться было нельзя — это было бы прямым оскорблением, да и сам предмет невольно притягивал взгляд совершенством исполнения. Принц коснулся холодной, гладкой рукояти, инкрустированной тёмными камнями, и вытащил кинжал из ножен. В свете камина и свечей лезвие блеснуло холодным, смертоносным сиянием. Оружие было идеально сбалансированным, красивым и очень опасным. — Благодарю вас, ваше высокопреосвященство, — спокойно произнёс Рауль, пряча лезвие обратно. Его голос не дрогнул, но Атос за дверью почувствовал его напряжение. — Я уже послал распоряжение казначею, чтобы не отвлекать вас от сборов, — продолжил Ришелье, как ни в чём не бывало. — Здесь сумма чуть больше той, что была в смете. На всякий случай. Он передал Раулю увесистый кожаный мешочек. Звяканье монет было густым и солидным. Принц, немного приоткрыв его, чтобы заглянуть внутрь, присвистнул от невольного удивления. — Много. — Дорога дальняя. Это деньги на весь отряд, включая командировочные мушкетёров, — пояснил кардинал, и на его тонких губах появилась лёгкая, едва уловимая улыбка. — Можете передать графу де ла Феру. Уверен, он сумеет распорядиться ими максимально рационально. «Может ли он представлять себя сейчас… отцом Рауля?» — пронеслось в голове Атоса, наблюдающего через щель. «Гипотетическим. Как мужчиной, который мог бы быть рядом с королевой, стать отцом её ребёнка. Но не стал». Эта мысль, хоть и отвратительная, была чуть менее тревожной, чем прямая заинтересованность в самом принце. Она снимала с кардинала оттенок личного, почти хищного влечения к юноше, но не делала его менее опасным. Наоборот — такой «отеческий» интерес, смешанный с несостоявшейся страстью к матери, мог быть ещё более извращённым и мстительным. — А здесь — документы, которые нужно передать губернатору в Кале, — голос Ришелье вернул Атоса к реальности. — Включая моё личное письмо губернатору — маркизу де Сен-Шамону. Он протянул Раулю плотную кожаную папку с завязками. Принц открыл её, пробежал глазами по верхним бумагам под одобрительным, оценивающим взглядом кардинала. И в этот момент он вздрогнул. Атос сквозь щель увидел, как тень Ришелье наклонилась к Рауля, как он замер в опасной близости, нарушая все границы приличия. — Будьте осторожны… сын мой, — произнёс кардинал, и эти слова прозвучали тише, чем всё, что он говорил до этого. Голос его был лишён обычной металлической твёрдости; в нём звучало нечто, что можно было принять за искреннюю, хоть и леденящую заботу. Рауль, следуя придворному этикету, взял протянутую руку с тяжёлым перстнем и поднёс к губам, коснувшись холодного металла в беззвучном поцелуе. Затем, с кинжалом в футляре, мешком монет и папкой под мышкой, он развернулся и направился к выходу. Когда он открыл дверь, выходя в коридор, между Атосом и кардиналом не осталось никакой преграды. Они увидели друг друга открыто. Ришелье стоял у камина, его лицо было непроницаемой маской, но его глаза, тёмные и всевидящие, встретились со взглядом Атоса. В этом мгновенном контакте не было ничего случайного. Это был обмен посланиями без слов. «Стали ли мои чувства к принцу известны кардиналу?» — пронеслось в голове Атоса с ледяной ясностью. Да. Стали. Ришелье не мог не заметить той преданности, той готовности ворваться в кабинет, того защитного огня в глазах мушкетёра. И сейчас, в этом взгляде, кардинал словно подтверждал: «Я знаю. Я вижу твою слабость. И я теперь знаю, как на тебя давить». Атос не отвел взгляда. Он лишь слегка склонил голову в формальном поклоне, но его поза оставалась прямой и воинственной. Затем он перевёл взгляд на Рауля, шагнул к нему и, слегка коснувшись локтя, мягко, но неумолимо повёл его прочь от этой двери, в сторону покоев принца. Они шли молча по пустынным коридорам. Атос чувствовал, как напряжена спина Рауля, как он тяжело дышит. Только когда они вошли в знакомый, уютный кабинет принца и Атос тщательно, на этот раз на ключ, закрыл дверь, Рауль словно обмяк. Он поставил папку и мешок на стол, а футляр с кинжалом отложил в сторону, как что-то ядовитое. — Всё в порядке? — первым спросил Атос, подходя к нему. Он не стал обнимать его, зная, что принцу сейчас нужна не ласка, а опора и ясность. — Да… нет. Не знаю, — честно выдохнул Рауль, проводя рукой по лицу. — Он… он странный. То говорит как начальник, то как… как будто он мне что-то должен или я ему. Эти деньги, этот кинжал… «сын мой»… — Это игра, — твёрдо сказал Атос, беря его за плечи и заставляя посмотреть на себя. — Ты всё правильно сделал. Принял, поблагодарил, не показал страха. Расскажи, о чём ещё говорили. Рауль вкратце пересказал диалог: вопросы о бале, намёки на происхождение, разговор о королеве и её «неверном выборе». Атос слушал, кивая, его худшие догадки подтверждались. — А потом он дал это, — Рауль кивнул на стол. — Сказал передать тебе деньги, чтобы ты распорядился. Будто… будто признаёт твою роль рядом со мной. Или проверяет. Атос подошёл к столу. Сначала он взял футляр, открыл. Кинжал лежал там, сверкая. Граф вытащил его, ощупал лезвие, баланс. Идеальное оружие для скрытого удара. — Он прекрасен, — холодно констатировал граф. — И смертоносен. Носи его с собой. Но помни — это не подарок. Это знак. Знак того, что он вложил тебе в руку своё оружие и теперь считает, что имеет над тобой право. Затем он развязал мешок. Золотые и серебряные монеты — сумма действительно была огромной, больше, чем нужно даже на щедрую поездку с запасом. «Деньги на весь отряд», как сказал Ришелье. Атос сжал губы. Это была и демонстрация щедрости, и попытка поставить их в зависимость, и… проверка на честность? Не украдёт ли мушкетёр часть? Кардинал явно хотел видеть, как они распорядятся этими средствами. Наконец, папка. Атос развязал шнурки и бегло просмотрел документы. Всё выглядело официально: приказы, верительные грамоты, письмо губернатору за печатью кардинала. Но граф не был наивен. Он аккуратно ощупал папку, проверил, нет ли двойного дна или скрытых вложений. Пока что ничего. Но доверять этому нельзя. Он отложил папку и обернулся к Раулю, который наблюдал за ним, опершись о стол. — Он пытается тебя приручить, Рауль, — сказал Атос прямо. — Сделать своим должником, своим… протеже. Он связывает себя с тобой деньгами, оружием, «отеческими» советами. Чтобы в будущем ты чувствовал себя обязанным. Или чтобы другие видели эту связь и думали, что ты на его стороне. — Но я не на его стороне! — горячо воскликнул Рауль. — Он хочет навредить матери! — Он хочет контролировать твою мать, — поправил его Атос. — А через неё — и тебя, и, в конечном счёте, короля. Ты стал неожиданным препятствием в его планах, потому что ты любишь мать и готов её защищать. Поэтому он меняет тактику. Не давит, а… обволакивает. Атос подошёл к нему вплотную, глядя прямо в глаза. — Ты должен быть настороже. Каждое его слово, каждый жест — это ход. И этот кинжал, — он кивнул на футляр, — может быть использован против нас. Его люди могут попытаться украсть его и подбросить, скажем, на место преступления. Или могут заявить, что ты собирался им воспользоваться против кого-то. Деньги — та же история. Мы должны отчитываться за каждую монету, иначе нас обвинят в растрате. Рауль слушал, и его лицо становилось всё более серьёзным. Дворцовые игры оказались куда грязнее и опаснее, чем он думал. — Что нам делать? — Принимаем его «дары», — сказал Атос. — Но на наших условиях. Деньги пойдут строго на нужды отряда, я буду вести учёт. Кинжал ты будешь носить, но мы его… немного изменим. Сменим ножны, может, перемотаем рукоять. Чтобы он не был так узнаваем как дар кардинала. А документы… — Атос снова взглянул на папку, — …мы изучим вдвоём с Арамисом. Он лучше разбирается в юриспруденции и может найти скрытые ловушки. Он положил руку на плечо Рауля. — Ты справился блестяще там, в кабинете. Ты показал ему, что не боишься и не смущаешься. Это важно. Теперь нам нужно быть умнее и осторожнее вдвойне. Завтра мы уезжаем. На дороге будет проще. Но и опаснее. Ты готов? Рауль выпрямился, и в его зелёных глазах снова вспыхнул тот самый огонь решимости, который Атос так любил. — С тобой — готов на всё. Атос позволил себе лёгкую улыбку. Его Солнце не гасло, оно лишь научилось видеть тени. И это делало его ещё прекраснее и дороже. Теперь им предстояло вместе пройти через все эти тени, и Атос был уверен, что их свет окажется сильнее. Внезапно вспомнив о чём-то, Рауль отошёл от стола и подошёл к своему изящному секретеру, стоявшему у стены. Он открыл один из потайных ящичков, пошарил там пальцами и извлёк небольшую, овальной формы миниатюру. Она лежала в плоской шкатулке, обитой изнутри тёмно-синим бархатом. Открыв крышку, Рауль бережно вынул её и протянул Атосу. — Вот, смотри. Это изображение моего деда. Он подарил её матери, когда она должна была уезжать сюда, чтобы выйти замуж за отца. Атос взял миниатюру. Она была размером с его ладонь, в тонкой золотой оправе, украшенной эмалью. На ней в профиль, с горделивой осанкой и в пышном испанском воротнике, был изображен король Филипп III Испанский. Работа мастера была безупречна — можно было разглядеть и черты лица, и выражение глаз, полное королевского достоинства и лёгкой меланхолии. Но самое главное было не в мастерстве. — Видишь? — тихо спросил Рауль, и в его голосе звучала не гордость, а скорее облегчение от возможности показать это доказательство. — Одного этого было бы достаточно, чтобы заткнуть рты всем грязным сплетникам при дворе. Затем он аккуратно перевернул миниатюру. На оборотной стороне, под тонким стеклянным окошком, была прикреплена прядь волос. Волосы были густые, чуть волнистые, рыжевато-каштановые, с явным медным отливом — почти точь-в-точь как у Рауля, только, возможно, чуть темнее с возрастом. — Или если бы дед приехал сюда показаться лично, — добавил принц, глядя на прядь. — Матушка рассказывала, он специально отрастил немного волос для этого. Это была его личная прядь. Знак памяти и благословения для дочери, уезжающей на чужбину. Атос молча смотрел на миниатюру, ощущая под пальцами прохладу стекла и металла. Это был не просто портрет. Это был материальный мост через поколения, тихое, но неопровержимое доказательство родства. Вся ядовитая логика сплетен о «нетипичной внешности» разбивалась об этот простой артефакт. У испанского короля были рыжеватые волосы. У его внука — рыжие. Всё. — Знаю, что по кулуарам всякое говорят, — продолжил Рауль, забирая миниатюру обратно и с нежностью закрывая шкатулку. — Это от незнания. Я для них словно незнакомец, пусть и год пробыл здесь. Просто… я избегал многих мероприятий. Не слишком люблю все эти балы и приёмы, толчею и фальшивые улыбки. Мне больше по душе кататься на лошади, учиться фехтованию у де Тревиля, погружаться в науки с моими наставниками. Вдобавок, расписание весь год было плотным, как в осаждённой крепости. Занятия шли за тренировками, потом обязательное общение с родителями и посещение церкви… Сам понимаешь, при такой нагрузке времени на светские реверансы и интриги просто не остаётся. Он поставил шкатулку на стол и повернулся к Атосу. Его лицо было серьёзным, но в глазах светилась та самая искренность, которую невозможно подделать. — Да и мне… мне было достаточно того общения, что было. Пока… — он смущённо опустил глаза, а затем снова поднял их, полные того самого открытого, пылающего чувства, — …пока я не увидел тебя. А ты оказался… точно таким же необыкновенным, каким я себе представлял. Даже лучше. С этими словами он прижался к графу, обняв его за талию и уткнувшись лицом в его плечо. Жест был одновременно доверительным и нуждающимся в поддержке после напряжённого дня и опасного разговора. Атос стоял, ощущая вес шкатулки с миниатюрой в своей памяти и лёгкое давление Рауля у своей груди. Его ум, всегда аналитичный и подозрительный, работал. Миниатюра была подлинной, в этом не было сомнений. Такие вещи не подделывают просто так. Прядь волос… это был сильный, личный аргумент. «Он не лжёт, — подумал Атос с глубочайшим облегчением, которое он даже сам не ожидал ощутить с такой силой. — Он действительно сын Анны Австрийской. А значит, и законный наследник. Все сплетни герцогини, все намёки кардинала… это просто яд, брошенный, чтобы ранить, посеять сомнение, но не истина». Это знание сняло с его души тяжкий, невысказанный груз. Он боялся не за себя, а за Рауля — за то, что тот может оказаться пешкой в чужой игре, невольным самозванцем, чья жизнь висит на волоске. Теперь он видел — нет. Рауль был тем, за кого себя выдавал. Его чистота, его прямота, его нелюбовь к интригам — всё это было не маской, а сутью. Он был настоящим. И его признание… «Пока не увидел тебя…» Эти слова, сказанные так просто, без придворного лоска, ударили Атоса прямо в сердце сильнее любого изощрённого комплимента. Это была правда, которую он чувствовал и сам, но услышать её вслух… Это делало всё реальным. Не миражом, не грехом, не временным заблуждением. А судьбой. Атос обнял его в ответ, крепко прижимая к себе, одной рукой поглаживая его спину, другой прижимая его голову к своему плечу. Он наклонился и прикоснулся губами к его виску, затем к линии рыжих волос у виска, вдыхая его чистый, живой запах. — Ты… ты не представляешь, как это важно, — прошептал он хрипло ему на ухо. — Не миниатюра даже. А то, что ты показал мне это. Что доверил. — Он оторвался, чтобы посмотреть ему в лицо, держа его за подбородок. — И то, что ты сказал сейчас. Для меня это… всё. Затем он поцеловал его. Не страстно и жадно, как в карете, а долго, нежно, с какой-то почти благоговейной серьёзностью. В этом поцелуе была благодарность за доверие, облегчение от разрешившихся сомнений и та самая, всё крепнущая любовь, которая уже стала для него воздухом. Отрываясь, он прижал лоб ко лбу Рауля, глядя прямо в его зелёные глаза с расстояния в дюйм. — Кардинал знает об этой миниатюре? Рауль покачал головой. — Матушка хранит её у себя. Эту… я попросил у неё на время, когда услышал первые сплетни. Для себя. Чтобы помнить. Она не против. — Хорошо, — кивнул Атос. — Пусть так и останется нашей тайной. Твоим козырем на случай, если сплетни перейдут в нечто большее. Кардинал… — его лицо снова стало суровым, — …он играет в очень грязную игру. И сегодня он сделал свой ход. Он попытался привязать тебя к себе. Деньгами, оружием, своими «отеческими» речами. Он хочет, чтобы ты чувствовал себя обязанным. Или чтобы другие так думали. Мы не должны давать ему таких козырей. Мы примем его «дары», но останемся свободными. Понимаешь? Рауль кивнул, его взгляд стал твёрже. — Понимаю. Я не буду ему ничего должен. — Именно, — Атос снова притянул его к себе в короткое, крепкое объятие. — Теперь ты знаешь, кто ты. И я знаю. И этого достаточно. Всё остальное — просто шум. А завтра мы уезжаем от этого шума. Нам предстоит долгая дорога. И она будет нашей. Ему не хотелось отпускать принца. Не сейчас, не после всего этого — после ядовитых намёков кардинала, после демонстрации силы и этой хрупкой, сокровенной откровенности с миниатюрой. Время в его объятиях текло иначе — не бежало вперёд к опасностям завтрашнего дня, а замирало, становясь густым, тёплым и бесконечно ценным. Они стояли, потом переместились в большое кресло у камина. Рауль устроился у него на коленях боком, обняв за шею, доверчиво прижавшись всем телом. Его пальцы мягко, почти бессознательно гладили Атоса по плечу, ласково касаясь кончиками, и каждый такой прикосновение был как искра, разжигающая внутри графа медленный, всепоглощающий огонь. «Утром дальний путь верхом», — сурово напомнил он себе, стараясь обуздать нарастающую волну желания. Значит, нельзя увлекаться. Нельзя позволить страсти взять верх и оставить Рауля уставшим, болезненным в седле после бессонной ночи. Но мысль, коварная и настойчивая, тут же нашла лазейку: а можно же просто… довести обоих до разрядки? Быстро и нежно. Чтобы снова почувствовать под ладонями эту гладкую, горячую кожу, ласкать и целовать, прижимать к себе и на миг забыть обо всём на свете. Он сидел, обнимая Рауля, и слушал его голос, такой живой и заботливый, даже не подозревая, какие «шальные», чисто плотские мысли бродят в голове его возлюбленного. — Ты тогда заберёшь кинжал и документы, изучите с Арамисом, а кинжал… чтобы изменить его? — спросил юноша, глядя на футляр на столе. Атос лишь издал нечто среднее между вздохом и стоном. Он не мог больше думать о кинжалах и кардиналах. Его всё существо было сосредоточено на тепле тела на своих коленях, на биении сердца где-то рядом с его собственным. — Сколько у нас времени? — выдохнул он наконец, и его голос прозвучал низко, хрипло, с той самой интимной ноткой, которая заставляла Рауля вздрагивать. Принц почувствовал, как по его спине пробежали мурашки. Он немного смутился. — Кардинал… ещё во дворце, — пробормотал он, пытаясь сообразить. — Вечером… я на ужин должен пойти к родителям. Затем у нас, наверное, прогулка перед отъездом, скорее всего в парк. Там есть незамерзающий пруд с утками… отец любит их кормить. А ты… — он запнулся, понимая, о чём спрашивает Атос, и густо покраснел. Атос не стал ждать окончания фразы. Он повернул голову и поймал его губы в поцелуй. На этот раз не нежный, а жадный, глубокий, властный. Его язык требовательно просил входа, а руки, выскользнув из-под плаща, забрались под камзол Рауля, нащупывая тёплую кожу на боках, рёбрах. В этом поцелуе был и ответ, и обещание, и вопрос. Отрываясь на мгновение, чтобы перевести дух, Атос прошептал прямо в его влажные губы: — С кинжалом разберёмся. Документы посмотрим. Значит, пара часов… точно есть. Рауль, запыхавшийся, с расширенными зрачками, мог только кивнуть. Атос приподнял его, чтобы встать самому, и, не отпуская, пронёс его через комнату к большому письменному столу. Он аккуратно смахнул на пол несколько книг и пергаментов, усадил Рауля на край столешницы, встал между его раздвинутых ног. — Я запер дверь, — хрипло напомнил он, его руки уже расстёгивали пуговицы на камзоле и рубахе принца. — И буду… нежным. Тебе завтра верхом ехать. — Ты… бесстыжий, — выдохнул Рауль, и его уши вспыхнули таким густым румянцем, что казалось, вот-вот задымятся. Но он не отстранился, не попытался остановить. Он лишь смущённо спрятал пылающее лицо в шее графа, позволяя тому делать что угодно. — Без тебя ночи холодные и длинные, — просто сказал Атос, и в этих словах была вся правда его последних одиноких ночей, вся тоска, которая теперь, прикоснувшись к своему Солнцу, превращалась в жгучую, неотложную потребность. Мысли Атоса теперь были лишены всякой сложности. Это был чистый, животный инстинкт обладания, смешанный с невыразимой нежностью. Он видел, как дрожит Рауль от волнения и предвкушения, как его зелёные глаза, полные доверия и такого же желания, смотрят на него снизу вверх. «Мой. Мой целиком. Сейчас и навсегда». Он раздел его до пояса, заставив скинуть камзол и рубаху. Затем быстро, ловкими движениями, освободил и себя от верхней одежды. Контраст между его загорелой, покрытой старыми шрамами кожей и бледной, почти фарфоровой кожей Рауля был разительным. Он снова притянул его к себе, целуя плечи, ключицы, плоский живот, заставляя юношу вздрагивать и тихо стонать. Потом его взгляд упал на графин с водой и стакан, стоявшие на другом столике. Воспоминание о прошлом их стремительном соитии на другом столе мелькнуло, но теперь было время и возможность для большего. Он взял графин, вылил немного прохладной воды себе на пальцы, согревая её дыханием и теплом собственного тела. Его движения были медленными, намеренными, полными сосредоточенной заботы. — Расслабься… — прошептал он, глядя в глаза Рауля, в то время как его пальцы, смазанные водой, осторожно, но настойчиво готовили его. — Доверься мне… Рауль кивнул, не в силах вымолвить ни слова, его пальцы впились в мощные плечи Атоса. Подготовка была долгой, тщательной, пока тело принца не стало податливым и открытым, отвечая на каждое прикосновение дрожью и тихими прерывистыми вздохами. Когда Атос решил, что достаточно, он поставил графин обратно. Он обхватил Рауля за бёдра, приподнял его выше на краю стола и, не отрывая взгляда, вошёл в него одним медленным, глубоким, неотвратимым движением. На этот раз не было боли — только густое, обжигающее чувство наполненности и совершенной близости. Рауль вскрикнул — но это был крик наслаждения, а не боли, — и его ноги тут же обвили талию Атоса, притягивая его ещё ближе. Начало было медленным, почти ленивым. Атос действительно старался быть нежным, контролируя каждый толчок, следя за выражением лица Рауля. Он целовал его, глотая его стоны, шептал обрывки слов любви и обладания прямо в его кожу. Но по мере того как волна нарастала, контроль начал таять. Ритм стал быстрее, глубже, более животным. Стол скрипел под ними, бумаги падали на пол, но им было всё равно. Атос чувствовал, как всё внутри него сжимается, как электричество пробегает по жилам, собираясь в единый, ослепительный разряд. Он смотрел на Рауля — на его запрокинутое лицо, полуоткрытые губы, на глаза, полные слёз от переизбытка чувств, — и понял, что уже не может сдерживаться. — Вместе… — хрипло прошептал он. — Со мной… Его рука скользнула между их тел, нашлав горячую, твёрдую плоть Рауля и сжала её в том же ритме, в котором двигался сам. Этого хватило. Рауль вскрикнул, задрожал всем телом, и волна его оргазма накрыла его, заставив судорожно сжиматься вокруг Атоса. Это стало последней каплей. С громким, приглушённым криком, зарывшись лицом в шею принца, Атос достиг своего пика, заполняя его собой в долгих, пульсирующих толчках. Они замерли так, слившись воедино, тяжело дыша, пока мир не начал медленно возвращаться. Граф не отпускал его сразу, держа в объятиях, чувствуя, как бьётся его сердце в унисон с его собственным. Потом он осторожно вышел и, почти на автомате, снова потянулся к графину. Налил воды на свой носовой платок и нежно, заботливо начал вытирать Рауля, затем себя. Этот простой, практичный жест после только что пережитой бури был невероятно интимен. Он помог ему спуститься со стола. Ноги Рауля подкосились, и Атос вовремя подхватил его, усадив в кресло, а сам опустился перед ним на колени, всё ещё касаясь его, гладя по бёдрам, животу, как бы успокаивая. — Всё в порядке? — тихо спросил он, поднимая взгляд. Рауль, всё ещё отходящий, смог лишь кивнуть и слабо улыбнуться. Он потянулся и запустил пальцы в тёмные волосы Атоса, притягивая его лоб к своему животу в безмолвном жесте близости и благодарности. Они сидели так, пока дыхание не выровнялось, пока жар в крови не поутих, оставив после себя глубокое, довольное умиротворение. Завтра — дорога, опасности, интриги. Но сейчас, в запертом кабинете, в лучах заходящего Солнца, у них был этот островок совершенного счастья. И Атос знал, что ради этого мгновения, ради этого человека, он пройдёт через что угодно. *** Было что-то, роднившее его с королевой — оказалось, они тайно посещали одну и ту же церковь. Не парадный собор в Лувре, а небольшую, старую церковь Святой Маргариты, затерявшуюся в районе рынка, неподалёку от дома Бонасье. Место было уединённым, далёким от придворной суеты, с толстыми стенами и тишиной, в которую, казалось, не проникал даже городской шум. Королева ходила туда дважды в неделю, для молитв и утешения. Он же, Арамис, старался посещать её ещё чаще, находя в этих визитах нечто большее, чем просто исполнение обряда. В богослужении он видел своё скрытое предназначение и, в некотором роде, убежище — тихую гавань от бурь света и собственных сложных душевных метаний. Под высокими сводами, в лучах цветных витражей, среди запаха воска и старого камня, Арамис мог часами сидеть в уединённой капелле, молиться или просто предаваться размышлениям, наслаждаясь атмосферой покоя. Время здесь текло иначе — незаметно, растворяя суету. Он даже помогал настоятелю — неофициально, конечно, — ведя записи, подсказывая что-то из канонического права или просто беседуя о теологии. Именно сейчас, после напряжённого дня, он снова оказался здесь, в тишине, стараясь привести в порядок мысли. И именно здесь он встретил того самого служку — поверенного королевы, которого они так искали в первые дни после пропажи Констанции. Худощавый, бледный, с нервно бегающими глазами молодой человек по имени Жером выглядел целым и невредимым, но явно всё ещё напуганным. Пользуясь случаем, Арамис завёл с ним осторожный разговор, чтобы прощупать почву. Жером, видя в мушкетёре человека от королевы, подтвердил то, что они уже подозревали: в ту ночь его действительно увёл из дворца Клод Дюваль, отвёл в какую-то неприметную квартиру и задавал вопросы о маршруте королевы и её горничной. — В ту ночь я и правда не дождался Констанции, месье, — почесал затылок служка, понизив голос до шёпота. — Ждал её, как условились, до полуночи в исповедальне. Но потом настоятель уже ругался, что я отлыниваю, пришлось закрывать её и заняться уборкой, готовить зал перед утренней службой. Констанция так и не пришла тогда. Арамис кивнул, делая вид, что это для него новость. Затем, словно невзначай, бросил: — А… даму в чёрном вы часто видели здесь? — Какую? Их тут несколько ходит, вдовы, — уточнил собеседник, явно не понимая, о ком речь. «Вот незадача, хотя…» — подумал Арамис, но не сдался. — С изящными манерами дама и вуалью на лице. Не похожая на обычную горожанку. — О, была такая! — лицо Жерома прояснилось, и он щёлкнул пальцами. — И знаете что? Я видел её однажды с тем самым мужчиной в тёмном, который приходил с господином Дювалем. Кажется, его зовут шевалье Рошфор? Наши его знают, человек он… разными делами занимается. Поэтому завидев его, я сразу скрылся из глаз, мало ли что. «Да, по словам других свидетелей дама в чёрном действительно приходила в церковь с мужчиной в тёмном. Видимо, действительно Рошфором», — мысленно констатировал Арамис, задумчиво перебирая тонкими, изящными пальцами чётки из чёрного дерева. Связь подтверждалась. Эта таинственная женщина была связана не только с кардиналом через Рошфора, но и, возможно, лично знала Клода Дюваля, агента герцогини. Паутина становилась всё более запутанной. Поняв, что разговор окончен, служка, озираясь, поспешил удалиться к алтарю, оставив мушкетёра в раздумьях наедине с тишиной храма. Арамис откинулся на спинку деревянной скамьи. Он вспоминал всё случившееся за день: встречу с герцогиней в таверне, её откровенно агрессивные, игриво-опасные нападки, своё собственное смущение и неожиданное спасение по инициативе Рауля. «Атос выбрал себе достойную пару», — с лёгкой улыбкой подумал он. Принц оказался не только смелым, но и удивительно тактичным и проницательным. Он увидел дискомфорт Арамиса и нашёл элегантный способ вывести его из-под удара, даже ценой отправки своего возлюбленного в логово львицы. Но мысль о герцогине не давала покоя. «Мария наверняка там, наедине, сказала графу нечто ещё. Она не могла упустить такую возможность». Арамис и ранее замечал её странный, пристальный интерес не только к себе, но и к Атосу. Он всегда казался ей недостижимым, и это, вероятно, лишь разжигало её азарт. «Она словно сравнивала нас?» — мелькнула у него мысль. Сравнивала двух таких разных мужчин — изящного, скрытного сердцееда и сурового, молчаливого воина — пытаясь понять, кто из них представляет большую ценность или опасность в её игре. Его размышления прервали тихие, но уверенные шаги, отдававшиеся эхом под сводами. Арамис обернулся и увидел знакомую высокую фигуру в тёмном плаще, входящую в боковой придел. Атос. В его руках была знакомая кожаная папка и футляр с кинжалом. — Нашёл тебя, — тихо сказал граф, подходя и садясь на скамью рядом. Голос его звучал спокойно, но в глазах Арамис прочёл остаточное напряжение и какую-то новую, твёрдую решимость. — Нашёл и того служку. Говорил с ним? — Да, — кивнул Арамис. — Подтвердил связку Дюваль — Рошфор — дама в чёрном. Паутина ткётся, друг мой. И ткёт её не один паук. Атос положил папку и футляр на скамью между ними. — Нам нужно это изучить. И я должен рассказать тебе кое-что. В тихой, умиротворяющей атмосфере церкви, под сенью святых ликов, Атос кратко, но чётко изложил всё, что услышал от герцогини и что видел сам. Он начал с намёков Марии относительно происхождения Рауля — тех самых ядовитых сомнений, которые она бросила, как семена. Арамис слушал, не перебивая, его лицо стало серьёзным. — Но это ложь, — твёрдо заключил Атос. — Рауль показал мне миниатюру. Портрет Филиппа III Испанского, его деда. С прядей его волос на обороте. Цвет… почти такой же. Это неоспоримое доказательство. Арамис кивнул, облегчённо выдыхая. Эта информация снимала один из самых опасных потенциальных конфликтов. — Это хорошо. Очень хорошо. Значит, герцогиня просто сеет смуту. Стандартный приём. — Но кардинал, — продолжил Атос, и его голос понизился ещё больше, — кардинал вёл себя… своеобразно. Говорил о лояльности, называл его «сын мой», подарил этот, — он кивнул на футляр, — и дал денег на отряд. Пытался… привязать. Или создать видимость привязанности. Арамис задумчиво постучал пальцами по дереву скамьи. — Он видит в нём либо угрозу, либо инструмент. Возможно, и то, и другое. Связь с королевой делает принца ключом к ней. А его прямота и преданность матери — слабостью, которую можно использовать. Деньги и оружие… это и щедрость, и петля. Чтобы мы чувствовали себя обязанными, а он мог в любой момент обвинить в растрате или… в чём похуже. — Именно так я и думаю, — согласился Атос. — Поэтому нам нужно быть предельно осторожными с этим. И с документами тоже. Здесь, — он снова ткнул пальцем в папку, — может быть что угодно. Арамис взглянул на алтарь, затем на друга. — Церковь — святое место, но не самое уединённое для такого дела. Служка может вернуться, может зайти кто-то ещё. Давай пройдём ко мне… или к тебе. Где мы сможем спокойно всё просмотреть при хорошем свете и не бояться ушей за стенами. Атос кивнул, поднимаясь. — Ко мне. Улица Феру. Там точно будет тихо. Они вышли из прохладного полумрака церкви в сгущающиеся зимние сумерки. Два мушкетёра, несущие тайны короны, кардинала и собственные тревоги, направились к скромной квартире Атоса — месту, которое теперь должно было стать их временным штабом для разгадывания головоломки, от которой зависели жизни многих, включая жизнь того, кто для Атоса стал смыслом всего. По дороге заглянули в пару ещё не закрывшихся лавок — взять еды на ужин. Всё равно засидятся допоздна, разбирая бумаги, а на голодный желудок мысли путаются. Портос, как они предполагали, скорее всего, решал в это время свои «личные дела» в обществе какой-нибудь милой, щедрой вдовушки, получая от жизни удовольствия попроще, но не менее ценные. Д’Артаньян же, полный юношеской решимости, наверняка уже лёг пораньше, мечтая выспаться перед дальней дорогой. Арамис с лёгкой улыбкой представил, как за это время гасконец не только подобрал имя новому коню, но и, возможно, познакомил его со своей старой кобылой, подробно рассказал ему о предстоящих приключениях и, кто знает, может, даже заночевал в конюшне рядом с новым другом, свернувшись в сене. Мысль эта была настолько живой и наивной, что заставила Арамиса невольно улыбнуться в темноте. До квартиры графа на улице Феру добрались без проблем. Вечерние улицы были почти пусты, и им не встретился никто из знакомых, что было кстати. Сама квартира, когда Атос отпер дверь своим тяжёлым ключом, встретила их тишиной, темнотой и знакомым, слегка затхлым запахом одиночества — запахом старого дерева, воска и пыли. Атос молча сходил в спальню за свечами, а друзья устроились за простым дубовым столом у единственного окна, выходящего во внутренний дворик. Решили сначала перекусить — документы подождут. Пока Атос зажигал свечи, отбрасывающие на стены гигантские, пляшущие тени, Арамис разложил покупки. — Выходит, кардинал самолично посетил казначея и принёс необходимую сумму принцу? — хмыкнул Арамис с едва заметной, но острой иронией, отламывая кусок хлеба. — Какая неслыханная честь для молодого наследника. Обычно за деньгами гоняют секретарей. — Мешочек увесистый, — нахмурился Атос, разрезая ножом курицу. — Не думаю, что будут какие-то расхождения прямо сейчас. Это было бы слишком топорно даже для него. Он хотел показать щедрость и… контроль. Деньги он оставил пока у Рауля — принц запер их в своём секретере перед их прощанием, и это было самое безопасное место на сегодня. Вспомнив о рыжем юноше, граф невольно помрачнел. Его собственная квартира, обычно воспринимаемая как нейтральное убежище, теперь показалась ему унылой, тёмной и холодной. «Жаль, Рауль не может сидеть с нами здесь третьим за этим столом, — подумал он, глядя на пустой стул. — Смеялся бы над чем-нибудь, рассказывал… А потом… уснул бы здесь, рядом, в моих объятиях на этой узкой кровати». Мысль была одновременно сладкой и горькой от невозможности. Шорох грубой оберточной бумаги отвлёк его от воспоминаний. Арамис с присущей ему аккуратностью разворачивал сверток с едой. Вина они не брали — для ясности ума. Взяли кувшин терпкого ягодного морса. В тишине, нарушаемой лишь потрескиванием свечей, они поели: простая, но сытная пища — копчёная курица, несколько варёных в мундире картофелин, кусочки пряной ветчины, ещё тёплые пирожки с капустой. Ели молча, каждый погружённый в свои мысли о предстоящем дне и скрытых угрозах. Когда наелись, Арамис с той же педантичной чистоплотностью аккуратно завернул остатки в бумагу (выбросит, когда будет уходить), тщательно протёр стол от крошек влажной тряпицей, что нашлась тут же. Атос тем временем принёс второй подсвечник, и когда пламя двух свечей осветило стол достаточно ярко, Арамис наконец открыл кожаную папку. Внутри папки лежала аккуратная стопка бумаг. Они начали с самого верхнего — письма кардинала губернатору Кале, маркизу де Сен-Шамону. Арамис, как более сведущий в канцелярских тонкостях и стилистике, взял его первым. Его тонкие пальцы бережно развернули лист с тяжёлой сургучной печатью Ришелье. Письмо было написано в строгом, официальном тоне. Кардинал уведомлял губернатора о визите его королевского высочества принца Рауля с инспекцией торговых путей и портовых дел. Упоминалась необходимость оказать всяческое содействие и предоставить жильё. Всё было безупречно корректно. Ни одного лишнего слова. — Слишком… безупречно, — тихо заметил Арамис, проводя пальцем по строчкам. — Ни одного намёка на истинную причину визита или на какие-либо особые инструкции относительно принца. Как будто это действительно рутинная поездка. — Может, он и правда хочет, чтобы всё выглядело именно так? — предположил Атос, просматривая следующие бумаги — торговые соглашения и отчёты, о которых говорил Рауль. Они выглядели подлинными, с печатями и подписями купцов. — Чтобы губернатор не заподозрил ничего лишнего и не начал задавать вопросы? — Возможно, — согласился Арамис, но в его голосе звучало сомнение. — Или… это письмо — лишь ширма. Настоящие инструкции Рошфор или другой агент передаст устно или через другого, тайного гонца. Они перешли к следующим документам: формальному приказу об отправке принца, списку сопровождающих лиц (их имена — Атос, Арамис, Портос — были вписаны аккуратным почерком клерка), нескольким проходным свидетельствам для проверок на дорогах. Всё казалось в порядке. Затем Арамис вытащил выписку от королевского казначея. На ней была обозначена та самая внушительная сумма, и внизу, под цифрами, красовалась витиеватая, узнаваемая подпись кардинала Ришелье с его личной маленькой печатью. Арамис долго смотрел на неё, прищурившись. — Вот она, материальная петля, — произнёс он наконец. — Его подпись. Он лично ручается за эти деньги. Если что-то пойдёт не так — если деньги пропадут, или их истратят не по назначению, или просто если принц не вернётся… — Он взглянул на Атоса. — Вина ляжет не только на нас, но и на него, как на поручителя. Но он-то найдёт способ переложить её целиком на нас. Эта бумага — и наша защита (ведь мы получили деньги официально), и наша потенциальная виселица. Атос кивнул, его лицо в свете свечей казалось высеченным из камня. — Значит, мы должны отчитываться за каждую монету. Ведём журнал расходов. Всё честно и открыто. — Именно, — подтвердил Арамис. — И этот кинжал… — Он открыл футляр, и в тусклом свете лезвие блеснуло зловещим холодным блеском. — …тоже часть расчёта. Дар, который обязывает. И который может быть использован против нас. Нужно сменить ножны. И, может, перемотать рукоять. Чтобы он не был так узнаваем. Они перебрали все бумаги ещё раз, на свету, проверяя, нет ли между листами скрытых записок, невидимых чернил, проколов-шифров. Ничего. Документы были чисты. — Или он действительно играет в долгую игру, и все ловушки будут расставлены позже, в Кале или на дороге, — заключил Арамис, аккуратно складывая бумаги обратно в папку. — Или… он просто создаёт безупречное алиби. Чтобы, если что-то случится с принцем, все могли сказать: «Но кардинал же сделал всё для его безопасности! Дал деньги, документы, даже личное письмо! Виновны те, кто его сопровождал — безответственные мушкетёры». В комнате повисла тяжёлая тишина. Оба понимали, в какую опасную, многослойную игру они ввязались. Они были не просто охранниками. Они были пешками на шахматной доске, где противником был сам гроссмейстер интриг, и каждая их фигура — деньги, оружие, документы — могла быть обращена против них же. Атос потушил одну из свечей, оставляя только одну, чтобы не тратить зря воск. — Что бы он ни задумал, мы будем готовы, — сказал он тихо, но с той непоколебимой уверенностью, что была его сутью. — Мы защитим его. Любой ценой. Арамис посмотрел на друга и увидел в его глазах не только решимость солдата, но и ту глубинную, тихую ярость человека, который наконец-то обрёл что-то, ради чего стоит сражаться до конца. Он кивнул. Доводы, стратегии, подозрения — всё это было важно. Но в конечном счёте всё решали верность и сталь. А у них и того, и другого было в избытке. Впрочем, они не были одиноки в этом опасном предприятии. Утром, до самого отъезда, предстояло ещё одно важное дело — посетить капитана де Тревиля. Нужно было показать ему полученные бумаги и приказ кардинала для корректировки внутреннего приказа о командировке мушкетёров. Там же следовало решить с д’Артаньяном, как указать его в сопроводительных документах. Ришелье вписал только троих проверенных мушкетёров, о юном гасконце в официальных бумагах не было ни слова. Скорее всего, королева выделила ему средства на обмундирование из личных денег, в обход канцелярии, что было мудро, но не решало проблемы его статуса в глазах властей. — Тогда утром разделимся, — решил Атос, мысленно выстраивая план. — Я пойду к лекарю, чтобы снять эту проклятую повязку. Затем заскочу во дворец, пересчитаю деньги на всякий случай — сходится ли сумма с выпиской. А ты, — он посмотрел на Арамиса, — возьмёшь бумаги и д’Артаньяна, и пойдёшь к де Тревилю. Пусть он сам посмотрит документы кардинала. И скажет своё слово насчёт гасконца. Иначе нашего юного друга в Кале просто не пропустят, приняв за дезертира или бродягу с подложными бумагами. — Это верно, — согласился Арамис, кивая. Он всё ещё держал в руках кинжал, медленно вытащенный из ножен. Лезвие при свете единственной оставшейся свечи отливало холодным, смертоносным блеском. — Идеально сбалансирован. Прямо произведение искусства. — Он перевёл взгляд на Атоса. — Сам перетянешь рукоять и сменишь ножны? Или доверимся в этом деле Портосу? У него руки золотые для грубой работы, да и он мастер на все руки в хозяйстве. Решение графа было быстрым и практичным. Он взял кинжал из рук Арамиса, взвесил его на ладони, ощутил баланс. — Я сам. У меня есть подходящая тесьма и запасные ножны от старого кинжала. Подойдут. Портос — мастер, но он не должен знать, откуда это оружие. Чем меньше людей в курсе «даров» кардинала, тем лучше. Завтра утром кинжал будет выглядеть… попроще. Без этой вычурной инкрустации. Но лезвие своё сохранит. На том и порешили. Когда, наконец, собрались расходиться, за окном уже стояла глухая темень, нарушаемая лишь редкими огнями фонарей вдалеке. На башенных часах где-то пробило десять. Арамис, подняв свою изящную шляпу с пером, забрал кулёк с остатками ужина, чтобы выбросить по дороге, и взял папку с документами — чтобы утром сразу, не заходя домой, направиться в казармы. Попрощавшись коротким, но тёплым кивком, он растворился в ночи. Атос подошёл к окну, хотел было проводить друга взглядом, но за запотевшим стеклом не было ничего, кроме густой, непроглядной ночной мглы. Он отвернулся, и его взгляд упал на футляр с кинжалом, оставленный на столе. В тусклом свете догорающей свечи он казался маленьким, тёмным гробом. «Дал знак, что следишь за нами?» — мысленно обратился Атос к призраку кардинала. — «Неужели твоя ревность и желание обладать завели тебя настолько далеко? Ведь позор королевы ляжет на всю королевскую семью, а она… она не придёт к тебе за помощью. Неужели ты не понимаешь этого, Ришелье? Гордая испанка скорее умрёт сама, чем допустит публичный позор и не станет молить о пощаде у того, кто её же и загнал в ловушку». Мысль о возможной смерти королевы от стыда или даже от собственной руки была горькой и тяжёлой. Атос понимал, что в таком случае пострадает не только Анна Австрийская. Пострадает и Рауль. Потеряет мать, будет сломлен горем, и его положение при дворе станет ещё более шаткой. Кардинал играл очень грязно, движимый неясными, но явно личными мотивами. «Он мог бы нанять головорезов для физического устранения нас, мушкетёров», — размышлял Атос. — «Но присутствие Рауля явно усложняет задачу. Не пойдёт же он на прямое убийство принца? Это было бы откровенным предательством короны, за которое наказание одно — смерть. Да и ослабит позиции самой королевской семьи, которую он якобы защищает. Значит, нет. Выходит, Ришелье может действовать только тоньше. Но как?» Мысль метнулась к другому опасному игроку. Через Марию де Шеврёз? Маловероятно. Герцогиня, судя по всему, ненавидит кардинала. «Интересно, почему», — хмыкнул он про себя задумчиво. Возможно, в их прошлом тоже была какая-то личная история, закончившаяся разрывом и враждой. Теперь она играет свою игру, используя их всех. Вздохнув, Атос взял подсвечник и пошёл в маленькую, тесную ванную комнатку. Пора было умыться и ложиться спать. Одежда на завтра, полная амуниция, дорожный мешок — всё было уложено и ждало своего часа у кровати. Но простого умывания ему показалось мало. Он решил помыться более тщательно перед долгой дорогой, где такие удобства будут редкой роскошью. Раздевшись полностью, он налил в таз холодной воды из кувшина. Губка, грубое мыло. Он начал с лица, с шеи, и по мере того, как вода стекала по его телу, смывая пыль и напряжение дня, его мысли невольно вернулись к другому, совсем недавнему омовению. В покоях принца. Большая, тёплая ванна, наполненная ароматной водой. Они купались вдвоём. Смущение Рауля из-за своей наготы — он пытался прикрыться, краснея до корней волос, но его глаза при этом смеялись. Атос помнил, как взял губку и начал мыть ему спину, чувствуя под пальцами каждый позвонок, каждую мышцу. Потом Рауль, набравшись смелости, сделал то же самое для него, его движения сначала робкие, потом более уверенные. Они терли друг другу спины, смеялись над какими-то пустяками, брызгались водой. Это был момент такой простой, такой интимной близости, без страсти, но полной нежности и доверия. Рауль тогда сказал, что никогда ни с кем не был так… просто, так по-домашнему. Теперь, стоя один в холодной комнатке и вытираясь грубым полотенцем, Атос с особой остротой чувствовал контраст. Тогда — тепло, смех, близость. Сейчас — одиночество, тишина и предчувствие бури. Но память о том тепле согревала его изнутри. «Завтра мы снова будем вместе. На одной дороге. Под одним небом. И я сделаю всё, чтобы снова увидеть этот смех, это доверие в его глазах». Он тщательно вымыл и свои тёмные волосы, откинув их назад. Вода была ледяной, но он не обращал внимания, привыкший к лишениям. Наконец, закончив, завернулся в халат и вернулся в спальню. Потушил свечу. Лёг на узкую, жёсткую кровать, которая сегодня казалась особенно пустой и холодной. Рука потянулась к соседней подушке, где всего несколько дней назад лежала рыжая голова, а теперь была лишь пустота. Он закрыл глаза, стараясь вызвать в памяти запах Рауля, звук его дыхания во сне. Завтра — рассвет, сборы, дорога. Опасности. Но также и возможность быть рядом, днём и ночью. Эта мысль, как тёплое одеяло, накрыла его, заглушая тревоги. Последним, что он ощутил перед сном, был не призрак кардинала и не холод стали, а смутное воспоминание о смехе в тёплой ванне и твёрдая решимость защитить источник этого смеха любой ценой. Сон настиг его быстро и глубоко, как настигает усталого солдата накануне битвы.