Рыжее Солнце

Проснулся сам, незадолго до рассвета. В квартире ночная, густая темень постепенно сменялась серыми, размытыми красками утра. Он встал раньше специально — до общих сборов и выхода предстояла тонкая работа. Изменить вид кинжала, подаренного кардиналом. Атос нарочно оставил это на утро: освещение будет лучше, да и не придётся ходить по комнатам со свечой в руках, роняя в темноте нужные мелочи. Аккуратно, с солдатской привычкой к порядку, он прибрал постель, сходил умыться ледяной водой, которая окончательно прогнала остатки сна. Затем натянул простые штаны и в свободной белой рубашке с расстёгнутым воротом сел у окна. На улице было пустынно, лишь редкие прохожие мелькали в предрассветной дымке. До назначенного времени встречи у казарм оставалось ещё пару часов. Завтракать, скорее всего, будут все вместе — так и дешевле, и веселее. Поэтому Атос сразу принялся за дело. Он достал из дорожного мешка небольшой свёрток с инструментами и материалами: прочную тёмно-коричневую кожаную тесьму, воск для пропитки, запасные ножны от своего старого, давно вышедшего из употребления кинжала. Сам клинок кардинала лежал на столе, сверкая холодным совершенством. Атос взял его и долго смотрел на инкрустацию рукояти — мелкие, тёмные гранаты, вставленные в серебро. Красиво, дорого, смертельно опасно в качестве опознавательного знака. Сначала он аккуратно, с помощью тонкого шила и ножа, поддел и вынул вставки. Они вышли легко — видимо, кардинал не рассчитывал, что дар будут разукрашивать. Затем, используя плоскогубцы, он осторожно снял и фигурную серебряную оковку с основания клинка, оставив голый, но прочный металлический хвостовик. Рукоять теперь выглядела как простая, гладкая костяная пластина с отверстием посередине. Далее началась ювелирная работа. Он взял тесьму, пропитал её воском для прочности и влагостойкости, и начал плотно, виток к витку, обматывать рукоять, начиная от гарды. Его пальцы, несмотря на размер и силу, двигались с удивительной ловкостью и точностью. Каждый виток ложился ровно, без зазоров, натяжение было идеальным — чтобы не скользило в руке, но и не давило. Он использовал особый, известный среди солдат узел в начале и конце, который не разойдётся даже в бою. На это ушло около получаса. Затем он взял старые ножны. Они были из простой, но добротной кожи, потемневшей от времени и походной грязи. Клинок кардинала оказался чуть длиннее, но Атос был готов к этому. Он острым ножом аккуратно надрезал и расширил устье ножен, затем с помощью раскалённого на свече шила проколол новые отверстия для крепёжного ремня. Он примерил клинок — входил туго, как и должно быть, но без заеданий. Закончив, граф обхватил перетянутую рукоять ладонью, встал в стойку и сделал несколько быстрых, отточенных выпадов в пустоту. Кинжал лежал в руке идеально, баланс не нарушился, а новая обмотка давала уверенный, тёплый хват. Он вложил клинок в переделанные ножны и удовлетворённо хмыкнул. Теперь оружие выглядело не вычурно-дорогим, а просто добротным, даже немного потрёпанным в походах. Оно не привлечёт внимания воров или лишних глаз. Изменения смотрелись гармонично, даже естественно. Ножны стали удобнее старых, и что самое главное — они были почти такими же, как у того простого кинжала, что они купили Раулю на рынке. Если принц прикрепит оба к поясу, они будут смотреться как часть одного, скромного, но надёжного набора. Кардинальский след был почти стёрт. Убрав инструменты, Атос на мгновение задумался, глядя на готовое оружие. «Королева узнала про нас и, кажется, дала благословение? — вдруг мелькнула у него смущающая и крамольная мысль. — Может, в дни, когда король будет в отъезде с кардиналом, я мог бы… ночевать в покоях принца? Вместе с ним?» Мысль была дерзкой. Она словно делала его новым фаворитом члена правящей семьи. Фаворитки и фавориты нередко оставались на ночь в спальнях королевских особ, пользуясь положением и милостью. Но Атос не мог представить себя в роли такого напудренного, жеманного фаворита в обтягивающих чулках. Однако сама идея возможности навещать Рауля, оставаться с ним не украдкой, а почти что с позволения, пусть и молчаливого, ради его же безопасности… Эта мысль была сладкой и тёплой. «О чём я только думаю? — тут же одёрнул он себя, резко вставая. — Я настолько устал от одиноких ночёвок?» Внутренний голос, мрачный и правдивый, тут же подтвердил: да, устал. Постель теперь кажется пустой и холодной, когда ты узнал тепло и вкус его кожи, звук его дыхания во сне. Он отогнал эти мысли. Сейчас не время для грёз. Он быстро и тщательно оделся: лосины, крепкие сапоги, чистая рубаха, тёплый камзол, поверх — дорожный плащ. Проверил содержимое своего мешка — всё на месте. Вложил переделанный кинжал в специальный карман. Взял свой основной меч и направился к выходу. На улице уже окончательно рассвело. Город начинал просыпаться. Атос быстрым, решительным шагом направился к казармам мушкетёров. Первым делом — к лекарю. Кабинет лекаря находился в одном из флигелей. Старый эскулап, бородатый и хмурый, уже был на месте. Он молча осмотрел плечо Атоса, прощупал шов, покрутил руку в суставе. — Зажило. Крепко. Шов сниму через неделю, если не порвёте опять. Сейчас можно без повязки, но не перегружать. Мажьте ещё дня три мазью, что давал. Атос кивнул, ощущая приятную свободу движений без тугой перевязи. Шов выходит, снимут уже при возвращении, не страшно. Плечо саднило лишь слегка, при полной амплитуде. Он уже доставал монету, когда снаружи послышался скрип колёс и фырканье лошадей. Через окно он увидел знакомую тёмно-синюю карету принца, управляемую Этьеном. Как и было договорено накануне, слуга приехал за ним. Атос расплатился с лекарем, коротко поблагодарил и вышел на крыльцо. Этьен, увидев его, почтительно кивнул: — Его высочество велел передать, что деньги пересчитаны, всё сходится. И велел отвезти вас, месье граф, сначала ко дворцу, затем к месту сбора, если вам удобно. — Удобно, — коротко бросил Атос, закидывая свой мешок внутрь кареты. Он сел, и экипаж тронулся. Путь начинался. И первая часть плана — медицинский осмотр и встреча с каретой — была выполнена безупречно. Теперь впереди была встреча с друзьями, последние приготовления и долгая дорога на север, в самое сердце опасности и интриг. Сначала Этьен повёл карету не напрямую к казармам, а сделал небольшой крюк к Лувру. Остановившись у высоких стен, окружающих сады, он подъехал к неприметной боковой калитке, известной лишь своим. Через несколько мгновений калитка приоткрылась, и из неё выскользнула фигура в светло-бежевом, практичном дорожном плаще и удобной шляпе с небольшими полями. Из-под шляпы выбивался знакомый рыжий хвост. Рауль был одет в дорогу безупречно и функционально: тёмно-бежевый кожаный доспех поверх тёплого камзола, плотные штаны, заправленные в крепкие, начищенные до блеска сапоги. Шпага в ножнах покачивалась у бедра, за спиной болтался дорожный мешок. Но главное, что он крепко держал в руках, был небольшой, но увесистый свёрток, завёрнутый в холщовую ткань. Заметив карету, он ускорил шаг, оглянулся по сторонам и быстро, ловко забрался внутрь. Едва дверца захлопнулась, он оказался в крепких объятиях Атоса, с удовольствием прижимаясь к нему всем телом, вдыхая знакомый запах кожи и мыла. — Атос, доброго утра, мм… — окончание фразы бесследно исчезло в утреннем поцелуе, который граф поймал на его губах. Поцелуй был долгим, жадным, полным тоски за прошедшую ночь разлуки и предвкушения долгого пути вместе. Карета снова тронулась, направляясь теперь к казармам, а Атос всё ещё не отпускал его, целуя то в губы, то в щёку, мягко поглаживая кончиками пальцев его спину через плащ. — Как спалось? — тихо, чуть охрипшим от нежности и утренней хрипоты голосом спросил он, когда их губы наконец-то разъединились. Рауль, смущённый и сияющий, потёр покрасневшие щёки. — Знаешь, лучше, чем я опасался. Задремал почти сразу, как только добрался до кровати. А ещё… я для надёжности перенёс этот мешок прямо в спальню, думал, пусть уж лежит рядом с подушкой. И оказался прав! Он с торжествующим видом развернул ткань, показывая Атосу тот самый увесистый кожаный мешочек с монетами. — Потому как утром, когда зашёл в свой кабинет перед уходом, я увидел, что секретер… передвинут. Ненамного, и замок цел, но он явно сдвинут с места. Или я вчера, собираясь, сам случайно его подвинул и не заметил… или ночью кто-то пытался его взломать. — В его глазах мелькнула тень беспокойства. — Без денег мы недалеко бы уехали! Я тогда же открыл мешочек, и мы с Этьеном всё трижды пересчитали. — Он порылся в кармане плаща и вытащил аккуратно сложенный клочок бумаги, на которой тщательно, чётким почерком, была выведена сумма. — Вот, держи! «Кардинал… — молнией пронеслось в голове Атоса, пока он брал записку. — Он мог догадаться, что мы оставим деньги в кабинете Рауля. Попытаться выкрасть их — весь мешочек или часть монет, почему нет? Как первое испытание для принца? Проверка его бдительности? Или первая, почти незаметная попытка помешать нам, если, конечно, секретер действительно не передвинул сам Рауль накануне…» Мысль была тревожной, но не неожиданной. Ришелье любил такие тонкие, гадкие ходы. Принц с явным, почти детским облегчением сунул ему в руки и сам мешочек. Монеты внутри весело и солидно звякнули. — Держи, ты же теперь отвечаешь за материальное обеспечение! Фух, а я умываю руки. Одной такой тревожной ночи было достаточно. И как казначей вообще живёт с этим? Вечный кошмар! Атос не стал говорить о своих подозрениях. Зачем пугать его раньше времени? Вместо этого он аккуратно спрятал мешочек за пазуху, в специальный потайной карман своего камзола, пришитый ещё в прошлых походах. Там деньги будут в безопасности. Они условились с Арамисом вести подробный журнал расходов, и займутся этим вместе при первой же остановке. Он взглянул на записку: сумма, написанная Раулем после тщательного подсчёта, идеально совпадала с указанной в официальной выписке кардинала. По крайней мере, с деньгами пока всё было в порядке. Вскоре карета остановилась у условленного места — входа в узкий переулок рядом с казармами мушкетёров. Там их уже ждали. Портос, сияющий и отдохнувший, проверял подпруги своего могучего коня. Д’Артаньян, пылающий нетерпением, уже сидел в седле своего серого скакуна, которого он, как выяснилось, уже успел назвать «Бурей». Но самое главное — их ждал Арамис, стоявший рядом со своим изящным гнедым жеребцом. Выражение его лица было спокойным, но в глазах читалась деловая сосредоточенность. Как только Атос и Рауль вышли из кареты (Этьен остался у кареты, готовый забрать её обратно во дворец), Арамис сделал несколько шагов им навстречу. — Всё в порядке? — первым делом спросил Атос, кивая в сторону документов, которые Арамис держал в руке. — Всё, и даже больше, — ответил Арамис с лёгкой улыбкой. — Де Тревиль принял меня на рассвете. Прочёл бумаги кардинала от корки до корки. Поморщился, но сказал, что формально всё чисто. Насчёт приказа о командировке — он уже заготовил свой, внутренний, на троих. И внёс в него небольшую… корректировку. Он сделал паузу для драматизма, глядя на д’Артаньяна, который замер, слушая. — Согласно приказу де Тревиля, гасконец д’Артаньян назначается временным оруженосцем при мушкетёрах Атосе и Арамисе на время выполнения ими особого поручения короны, связанного с сопровождением его высочества. Это даёт ему формальный статус, право на оружие, лошадь из казённой конюшни (что у нас уже есть) и, что самое главное, — право прохода по всем дорогам Франции в нашем составе. В Кале его уже не сочтут бродягой. Д’Артаньян аж подпрыгнул в седле от восторга. «Оруженосец мушкетёров!» — для юноши это было почти что посвящением в рыцари. — А что насчёт денег? — тихо спросил Атос, чтобы Рауль не слышал о возможной краже. — Капитан знает о сумме. Сказал, что мы должны отчитываться перед ним лично по возвращении. И добавил, — Арамис понизил голос, — что если возникнут «непредвиденные расходы» на безопасность принца, мы не должны стесняться. Главное — чтобы все вернулись живыми. Это была типичная для де Тревиля речь — суровая, прямая и полная отеческой заботы. Атос кивнул, удовлетворённый. Формальности были улажены. Теперь у них были все бумаги, деньги, статус для д’Артаньяна и благословение капитана. Оставалось только сесть на коней и двинуться в путь, навстречу утреннему солнцу и всем опасностям, которые оно могло осветить. Он перевёл взгляд на Рауля, который уже подошёл к своему Вихрю, ласково хлопая его по шее. Их глаза встретились, и в них была одна и та же решимость. Путь начинался. Сейчас. Кони были уже оседланы, дорожные мешки приторочены, оставалось только двинуться в путь. «Вернее, после завтрака, — поесть решили в таверне, куда доедут верхом», — напомнил себе Атос, проверяя стремена. Но едва они собрались направиться к воротам казарменного двора, откуда-то из-за угла послышался тихий, но настойчивый оклик. — Месье д’Артаньян! Эй, месье! Повернувшись на голос, все увидели у полуоткрытых ворот знакомую женскую фигуру в простом, но опрятном платье и тёплой накидке. Констанция Бонасье. Она выглядела бледнее обычного, но её глаза были полны решимости. Встретившись взглядом с гасконцем, она быстро кивнула, подзывая его к себе. Смущённый гасконец глянул на остальных, словно спрашивая разрешения, затем, получив короткое кивное благословение Атоса, побежал к девушке. В этот самый момент мимо них, громыхая подковами по брусчатке, верхом на великолепном, горячем чёрном жеребце в строгом, но безупречном костюме для верховой езды, с небольшим заплечным мешком за спиной, проехала Мария де Шеврёз. Она управляла лошадью с безразличной, почти мужской уверенностью. Этьен, как раз отвязывавшего своего коня и закидывавшего собственный мешок, едва успел увести карету принца в сторонку, чтобы дать ей дорогу. Слуга принца поедет с ними — это с самого начала было понятно. А вот присутствие герцогини, хоть и оговаривалось заранее, стало неким сюрпризом всё равно. Она появилась слишком вовремя, словно выжидала в тени. Арамис, наблюдавший за её подходом, невольно склонил голову в безупречно вежливом полупоклоне, сняв шляпу с пером. — Господа, доброго утра, — её голос прозвучал свежо и чуть насмешливо. — Ваше высочество, вижу, все в сборе и готовы? Не заставим лошадей томиться — поедем в ту самую таверну? Она улыбнулась, но её взгляд скользнул мимо принца и мушкетёров к дальнему углу у ворот, где Констанция тем временем что-то быстро и взволнованно говорила д’Артаньяну, а потом сунула ему в руки небольшой, аккуратно завёрнутый свёрток. Гасконец, весь раскрасневшийся, кивал, как мальчишка, и, бросившись обратно к друзьям, с торжествующим и смущённым видом показал им свёрток. — Она… она пожелала нам доброго пути и… угостила пирогом в дорогу. И ещё дала яблок, я взял, — пробормотал он, пряча подарок за пазуху. Ему явно было бесконечно приятно это внимание очаровательной горничной королевы. «Ну да, с таким мужем, как Бонасье, который продался кардиналу и следил за женой, даже наш пылкий гасконец покажется принцем из сказок!» — пронеслось в голове у Рауля, наблюдавшего за этой милой сценой с доброй, чуть грустной улыбкой. Он знал историю Констанции. — Это очень мило с её стороны, — заметила герцогиня де Шеврёз, и в её голосе зазвучала лёгкая, игривая сталь. — А вы, месье д’Артаньян, готовы ответить на такое внимание юной девицы? — она явно поддразнивала гасконца, наслаждаясь его растерянностью. Арамис, желая прекратить этот разговор, ловко и изящно вскочил в седло своего гнедого жеребца, поправил шляпу и плащ, убедился, что дорожный мешок надёжно прикреплён. — Едем в таверну, — сказал он коротко, и его тон не предполагал возражений. Документы он спрятал в специальный внутренний карман своего камзола. Таким образом, деньги вёз Атос, а бумаги — Арамис. Портос же, выполняя роль квартирмейстера, уложил в объёмные кожаные сумки, прикреплённые к седлу его могучего коня, дорожную провизию, фляги и прочие вещи для возможных ночёвок под открытым небом. Затем он тоже тяжело, но уверенно вскочил в седло, с удовлетворением крякнув. — Констанция — милая девушка, а вы, — бросая взгляд на д’Артаньяна, — уж точно в тысячу раз лучше её подлого мужчонки. — Поехали, — твёрдым тоном, не терпящим дальнейших задержек, прервал его Атос и повёл своего коня к воротам, давая понять, что пора трогаться. Поехали к таверне, небольшой, но проверенной, находившейся на выезде из города. В её полутемном, прокопчённом зале с утра было уже шумно. И едва они, скинув плащи и устроившись за большим дубовым столом, начали оглашать свой заказ через вечно занятую, но радушную хозяйку Жаннет, как в дверях появилась высокая, подтянутая фигура в тёмно-сером плаще. Рошфор. Он вошёл без лишнего шума, но его появление словно вытянуло из воздуха часть тепла и света. Его холодный, оценивающий взгляд медленно обвёл зал, задержался на Рауле, затем скользнул по мушкетёрам и на миг встретился со взглядом герцогини де Шеврёз, в котором мелькнуло что-то быстрое и нечитаемое. Пока мушкетёры устраивались за столом (Портос, отбиваясь от назойливых мух, громко звал Жаннет сделать заказ на четверых, а Арамиса занимала беседой герцогиня, опустившаяся рядом с ним и что-то шептавшая ему на ухо с хитрой улыбкой), Атос не спускал глаз с Рошфора. Тот, не спеша, снял перчатки и направился прямиком к их столу. Не к нему, не к Портосу, а прямо к Раулю, который сидел рядом с Атосом. — Ваше высочество, — голос Рошфора был низким и бесцветным. — Позвольте прервать вас на мгновение. Его высокопреосвященство поручил мне передать вам одно… уточнение к уже вручённым документам. Неудобно говорить при всех. Не соблаговолите ли уделить мне минуту для приватного разговора? — Он сделал лёгкий жест в сторону относительно пустого угла у камина. Сердце Атоса сжалось ледяным комом. Каждая клетка его тела кричала «нет». Отпускать Рауля одного с правой рукой кардинала, особенно после вчерашней встречи и таинственного «передвижения» секретера? Это было безумием. Но открытый отказ, выказывание недоверия прямо здесь, при всех, могло быть воспринято как оскорбление и дать кардиналу лишний козырь. Его взгляд метнулся к Раулю. Принц выглядел спокойным, но в его зелёных глазах читалась настороженность. Он медленно поднялся из-за стола. — Конечно, шевалье, — сказал Рауль ровно. — Но только на минуту. Мои спутники голодны, а впереди долгий путь. Атос тоже поднялся, его движение было плавным, но неотвратимым, как движение горы. — С вашего позволения, ваше высочество, — его голос прозвучал тихо, но так, что его услышали все за столом. — Его высокопреосвященство также вручил мне кое-какие инструкции, касающиеся безопасности. Я буду рядом. На почтительном расстоянии, но в пределах слышимости. Чтобы, — он посмотрел прямо в холодные глаза Рошфора, — в случае недопонимания, я мог сразу же прояснить все детали и не задерживать ваше высочество. Надеюсь, шевалье, вы не против? Всё-таки я официально отвечаю за сопровождение. Это была не просьба. Это было заявление. Вежливое, но железное. Атос встал так, что его правая рука, свободно висящая вдоль тела, находилась в дюйме от эфеса шпаги. Он не блокировал путь Рошфору к Раулю, но его мощная фигура теперь была неотъемлемой частью сцены. Рошфор на секунду замер, его тонкие губы чуть дрогнули. Он, конечно, рассчитывал увести принца в угол, возможно, запугать, передать какую-то скрытую угрозу от имени кардинала. Присутствие Атоса, этого молчаливого, всевидящего стража, разрушало весь план. Отказать ему значило бы спровоцировать ненужный скандал здесь, в таверне, на глазах у герцогини и мушкетёров. — Разумеется, месье граф, — наконец произнёс он, и в его голосе прозвучала лёгкая, ядовитая насмешка. — Ваша преданность долгу достойна восхищения. Прошу. Он отошёл на несколько шагов, достаточно далеко, чтобы их слова не были слышны за общим столом, но достаточно близко, чтобы Атос, стоявший в двух шагах чуть сбоку, мог уловить каждое слово. Рауль последовал за ним, а Атос — за Раулем, как его тень. Разговор был коротким. Рошфор, понизив голос, передал какую-то малозначительную формальность о порядке прохождения заставы в одном из городков на севере — информацию, которую можно было легко включить в документы. Но затем, его голос стал ещё тише, и он наклонился к Раулю чуть ближе, чем того требовали приличия. — Его высокопреосвященство также просил напомнить, — прошипел он, — что дорога полна неожиданностей. И что доверять следует лишь тем, чья преданность… проверена. Им лично. Его взгляд на долю секунды скользнул поверх головы Рауля в сторону Атоса, стоящего неподвижно, с лицом, похожим на каменную маску. Рауль слушал, не моргнув. Затем кивнул с той же лёгкой, почти дерзкой небрежностью, что демонстрировал вчера кардиналу. — Передайте его высокопреосвященству, что я ценю его заботу. И что моя преданность короне и семье проверена моей кровью. Этого, я уверен, ему достаточно. Если всё? Меня ждёт завтрак. Не дав Рошфору возможности что-то добавить, он развернулся и вернулся к столу. Атос, сделав паузу, чтобы между ним и агентом кардинала осталось пустое пространство, медленно последовал за своим принцем. Его спина, обращённая к Рошфору, была прямой и неприступной. Он слышал, как за его спиной раздался едва уловимый, злобный вздох, а затем быстрые, отрывистые шаги, удаляющиеся к выходу. Угроза была передана. Но она была парирована. И что важнее всего — она была передана при свидетеле. Теперь кардинал знал, что Рауль не останется наедине с его людьми. Что рядом всегда будет «тень» в лице графа де ла Фера. Это знание было их первой маленькой победой в этой игре. Атос сел рядом с Раулем, и их колени под столом на мгновение соприкоснулись — короткий, скрытый от всех знак: «Я здесь. Всё в порядке». Теперь можно было, наконец, позавтракать перед долгой дорогой. Этьену принц кивнул, разрешая поесть тоже с ними, и так будет всю дорогу до Кале. Слуга, до этого стоявший почтительно в стороне, со скрытым облегчением присоединился к дальнему концу стола. Он был частью их небольшого отряда, и Рауль, несмотря на разницу в положении, считал это справедливым. Герцогиня, чьё внимание явно смущало и настораживало Арамиса, вынужденного терпеть это живое, колючее напоминание о прошлом, проводила взглядом удаляющегося Рошфора. Её губы сложились в тонкую, понимающую улыбку. — Кардинал явно... не упускает ни малейшей возможности пустить под ноги щепку, — заметила она, лениво играя ручкой ножа. — Нужно быть осторожными. Возможно, этот визит шевалье — всего лишь отвлекающий манёвр? — Отвлекающий от чего? — поднял брови д’Артаньян, отрываясь от созерцания куска ветчины, который уже собирался отправить в рот. Портоса же больше интересовала Анна — полногрудая, румяная девушка, которая уже подходила к их столу с громоздким подносом, полным дымящейся яичницы, сосисок, хлеба и кружек с пивом. Его взгляд светлел. — Вряд ли он подсыпал нам чего-то в пищу, — хохотнул великан, потирая руки. — Эх, вот только без доброго вина завтрак — что день без солнца! — Вино в долгой дороге пить не стоит, мой друг, — мягко, но твёрдо возразил Арамис, разворачивая салфетку. — Оно клонит в сон, а нам сегодня нужны ясные головы и твёрдые руки. Арамис сел с другой стороны от Рауля так, чтобы герцогиня оказалась не рядом, а напротив. Таким образом, он словно старался держать между ними всю ширину стола — ощутимую дистанцию. Он слишком хорошо знал о харизме и животном магнетизме этой женщины, самой желанной и опасной дамы Парижа. Ей, с её сочетанием ума, красоты и бесстрашия, мало кто мог отказать. А их общая история... была полна недосказанностей, предательства и сладкой лжи. Ему следовало помнить об этом. И стремясь сохранить ту самую спасительную дистанцию, Арамис как-то неосознанно тянулся к новоявленной паре — Атосу с Раулем. Он ловил их взгляды, вставлял реплики в их тихий разговор, помня, с каким тактом и уважением принц отнёсся к его благочестию ранее, не смеясь и не выпытывая. Его попытки избежать близости, казалось, будили азарт в герцогине. В её глазах, когда она смотрела на него поверх края кружки, вспыхивали знакомые искорки — ей нравилась такая ускользающая, сложная цель. А ещё — оказавшийся вдруг верным и страстным любовником граф де ла Фер! Это открытие явно будоражило её воображение. Хотя подступы к нему теперь бдительно охранял Рауль, что с его юной ревностью и прямотой выглядело одновременно и мило, и грозно. Разговор за столом стал общим, но негромким. Перед тем как приступить к еде, Рауль отошёл, чтобы помыть руки у медного рукомойника в дальнем углу таверны, рядом с кухонной дверью. Вернувшись, он вытер их о подол своего камзола, но потом, словно вспомнив что-то, полез в карман за платком. И тогда его пальцы нащупали не только льняную ткань. Там лежал ещё один предмет — небольшой, плотно сложенный клочок бумаги. Сердце принца ёкнуло. Рошфор? Когда он успел? Возможно, в тот миг, когда наклонялся, делая вид, что поправляет плащ юноши, передавая ту самую «формальность» о заставе. Осторожно, чтобы не привлечь внимания, Рауль снова поднялся. — Извините, кажется, платок промок, — буркнул он и снова направился к рукомойнику, на этот раз чтобы уединиться. Отойдя в тень за высокой бочкой с пивом, он развернул записку. Почерк был изящным, каллиграфическим, явно женским. И от бумаги исходил едва уловимый, но устойчивый запах... восточный, густой, пьянящий — смесь амбры, жасмина и чего-то горьковатого, вроде опиума. Рауль нахмурился. Он прочёл: «Вам стоит знать — ваш любовник женатый мужчина. И у него весьма кровавые семейные тайны. А я не привыкла делиться тем, что считаю своим. Никогда.» Подписи не было. Только эта угроза, обёрнутая в ядовитую вежливость и дурманящий аромат. Атос, заметив, что принца нет дольше, чем требуется, почувствовал знакомое холодное беспокойство. Он тихо извинился перед Портосом, рассказывавшим очередную историю, и встал. Его взгляд метнулся по залу и нашёл Рауля в углу. Юноша стоял, прислонившись к стене, бледный, сжав в руке какой-то бумажный клочок. Атос пересек зал быстрыми, бесшумными шагами. — Рауль? Что случилось? Тот молча протянул ему записку. Атос взял её, и первое, что ударило в ноздри, был этот запах. Тот самый. Запах, который он уловил тогда в карете после встречи с герцогиней. Запах, о котором говорил служка в церкви, описывая «даму в чёрном». Лёгкий светлый волос, найденный тогда... Теперь — прямое послание. Он прочёл слова. И мир вокруг сузился до этой бумаги и бледного лица Рауля. В его груди что-то рухнуло и тут же превратилось в сгусток леденящего, абсолютного гнева. «Женатый мужчина. Кровавые тайны.» Она. Она не просто наблюдала. Она наносила удар. Целенаправленно. В самое уязвимое место — в его честь, в его прошлое, в его новое, хрупкое счастье с Раулем. Мысли пронеслись со скоростью молнии. Ранее он получал лишь косвенные знаки её присутствия: рассказ служки о даме в чёрном с мужчиной (Рошфором?), этот странный, навязчивый запах в карете, светлый волос... Герцогиня де Шеврёз намекала на некую таинственную соперницу, «бледную и опасную». Теперь сомнений не оставалось. Это была она. Анна де Бейль. Миледи. Его жена. Та, что должна быть мёртвой, но оказалась живой, подобно ядовитой змее, выползшей из прошлого. Его реакция была мгновенной и сдержанной только благодаря титаническому усилию воли. Он не смял записку. Он аккуратно сложил её обратно, и его пальцы, обычно твёрдые и уверенные, на мгновение дрогнули. — Это... ложь, — произнёс он хрипло, но тут же поправился, глядя прямо в зелёные глаза Рауля, полные смятения, но не осуждения. — Вернее... в этой лжи есть часть правды, извращённой и вывернутой. Но не той, что здесь написано. Он положил записку в свой собственный, внутренний карман, прижав её, как прижигают рану. — Теперь она открыла себя, — продолжил Атос, и его голос стал низким, опасным шёпотом, предназначенным только для Рауля. — Эта угроза направлена не только на меня. Она направлена на тебя. На попытку разрушить то, что между нами. «Не привыкла делиться...» Она считает меня своей собственностью. Игрушкой, которую у неё отняли. Он сделал шаг ближе, заслоняя Рауля от любопытных взглядов. — Ты должен верить не её словам, а мне. То, что было в моём прошлом... это тёмная история. История предательства, которое, как я думал, было наказано смертью. Но, видимо, я ошибался. Я расскажу тебе всё. Всю правду. Но не здесь. Не сейчас. Здесь нам нужно быть единым фронтом. Она хочет заставить нас усомниться друг в друге. Мы не дадим ей этого. Атос взял Рауля за подбородок, заставив посмотреть на себя. — Эта женщина опаснее Рошфора и кардинала вместе взятых. Она не играет в политику. Она играет в смерть и в души. И теперь она в игре. Понял меня? Рауль, глубоко вздохнув, кивнул. Страх в его глазах сменился решимостью. — Понял. Она твоя... твоя бывшая? — Нечто гораздо худшее, — мрачно ответил Атос. — Но это моя ноша. И моя битва. Я поклялся защищать тебя. И эта защита теперь включает в себя защиту от её яда. Завтрак. Мы возвращаемся к столу. И мы улыбаемся. Никаких намёков. Д’Артаньян не должен ничего заподозрить, Портос — тем более. Арамису... я скажу позже. Он, возможно, уже что-то знает или догадывается. Он выпрямился, и его лицо, секунду назад искажённое болью и гневом, снова стало непроницаемой маской графа де ла Фера. — Идём. Наше путешествие только что стало гораздо, гораздо опаснее. Но мы пройдём и через это. И, положив руку на плечо Рауля, он повёл его обратно к столу, к свету, к друзьям, неся в сердце холодную тяжесть нового врага — самого личного и самого беспощадного. Идя следом за ним, принц протянул руку и незаметно, под складками плаща, погладил возлюбленного по спине кончиками пальцев. Лёгкое, быстрое касание, полное тёплой уверенности. Словно давая ответ на то послание без слов — он не отступит и не испугался угрозы. Казалось, при этом напряжение в плечах Атоса, которое было подобно натянутому луку, слегка спало. Он понял. Этот простой жест значил больше, чем любые клятвы: «Я с тобой. Я верю тебе. Её слова не разъединят нас». Арамис глянул на обоих, возвращающихся к столу. Его острый взгляд отметил нервную, но твёрдую улыбку Рауля и «каменную невозмутимость» графа, которая для постороннего могла показаться абсолютно непробиваемой. Но не ему. Арамис знал Атоса слишком хорошо и видел едва уловимую тень в глубине его глаз, зажатую челюсть, чуть более резкие, чем обычно, движения. Однако, спрашивать сейчас при всех, под прицельным взглядом герцогини, было бы верхом неосмотрительности. Поэтому Арамис лишь молча подвинул Раулю тарелку с нарезанным ещё более аккуратными ломтиками хлебом, когда тот сел, — жест тихой поддержки и готовности помочь, когда это станет возможным. Горячая яичница с ветчиной, овсяная каша с мёдом, свежий, ещё тёплый хлеб, творог со сметаной, жареные куриные ножки — завтрак был плотным, простым и сытным, каким и должен быть перед дальней дорогой. Они ели быстро, но без спешки, смели буквально всё, запивая ягодным морсом — прохладным, бодрящим, без дурманящего действия вина. Когда наступило время расчёта, и Атос, достав мешочек, начал отсчитывать монеты на дубовую столешницу, герцогиня де Шеврёз добавила к сумме несколько своих, звонких монет. — Плачу за себя, чтобы вы, хранители королевской казны, не вышли за пределы своего драгоценного бюджета, — улыбнулась она, и в её улыбке было что-то между насмешкой и деловитостью. — А Рошфор — та ещё крыса. Если он не сумел поговорить с принцем наедине сейчас, то обязательно попытается снова, на дороге. Возможно, стоит… дать ему такую возможность? Сознательно? Чтобы подслушать и узнать больше о планах нашего общего врага? Атос, невозмутимо положивший свою часть суммы как оплату за завтрак всей компании (включая Этьена), медленно поднял взгляд на герцогиню. — Я не собираюсь рисковать здоровьем и безопасностью принца ради ваших экспериментов и шпионских игр, — спокойно, но с неоспоримой твёрдостью ответил он. — Мы избегаем ловушек, а не ищем их. — Как это мило и… старомодно благородно, — заметила женщина, прищурившись. — В наше время встретить такую чистую и взаимную любовь — большая редкость. А мне вот не везёт. Шевалье, — она кивнула в сторону Арамиса, который делал вид, что полностью поглощён протиранием своего кинжала салфеткой, — убегает от меня, как монах от чёрта в праздничной процессии. — Может быть, он просто не хочет стать очередной игрушкой в чужой коллекции? — хмыкнул граф, не глядя на неё, и решительным движением закинул свой плащ на плечо, забирая шляпу со спинки стула. — И проявляет тем самым здравый смысл. Остальные уже поднимались и выходили во двор, где их ждали нетерпеливо переминавшиеся с ноги на ногу кони. Портос, кряхтя, потянулся и громко предложил: —А не «сходить ли нам всем по ветру» перед долгой дорогой? А то потом не скоро представится случай по-человечески! Чем д’Артаньян, покраснев, но понимающе, тут же воспользовался, направившись к дальнему углу двора. Рауля Атос нашёл не на общем дворе, а на маленьком заднем, хозяйственном, куда выходила дверь из кухни. Принц стоял у низкого деревянного забора, поправляя штаны после посещения нужного места. Заметив возлюбленного, он смущённо улыбнулся, но не стал скрывать, чем занимался. Дорога есть дорога, и стыдливость здесь неуместна. — Хочешь… тоже сходить? — кивнул он в сторону небольшого деревянного строения с полуоткрытой дверцей, внутри которого, судя по запаху, и находился дворовый туалет. — Арамис, кстати, внутри. Кажется, спасается нюхательной солью от здешних… ароматов. Мысли и действия Атоса в этот момент были практичны и стремительны. Он оценил обстановку: они одни, лишь из-за двери доносилось негромкое, приглушённое ругательство Арамиса. Это был шанс на несколько секунд настоящего уединения, последнего перед многими часами пути, когда они будут постоянно на виду. Вместо ответа на вопрос, Атос быстро закрыл расстояние между ними. Его руки легли на плечи Рауля, и он притянул его к себе, прижавшись лбом ко лбу. Глаза были на расстоянии дюйма. — Спасибо, — прошептал он хрипло. — За то, что там, в зале. За твоё доверие. За эту, — он слегка ткнул пальцем в спину Рауля, где тот его погладил. Затем он резко, почти грубо, поцеловал его — коротко, но со всей сдержанной страстью и благодарностью, которые бушевали в нём после той записки. Это был поцелуй-клятва, поцелуй-благодарность, поцелуй-оберег. — Будь начеку, — оторвавшись, сказал Атос, не отпуская его. — Её люди могут быть где угодно. Даже здесь. Не принимай ничего из рук незнакомцев. Не отходи далеко один. И если что… любой намёк, любая безделушка с этим запахом — сразу ко мне. Понял? Рауль, запыхавшийся от поцелуя, кивнул. — А ты… расскажешь? О ней? — В дороге. Когда будет безопасное место. Обещаю, — твёрдо сказал Атос. Он сделал шаг назад, его лицо снова стало собранным. — А сейчас — да, мне нужно. Подожди меня здесь. С Арамисом. Он направился к зловонной будке, на ходу скидывая перчатку. Последние приготовления перед дорогой были сурово практичны. Пока Арамис, брезгливо морщась, вышел на воздух, похлопывая себя по карманам в поисках флакончика, Атос быстро справил нужду. Мысли его работали чётко: проверить подпруги, распределить груз, убедиться, что у всех при себе вода, что кинжал Рауля (и переделанный кардинальский, и простой) надёжно закреплены, что документы у Арамиса на месте, а деньги у него в потайном кармане. Миледи вышла на тропу войны. Это меняет всё. Но не меняет главного. Выйдя, он кивнул Раулю и Арамису. — Всё в порядке? — спросил он у последнего, имея в виду не только туалет, но и общее состояние. — Как может быть в порядке в таком месте? — вздохнул Арамис, но в его глазах читалась понимающая готовность. Он что-то почувствовал, но не спрашивал. — Тогда по коням, — сказал Атос, и его голос прозвучал как команда, возвращающая их к миссии. — Север ждёт. И чем раньше мы покинем Париж, тем лучше. Они вернулись на основной двор, где Портос уже помогал д’Артаньяну туже затянуть подпругу, а герцогиня, сидя в седле, что-то говорила Этьену. Атос одним взглядом окинул свой маленький отряд. Страх за Рауля теперь приобрёл новое, ужасающее измерение. Но рядом были друзья. И был он сам. Этого пока что было достаточно. Он вскочил в седло, взял поводья, и его конь, почувствовав твёрдую руку, беспокойно взмахнул головой. — Кале, — бросил он в пространство, и это прозвучало как клятва, вызов и начало долгой погони, где они были и охотниками, и потенциальной добычей. — Вперёд. Ранее они с Арамисом сидели над картой, составляя маршрут Париж → Амьен → Абвиль → Кале, и план Атос озвучил всем уже по пути, когда шанс подслушивать был минимальным — на выезде из города, в седле, под стук копыт и свист ветра: — Выдвигаемся в сторону Клермон-ан-Бовези, это крупный почтовый город, — его голос, негромкий, но отчётливый, долетал до каждого. — Там ночуем на постоялом дворе, проверенном. Лошадей можем не менять, если они не выбьются из сил, чтобы не привлекать лишнего внимания сделками в конюшнях. — Удобно, — оценил Портос, мысленно прикидывая расстояния. — До него километров шестьдесят-семьдесят, не больше. Едем весь день в быстром темпе, но без лихой скачки — бережём силы коней. К вечеру будем. Рауль с д’Артаньяном переглянулись — для обоих это был первый столь длительный путь верхом. В глазах гасконца горел азарт и нетерпение, Рауль же выглядел более сосредоточенным, чувствуя ответственность. Группа ехала близко, компактным отрядом: Атос — первый, задающий темп и направление, рядом с ним, чуть сзади с правой руки — Рауль. С левой стороны, практически вровень, держался Арамис, его осанка в седле была безупречна. Чуть позади них, образуя второй ряд, ехали герцогиня де Шеврёз и Портос, а замыкали шествие, приглядывая за тылом, д’Артаньян и Этьен. Такое построение позволяло контролировать принца со всех сторон. Погода радовала чистым, бледно-зимним небом, зима выдалась довольно мягкой, и сильных морозов пока не было. Поэтому неудобств, по крайней мере в начале пути, никто не испытывал. Ехали лёгкой иноходью по ещё спящим городским улицам, экономя силы животных, прибавят скорости уже за пределами Парижа, на большой дороге. Жизнь в городе просыпалась. Мушкетёрам, узнаваемым по плащам, махали некоторые прохожие — торговцы, раскладывающие товар, слуги, бегущие по утренним поручениям. Пара дам из «ранних пташек», прогуливающихся под ручку, заслышав цокот копыт, обернулась и улыбнулась, бросив смелые взгляды. Но самый любопытный эпизод случился, когда они проезжали мимо нарядного особняка. С балкона второго этажа, выходящего прямо на дорогу, в сторону Арамиса внезапно полетел небольшой цветок — ранняя, выгоревшая от комнатного тепла гвоздика. Шевалье, действуя на рефлексах, ловко поймал его на лету и, замедлив на мгновение коня, с лёгкой, чисто придворной улыбкой поднёс цветок к носу, делая вид, что вдыхает аромат. Любопытный д’Артаньян, ехавший сзади, тут же заметил прелестную, полуодетую ещё в утреннем пеньюаре девушку, замершую у перил балкона и прикрывавшуюся рукой от стыдливой улыбки. — Ого! — воскликнул он, не скрывая восхищения. — Там, на балконе! Прекрасная леди! И явно неравнодушная! — Всего лишь впечатлительная простушка, не знающая, чем ещё занять себя с утра, — хмыкнула герцогиня де Шеврёз небрежно, но в её голосе прозвучала лёгкая, как лезвие бритвы, сталь. Её взгляд упал на Арамиса, который уже прятал цветок за лацкан плаща с деланно-равнодушным видом. — Шевалье, вы, кажется, впечатлены? Неужели ваши… столь глубоко чтимые религиозные устои пошатнулись от столь дешёвого подарка? — спросила она, и в её вопросе слышалось одновременно насмешка, ревность и желание уколоть. Рауль невольно отвёл взгляд, чувствуя себя неловким свидетелем этой перепалки. «Неужели она ревнует? После всех их прошлых сложностей?» — промелькнуло у него в голове. Сам он глянул на белый, небрежно перекинутый через седло коня плащ ехавшего чуть впереди Атоса. Этот простой кусок ткани казался ему сейчас символом надёжности и защиты. И вот граф, словно почувствовав этот взгляд, повернул голову и встретился с ним глазами. Взгляд Атоса был тёплым, вопрошающим: «Всё в порядке?». Это вынудило принца смущённо покраснеть и тут же улыбнуться в ответ. Кажется, Атос и впрямь умел без единого слова сказать своей «половине» очень и очень многое — от «я здесь» до «держимся» и «я люблю тебя». Реакция и ответ Арамиса была мгновенной и отточенной, как фехтовальный приём. Он даже не повернул головы в сторону герцогини, продолжая смотреть на дорогу перед собой. Лёгкая, чуть надменная улыбка тронула его губы. — Мои устои, дорогая герцогиня, столь же прочны, как стены монастыря, — произнёс он с ленивой вежливостью. — И столь же гостеприимны к любым проявлениям… мимолётной красоты, не несущей за собой греховных обязательств. Цветок — творение Божье. Грех — в помыслах. А мои помыслы в это утро заняты лишь нашей дорогой и безопасностью спутников. Он слегка пришпорил коня, чтобы поравняться с Атосом, демонстративно прекращая разговор. Выезжают к окраине города. Узкие, извилистые улочки постепенно сменялись более широкими проездами, застроенными амбарами, конюшнями и домами ремесленников. Воздух стал другим — в нём уже меньше пахло дымом очагов и человеческим жильём, больше — прелой листвой, землёй и скотиной. Наконец, впереди показались высокие городские ворота Сен-Дени. Стража, узнав мушкетёров и заметив дорогой костюм принца (хотя его лицо, возможно, и не опознали), лениво отдала честь и пропустила их без лишних вопросов. Они миновали последние дома, мельничные постройки, переехали по мосту через неширокую, сонную речку. И вот впереди — большая дорога на север. Широкая, укатанная колёсами повозок, уходящая вдаль меж голых зимних полей и редких перелесков. Ветер здесь был уже другим — свежим, свободным, пахнущим просторами и путешествием. Атос, не оборачиваясь, поднял руку и сделал короткий, но выразительный жест вперёд. Не нужно было слов. Темп сразу же ускорился. Иноходь сменилась резвой, упругой рысью. Кони, почуяв свободу, разгорячились и рванули вперёд, взбивая копытами замёрзшую землю. Париж остался позади — с его интригами, балконами, цветами и ядовитыми записками. Впереди были мили дороги, свист ветра в ушах, необходимость быть начелу и — впервые за многие часы — возможность дышать полной грудью, пусть и в седле, но уже на пути к цели. Атос бросил последний взгляд на Рауля, скакавшего рядом, и увидел в его глазах не тревогу, а тот самый азарт и жажду пути, которые когда-то горели и в нём самом. Это было хорошее начало. Залихватски свистнув, припустил коня д’Артаньян, его серый «Ураган» рванул вперёд, и шляпа гасконца чуть не слетела от резкого порыва ветра. Этого было достаточно, чтобы искра азарта перекинулась на других. Рауль тоже добавил скорости, чувствуя, как встречный поток воздуха вырывает из-под шляпы рыжий хвост и треплет его плащ, а впереди, словно незыблемая направляющая рука, чётко вырисовывался уверенный силуэт Атоса. В ушах отдавался дробный, сливающийся в единый гул стук копыт, под ногами — мощные, упругие движения сильного тела коня, которого, казалось, тоже радовала эта скорость и свобода. А позади оставались городские стены, недомолвки, ядовитые замечания, слухи и… всевидящее око Ришелье. Кажется, только сейчас Рауль по-настоящему чувствовал дух свободы. Хотелось раскинув руки, нестись вперёд, обгоняя сам ветер. Сдерживало лишь вбитое в голову понимание дисциплины и самоконтроль. На ровном, прямом участке Атос, оглянувшись и оценив состояние дороги, разрешил жестом чуть добавить скорости. Затем, когда началась загородняя, менее обустроенная и более каменистая дорога, он плавно, но твёрдо сбавил темп, переводя отряд на спокойную, но уверенную рысь. В таком ритме отряд двигался пару часов. Ехали молча, сосредоточившись, рассредоточившись по ширине дороги, чтобы не мешать друг другу и не поднимать лишнюю пыль, внимательно следя за дорогой и состоянием лошадей. Что-то недовольно бурчал под нос Портос, поправляя съехавшую набок шляпу после очередной колдобины. Арамис, стараясь увернуться от мелких камешков и комьев земли, летящих из-под копыт горячего чёрного жеребца герцогини, которая ехала прямо перед ним, взял чуть левее, сблизившись с Раулем. Он бросил на принца беглый, привычно-оценивающий взгляд, проверяя, как тот держится в седле. Взгляд невольно скользнул ниже, к седлу, стременам, к положению ног юноши. И что-то привлекло внимание мушкетёра — не явное несоответствие, а скорее смутная интуиция, шевельнувшаяся в нём, как холодок. Может, показалось, как неестественно оттопырился один из кожаных ремней? Или угол крепления стремени? Подъезжает ещё ближе, стараясь держаться в метре от Рауля, почти параллельно. Он пристально всматривается в узлы и крепления. На очередном плавном повороте дороги, когда лошадь Рауля немного наклонилась, раздаётся отчётливый, сухой звук — лопнувшего ремня! Прозвучало оно, как выстрел. Секунда — и Рауль, почувствовав, как одна нога внезапно теряет опору, с коротким, испуганным вскриком теряет равновесие и вылетает из седла, беспомощно рванувшись вперёд и в сторону. Его чудом успевает поймать Арамис, который уже приготовился и держался наготове рядом. Сила падения чуть не срывает и его с коня, но Арамис крепко вцепляется одной рукой в плащ принца, другой — в гриву своей лошади, резко останавливая её. Рывок болезненный, но он удерживает Рауля, не давая ему рухнуть под копыта. Поймав и прижав к себе растерянного принца, Арамис громко окликает остальных, привлекая внимание. — Стой! Остановитесь! Происшествие! Атос, услышав крик и обернувшись, уже видит картину: Арамис, с трудом удерживающий на своём коне Рауля, чья лошадь в испуге шарахается в сторону. Сердце графа на мгновение замирает, а затем начинает биться с бешеной силой. Он резко разворачивает своего коня и в два прыжка подъезжает к ним. Остальные тоже останавливаются, не сразу понимая, что происходит. Рауль испуган, бледен, но в сознании. Его крепко, почти болезненно держит Арамис, не давая упасть, пока граф, уже соскочив с седла, не подбегает и не начинает осторожно, но быстро выпутывать запутавшуюся ногу принца из стремени. Затем, обхватив Рауля за талию, он почти срывает его с коня Арамиса и, спешившись сам, помогает ему сползти на землю. Ноги у Рауля подкашиваются, и Атос крепко прижимает его к себе, одной рукой поддерживая за спину, другой проводя по лицу, проверяя, нет ли ран. — Всё в порядке? Ты цел? Где болит? — его голос хриплый от сдавленной паники. — Я цел, — выдыхает Рауль, опираясь на него и стараясь отдышаться. Сердце колотится где-то в горле. — Просто испугался. И Вихрь, кажется, тоже, — он тянется рукой, чтобы погладить своего коня, который, фыркая, подошёл к нему, будто извиняясь. Портос, не теряя времени, уже подошёл к лошади Рауля и склонился над седлом. Он внимательно осматривает крепления. Один из ремней, соединяющий ленчик седла с металлическим кольцом для стремени, действительно лопнул. Но не по месту естественного износа. Портос берёт обрывок кожи в руки, ощупывает срез. Его лицо мрачнеет. — Лопнул, говоришь? — хмыкает он, подзывая Атоса. — Взгляни-ка. Этот ремень не лопнул. Он был подрезан. Аккуратно, почти у самого основания, чтобы нагрузка в пути сделала своё дело. И подрезан давно, срез уже успел немного задубеть. Это не сегодняшняя работа. Он смотрит на Атоса, и в его глазах читается та же леденящая мысль. Неужели Рошфором? Или кем-то другим из людей кардинала? Подкравшись в покоях принца или в королевской конюшне. Расчёт был прост и смертельно опасен: на полном ходу, особенно при резком повороте или прыжке, ремень должен был не выдержать. Принц упал бы с лошади, и удар о землю, а то и попадание под копыта других коней, могли бы оказаться фатальными. Неуклюжий несчастный случай на охоте или в пути — что может быть естественнее для неопытного юноши? Они задерживаются, сделав вынужденный привал - Атос отдаёт короткие, чёткие распоряжения. Этьен и д’Артаньян отводят лошадей в сторону, успокаивают их и дают им воды. Пока Портос с помощью Арамиса, достав из своих объёмных сумок инструменты и запасные ремни, осматривают все стремена и подпруги Рауля, а заодно и остальных лошадей, чинят повреждение. Атос же не отпускает Рауля от себя ни на шаг. Он усаживает его на обочине, на своём расстелённом плаще, и стоит над ним, одной рукой всё ещё лежащей на его плече, как будто боится, что тот исчезнет, если ослабит хватку. Внутри графа бушует ураган: леденящий страх, только что сменившийся диким облегчением, теперь перерастает в ярость — холодную, целенаправленную. Его взгляд снова и снова возвращается к подрезанному ремню в руках у Портоса. Они не стали ждать. Они действуют. И действуют наверняка. Это уже не интриги, это прямая попытка убийства под видом несчастного случая. — Ты уверен, что не ушибся? — снова спрашивает он Рауля, уже в десятый раз, его пальцы осторожно ощупывают плечо, спину юноши. — Уверен, Атос, — Рауль кладёт свою руку поверх его, стараясь успокоить. — Спасибо Арамису. Если бы не он… Атос кивает, и его взгляд встречается с взглядом Арамиса. В нём — бездонная благодарность. Шевалье отвечает почти незаметным наклоном головы: «Не за что. Я просто был рядом». Когда починка закончена, и Портос докладывает, что всё проверено и надёжно закреплено, Атос помогает Раулю встать. Он не отпускает его садиться на Вихря сразу. Вместо этого, он подводит принца к лошади и сам, лично, ещё раз проверяет каждую пряжку, каждый ремень, каждый узел. Его движения медленные, методичные, полные сосредоточенной ярости. Только убедившись абсолютно во всём, он позволяет Раулю сесть в седло, но теперь едет так близко, что их колени почти соприкасаются. Его тело напряжено, как струна, глаза непрерывно сканируют дорогу, лес по сторонам, каждую тень. Первая атака отражена. Но игра теперь ведётся не на жизнь, а на смерть. И Атос поклялся самому себе, что следующую атаку они не просто отобьют. Они найдут того, кто её послал, и ответят по-своему. Теперь едут более сосредоточенно, с опаской. Взгляд каждого то и дело бросается в стороны, к опушкам леса, к придорожным кустам, к холмам вдали. Иногда кажется, что за кустами у дороги скрывается чья-то тень или за спиной слышен лишний, чуждый топот погони, но, оглянувшись, не видят никого, лишь свистящий ветер да бесконечные, уже пройденные мили пути. Напряжение висит в воздухе, осязаемое, как холодный пот. Атос следит за своим принцем и маршрутом, направляя остальных короткими жестами, но его мысли полностью захвачены мрачным анализом случившегося. «Это люди кардинала?» — мелькает первая версия. Но тут же внутренний голос, холодный и безжалостно логичный, подсказывает, что истоки произошедшего кроются в той самой, пропахшей восточными духами записке, оставленной Раулю. Цепочка выстраивается с леденящей ясностью: возможно, автор послания передала бумажку Рошфору с просьбой (или приказом?) отдать принцу незаметно, а сама... Да, именно сама, в это время, пока они сидели в таверне, поработала над снаряжением принца. Ведь никто не следил за лошадьми, оставленными в общем дворе. Можно было сделать что угодно, оставшись незамеченной. Она же знает толк в лошадях и в тонком коварстве. Перед глазами Атоса снова мелькают строки записки, выжженные в памяти: «Ваш любовник — женатый мужчина. А я не привыкла делиться своим». Пальцы графа, сжимающие поводья, невольно дёргаются от бешенства, вызванного наглостью формулировок. Женатый мужчина? Она осмеливается называть это браком? После того, что она совершила? И «своим»?! Он был для неё не мужем, а трофеем, средством, вещью. Неужели она вернулась ради мести, разъярённая и по-прежнему считающая себя жертвой? Вернулась именно тогда, когда в его одинокой, выжженной и мрачной жизни наконец-то появился живой, тёплый свет? Эта мысль была невыносима. Она означала, что его прошлое, как ядовитая грязь, теперь намеренно выплёскивается на самое дорогое, что у него есть. Мягкое прикосновение к его бедру и тихий, встревоженный голос: — Атос? Атос? Вывели графа из глубокой, мрачной задумчивости. Он вздрогнул и понял, что невольно остановил своего коня посреди дороги и стоит, совершенно погружённый в себя, уставившись в одну точку. Рауль подъехал к нему вплотную, а остальные, остановившись позади, смотрят на него в недоумении и тревоге. — Всё в порядке, — отзывается граф, голос его звучит чуть хрипло от долгого молчания. Он сжимает руку своего принца, которая легла ему на предплечье, в ответ — твёрдо, коротко, передавая всю свою решимость. — Просто прокручивал в голове путь. Поехали. Дальше он резко пришпоривает коня, решительно устремляясь вперёд, словно пытаясь физически уйти от преследующих его призраков. Атос понимает, что молчание теперь опаснее откровения. Но для откровения нужна безопасная минута. Дальше — несколько часов они едут быстро и почти молча. Разговаривать некогда и энергия должна быть сбережена. Перекусывают на ходу. Д’Артаньян, достав из седельной сумки свёрток Констанции, с удовольствием ест оставленные ею яблоки и делит пирог с Портосом, который благосклонно принимает угощение. Остальным Портос раздаёт из своей неиссякаемой седельной сумки заранее купленные пирожки с мясом и кусочки холодной копчёной курицы. Запивают все водой из фляжек, экономя вино на вечер. Потом, около полудня, они ненадолго спешиваются у небольшого, чистого ручья, стекающего с холма в придорожную канаву. Повод — и людям, и лошадям нужен отдых и возможность справить естественные нужды. Атос идёт вместе с принцем в сторону от дороги, к зарослям орешника. Формально — «сходить по нужде», но на деле граф идёт буквально шаг в шаг, его взгляд непрерывно сканирует окрестности, рука не отпускает эфес шпаги. Это открытое карауление смущает Рауля. — Атос, я же не ребёнок, — тихо говорит он, останавливаясь у куста. — Я могу и сам. — После сегодняшнего утра — нет, не можешь, — сухо парирует Атос, становясь спиной к нему, закрывая его собой от возможного обзора с дороги. — Делай что должен. Я не смотрю. Рауль, покраснев, понимает, что спорить бесполезно, и быстро справляется. Но когда он застёгивает штаны и поворачивается, Атос всё ещё стоит, как скала, его спина напряжена. И в этот момент, в уединении за кустом, под шум ручья, напряжение прорывается. Рауль, видя эту застывшую, полную внутренней боли фигуру, не выдерживает. Он делает шаг и обнимает Атоса сзади, прижимаясь щекой к его спине. — Просто скажи, что случилось. Кто она? Атос оборачивается в его объятиях. Его лицо искажено мукой. Он оглядывается — они одни, их не видно. И тогда, вместо ответа, он действует. Его руки хватают Рауля за лицо, и он целует его — отчаянно, жадно, как будто хочет стереть с его губ вкус чужих слов, отогнать тень прошлого. Это поцелуй-извинение, поцелуй-мольба, поцелуй-исповедь. Он длится долго, пока у них не перехватывает дыхание. — Она — моя самая страшная ошибка и самый страшный грех, — выдыхает Атос, прижимая лоб ко лбу Рауля. Его глаза закрыты. — И я расскажу тебе всё. Вечером. На постоялом дворе. Даю слово. Но сейчас ты должен знать одно: то, что было, между нами, не было ни браком, ни любовью. Это было проклятие. И то, что есть, между нами, сейчас… — он снова целует его, уже нежно, — это единственное, что было в моей жизни настоящим. И я убью любого, кто попытается это осквернить или отнять. Он отпускает его, тяжёло дыша, и снова становится стражем. — Идём. Нам нельзя задерживаться. И помни — пока мы в пути, ты ни на секунду не выходишь из моего поля зрения. Ни на секунду. И, взяв Рауля за руку, он ведёт его обратно к дороге, к лошадям, к друзьям, неся в себе тяжёлое бремя предстоящего разговора, но и облегчение от того, что первая стена между ними начала рушиться. Юноша отходит к самому ручью, чтобы умыться. Там же стоит его конь Вихрь, уже успевший вдоволь попить студёной воды и теперь лениво жующий придорожную траву. Герцогиня, поправлявшая перед маленьким зеркальцем ветром растрепавшиеся волосы, наблюдала за ними с того места, где сидела на камне. Её взгляд был острым и анализирующим. — Какая красивая и, главное, тонкая попытка устранить вас, ваше высочество, — произнесла она задумчиво, но так, чтобы слышали оба. — Могу сказать, что при нынешнем дворе — по крайней мере, среди тех, кого я знаю, — нет людей, желающих вашей смерти настолько, чтобы пойти на такой рискованный и личный шаг. Кто настолько бы вас ненавидел, включая… ну, его высокопреосвященство. — Она явно перебирала в уме всех знакомых, а знала, можно сказать, всех значимых дворян столицы, и это молчаливое перечисление не давало результата. Сев на корточки перед ручьём, Рауль погрузил в ледяную, почти колющую воду руки и, зачерпнув пригоршню, умыл лицо, поеживаясь от внезапного холода. Атос, стоявший рядом, словно тень, зачерпнул воды одной рукой, сделав несколько глотков, и хмыкнул на слова герцогини, не глядя на неё: — Пытаетесь составить список подозреваемых? Или понять, кто это сделал? — А вам кажется, что ответ уже известен, месье граф? — улыбнулась Мария, и в её улыбке была хитрая, почти соучастническая искорка. Они встретились глазами буквально на мгновение — холодный, стальной взгляд Атоса и проницательный, игриво-опасный взгляд герцогини. Затем женщина продолжила, понизив голос: — Ревность, знаете ли… это страшная сила. Порой опаснее откровенной ненависти. В ней нет ни границ, ни правил. Когда ею движут, могут исчезнуть любые ограничения. — Едем дальше, — сухо и безапелляционно прервал её граф. Он наблюдал, как Рауль, отряхнувшись, поправляет растрепавшийся от ветра и воды рыжий хвост, а затем вытирает мокрое лицо и шею платком. Жест был таким простым, живым, таким уязвимым… Будь они одни, Атос прижал бы его к себе, ощутив под ладонями холодную кожу щёк, и целуя снова и снова, наверняка забыл бы и о долгом пути, и обо всём на свете. Но присутствие товарищей, хоть и давало иллюзию безопасности, теперь лишь подчёркивало опасность. Настороженность никуда не делась, более того — она удесятерилась. Теперь граф буквально не выпускал возлюбленного из своего поля зрения, его глаза, казалось, фиксировали каждое движение Рауля, каждый вздох. «Ваш любовник» — эта формулировка из записки жгла его изнутри, возмущала своей пошлостью, словно их связывало только постель, только плоть. А как же всё остальное? Доверие, возникшее с первого взгляда в казарме? Та тихая радость, когда они просто сидели рядом, читали или молчали? Желание защитить, согреть, быть рядом не только в страсти, но и в простых, бытовых моментах? «Ревность? — с горькой яростью подумал он. — Она не имеет никакого права ревновать. Никакого. Как и не имеет права называть меня женатым мужчиной. Я был вдовцом. Таким же мёртвым внутри, как и женщина, которую по глупости и молодости назвал супругой много лет назад. Лишь он… лишь он один вдохнул в эту пустоту жизнь. А это не то, что можно обозначить таким пошлым, грязным словом, как „любовник“». Его внутренний монолог стих, уступив место жёсткому анализу и плану. Он дал себе слово: рассказ — вечером. А до тех пор — максимальная бдительность. Дальше они едут быстро, но уже не несутся сломя голову, как утром. Граф стал гораздо более собранным и внимательным к деталям: к звукам леса, к поведению птиц (внезапно взмывающая с опушки стая могла означать чьё-то приближение), к следам на дороге (свежие колеи, конский помёт), к малейшим изменениям в поведении своих спутников и их лошадей. Он чаще менял порядок движения в отряде, то посылая Портоса вперёд на разведку очередного поворота, то задерживая всю группу, чтобы пропустить вперёд и внимательно осмотреть сомнительный участок дороги. Атмосфера в отряде была напряжённой, но молчаливой. Даже д’Артаньян перестал болтать, понимая серьёзность положения. Атос чувствовал это всеобщее напряжение, чувствовал на себе взгляды — заботливый Рауля, оценивающий Арамиса, насмешливый герцогини. Но больше всего он чувствовал незримое внимание извне. Шестое чувство солдата, прошедшего множество стычек, подсказывало, что за ними наблюдают. Но вокруг, насколько хватало глаз, никого не было видно. Ни засад, ни подозрительных всадников на горизонте. Эта тишина и пустота были почти хуже открытой угрозы. Так, в состоянии постоянной готовности, под аккомпанемент стука копыт и свиста ветра, они двигались до самого вечера. Усталость начинала брать своё — сказывалось и напряжение, и долгая дорога. Спины ныли, ноги затекали в стременах. И когда первые сумерки начали сгущаться, окрашивая небо в свинцово-синие тона, впереди, в ложбине между холмов, наконец, показались долгожданные огни — не отдельные огоньки хуторов, а целое скопление, мерцающее тёплым, жёлтым светом. Почтовый город Клермон-ан-Бовези. У Атоса, увидевшего эту цель, на мгновение спала железная хватка, с которой он сжимал поводья. Первый этап пройден. Теперь предстояло найти ночлег, устроить засаду для отдыха, и… выполнить данное себе и Раулю обещание. Рассказать всё. Смотреть в глаза своему Солнцу и исповедоваться в самом тёмном грехе своего прошлого. Эта мысль пугала его почти так же, как угроза засады на дороге. Почти. Вечерние сумерки уже опустились на окрестности, накладывая синевато-лиловые тени на крыши и заборы, когда небольшой отряд наконец достиг окраин города. Уставшие за долгий день лошади с облегчением пошли шагом по узким, вымощенным крупным гравием и утоптанной грязью улицам. Воздух здесь пах дымом очагов, тушёной капустой и навозом — привычными запахами любого провинциального городка. Почтовый городок встретил путников спокойным, почти сонным равнодушием. На улицах их провожали беглыми, любопытными взглядами редкие прохожие, спешащие по домам, торговцы неспешно укладывали свои незадавшиеся товары с уличных прилавков. Обстановка была мирной, но Атос не расслаблялся, его взгляд скользил по тёмным переулкам, по силуэтам у окон. Возле одного такого прилавка, где бородатый мужчина собирал в большую корзину оставшуюся зелень и корнеплоды, Арамис, сделав знак рукой остановиться, вежливо осадил своего коня. — Месье, прошу прощения за беспокойство, — его голос прозвучал мягко и учтиво, располагая к ответу. — Не подскажете, где здесь можно найти приличный постоялый двор? Прежде чем мужчина успел открыть рот, девушка, бойкая и молодая, с румянцем на щеках и ярким платочком на голове, помогавшая ему, обернулась и, увидев красивого незнакомца, широко улыбнулась. — А вы купите что-нибудь, тогда и подскажу! — выпалила она с задорной смешинкой в глазах. — Постоялый двор тут есть, хороший. И хозяйка там — моя матушка. Так что мне знать полагается. Ей явно приглянулся этот изящный, загадочный путник с бархатным голосом и усталыми, но умными глазами. Соскочив с коня, д’Артаньян, всегда готовый к флирту и действию, бодро подошёл к прилавку, взял в руки одно из яблок, оставшихся в корзине, и бросил его в воздух, ловя. — Положи тогда нам семь яблок, красавица! — весело воскликнул он. — По яблоку на брата! И проводи до двора твоей матушки, раз уж мы такие счастливчики! Девушка, Лизетт (как скоро выяснилось), рассмеялась, не смущаясь. — Семь, говоришь? А вас-то вон сколько! — она окинула взглядом всю группу. — Ладно уж, для таких важных господ… Папа, давай отложим самые румяные! Пока её отец, покряхтывая, отбирал яблоки, а д’Артаньян расплачивался, завязался непринуждённый диалог. Арамис, оставаясь в седле, задавал вопросы ненавязчиво, словно из вежливого любопытства уставшего путника. — Народу у вас в городе много проезжего? — спросил он, снимая перчатку. — Да как сказать… — Лизетт пожала плечами, завязывая яблоки в узелок. — Купцы, конечно, бывают. На этой неделе… вчера ещё караван с сукном из Амьена ночевал. А сегодня, с утра, проскакали всадники, грозные такие, в тёмных плащах. Не задерживались, даже лошадей не меняли, сразу на север понеслись. Атос и Арамис мгновенно переглянулись. Всадники в тёмных плащах. Не Рошфор ли и его люди? Или другие? — Много их было? — мягко встрял Атос, и его низкий голос заставил девушку взглянуть на него с лёгкой опаской. — Человек пять, не больше, — ответила она. — Шумно было, кони взмыленные… Все в шпорах да со шпагами. Не понравились они мне. Больше интересных новостей не нашлось. Никаких дам в чёрном, никаких подозрительных незнакомцев, задерживавшихся в городе. Это было хоть каким-то облегчением. Пока они, спешившись, шли за Лизетт по улочке к двухэтажному каменному дому с ярко горящим фонарём у входа и вывеской с изображением кувшина, Рауль и остальные взяли по яблоку из узелка. Рауль откусил хрустящую мякоть — кисло-сладкую, освежающую. После долгой дороги это было маленькое наслаждение. Пока они шли, граф шёл рядом, его правая рука лежала на эфесе шпаги. Он запоминал маршрут, отмечал возможные закутки, окна, с которых можно было вести наблюдение. Пять всадников. Уехали на север. Не задерживались. Значит, либо просто курьеры кардинала, либо… они устроили засаду дальше по дороге? Или это были люди нее, действующие самостоятельно? Мысль о том, что миледи могла быть здесь, в этом городке, или рядом, заставляла его кожу покрываться мурашками. Но больше всего его грызла внутренняя необходимость. Он поймал взгляд Рауля, который, жуя яблоко, смотрел на него с тихим вопросом и поддержкой. Вечер наступил. Обещанный разговор был неминуем. И Атос чувствовал, как каменная тяжесть подступает к горлу. Он должен рассказать. Должен, прежде чем ложь и полуправда, посеянные той женщиной, пустят корни. Но как начать? С чего? Со слов «я убил свою жену»? Или «я думал, что убил»? Он откусил от своего яблока, почти не чувствуя вкуса. Его действия были автоматическими: кивок Портосу, чтобы тот первым вошёл в освещённый порог постоялого двора и осмотрел зал, быстрый оценивающий взгляд на конюшню во дворе, куда Этьен уже вёл лошадей. Он должен был быть командиром, обеспечивающим ночлег и безопасность. Но внутри он был тем двадцатилетним графом, стоящим на пороге проклятого замка с верёвкой в руках, смотрящим на труп женщины, которую когда-то любил. И сейчас ему предстояло открыть эту дверь перед тем, кто стал для него всем. Это было страшнее любой засады. На пороге постоялого двора — аккуратного двухэтажного здания из тёмного камня с контрастными белыми ставнями — их встретила дородная, энергичная женщина в чистом белом переднике и чепце. Увидев дочь и группу всадников, она дружелюбно улыбнулась, и на её круглом, румяном лице заиграли лучики морщинок у глаз. — Лизетт, ты привела гостей! Моя ж ты умница! — воскликнула она, широко распахивая дверь. — Добро пожаловать, господа, проходите, проходите с дороги. Жак, мой муж, позаботится о ваших лошадях в конюшне, небось устали они с долгой дороги! Я Клодия, хозяйка сего заведения, — представилась она, и её голос, густой и тёплый, как парное молоко, сразу располагал к себе. Она стала ещё милее и приветливее, когда Арамис, с изящной, почти балетной грацией соскочив с седла и сняв шляпу, учтиво поцеловал ей руку и, задерживая на миг, оставил на её ладони пару звонких серебряных монет — щедрых чаевых. Компания, спешившись и передав усталых коней подошедшему коренастому мужчине (тому самому Жаку), проследовала за хозяйкой в прихожую, а оттуда — в просторный главный зал. Помещение было чистым, пропахшим дымом камина, жареным луком и свежим хлебом. Зайдя за массивную дубовую стойку, Клодия спросила, сколько комнат предоставить гостям. Воспользовавшись паузой, Арамис, опёршись о стойку с непринуждлённым видом, заодно спросил: — Много ли комнат у вас занято, мадам Клодия? Мы не хотели бы вас стеснить своим внезапным наплывом. — Ой, что вы, месье, какие пустяки! — замахала она руками. — Наверху у нас двенадцать комнат, все одинаково уютные, с добротной мебелью и всем необходимым. Есть покои на одного человека, с кроватью покрепче, и на двоих — с двумя кроватями или одной широкой. Имеется даже пара комнат специально для пар, ну, вы понимаете, — она многозначительно и чуть смущённо улыбнулась, намекая на повышенный комфорт и, возможно, двуспальные кровати. Рауль, стоявший рядом с Атосом, невольно смущённо покосился в его сторону. Его щёки слегка порозовели. «Что он выберет? Как мы… разместимся? В одной? В разных? Если в одной — то в какой?» Мысль о той самой удобной двуспальной кровати заставила его сердце учащённо забиться от смеси стыда, желания и нервного ожидания. — Ещё затоплю для вас баню, — продолжила хозяйка, явно стремясь предоставить формат «всё включено» для щедрых гостей. — Через час будет готов вкусный ужин — суп, жаркое, мои знаменитые пироги. Если, конечно, не планируете поесть в городе? — Мы с огромным удовольствием воспользуемся вашим гостеприимством, — очаровательно улыбнулась герцогиня, подходя к стойке и кладя на неё свою, более крупную золотую монету. — Если это, конечно, не стеснит вас — готовить на такую большую и голодную компанию. Ведь наверняка есть кроме нас и другие гости? Клодия, не теряя достоинства, но с лёгкостью профессиональной содержательницы постоялого двора, быстро забрала оба чаевых с понимающим, благодарным видом. — Из двенадцати комнат заняты всего две, — охотно сообщила она. — В одной, крайней по коридору справа, заселился один господин. Приехал чуть раньше вас, на пару часов. Тихий, никуда не выходит. Во второй — молодая парочка, едут домой, в Париж. Эх, молодость, романтика! — она вздохнула, по-матерински покачав головой. — А вы сколько комнат возьмёте? Для двоих, может? — её взгляд скользнул от Арамиса и герцогини к Атосу и Раулю, пытаясь угадать расклад. Герцогиня тут же глянула в сторону Арамиса, и в её глазах была смесь вызова, насмешки и немого вопроса. Затем все взгляды невольно обратились к графу. Он был их негласным лидером в этом путешествии, и решение о размещении касалось не только удобства, но и безопасности. Атос стоял, сняв перчатки, его лицо было непроницаемым под слоем дорожной пыли. Его мысли работали быстро, отсекая личное в угоду безопасности. «Одинокий постоялец, заселившийся прямо перед нами. Молодая пара — менее подозрительна, но тоже требует проверки. Баня… Отличная возможность расслабиться, но и уязвимости — раздевание, отсутствие оружия под рукой. Ужин в общем зале — тоже риск, но и шанс понаблюдать за другими гостями.» — Мы возьмём четыре комнаты, — твёрдо произнёс Атос, его голос не допускал обсуждений. — Две смежные на двоих — для меня и его высочества, и для шевалье Арамиса и месье Портоса. И две одиночные — для месье д’Артаньяна и для слуги его высочества, Этьена. Комнаты должны располагаться рядом, в одном крыле коридора, если это возможно. Он сделал паузу, переводя взгляд на герцогиню. — Для вас, мадам, разумеется, отдельный покой, лучший из имеющихся. На ваш выбор. Это был чёткий план. Он и Рауль — вместе, в комнате на двоих. Это решало вопрос безопасности (Атос не отпустил бы принца одного) и давало ту самую необходимую приватность для тяжёлого разговора. Арамис и Портос — вместе как сильная боевая пара, способная прикрыть соседнюю дверь. Д’Артаньян и Этьен — на подхвате, каждый в своей комнате, но рядом. — Насчёт бани — примем ваше любезное предложение, — кивнул он Клодии. — Устроим очередь. И ужин в общем зале тоже будем ждать с нетерпением. Поесть домашней пищи после дорожной сухомятки — дело больше чем хорошее. В его словах не было и намёка на смущение или личные предпочтения. Только практичность командира, обеспечивающего ночлег и отдых для своего отряда перед следующим днём пути. Но, встретившись на мгновение с взглядом Рауля, он позволил себе едва заметный, тёплый проблеск в глазах — молчаливое обещание, что за этой дверью их ждёт не только сон. Затем его лицо снова стало строгим. Теперь следовало осмотреть комнаты, проверить окна и замки, и только потом думать о бане и ужине. Приключение дня ещё не было закончено. Согласно кивнув, хозяйка Клодия открыла толстую книгу учёта на стойке, обмакнула гусиное перо в чернильницу и аккуратным, округлым почерком записала в своём журнале номера комнат с краткими, общими данными гостей. «Месье граф де ла Фер и спутник», «Шевалье д’Эрбле и спутник», «Месье д’Артаньян», «Слуга Этьен» — ничего лишнего, но достаточно для отчёта. Затем она потянулась к ряду гвоздей на стене и сняла четыре тяжёлых железных ключа с деревянными бирками. — Вот, располагайтесь, дорогие гости. Баня прогреется примерно через час, тогда и ужин чуть позднее подадим, чтобы вы успели освежиться с дороги. — Она обернулась и, открыв дверь за своей спиной, ведущую в небольшой коридор и далее во внутренний дворик, показала рукой. — Баня вон там, в отдельном строеньице из тёмного бруса, с трубой. Из-за двери было видно, как туда уже неторопливо, с охапкой дров, направился коренастый Жак — тот самый мужчина, что укладывал ранее овощи в телегу. Видимо, он совмещал торговлю с обязанностями истопника и конюха, помогая жене управлять постоялым двором. Герцогиня де Шеврёз, не дожидаясь, пока Атос начнёт распределять ключи, ловко подхватила со стойки один из ключей, который Клодия мысленно отложила для неё. — Я возьму комнату неподалёку от вас, господа, — сказала она, и в её голосе звучала лёгкая, игривая настойчивость. — Буквально напротив двери, где разместятся месье Портос с месье Арамисом. Простую комнату на одного с крепкой кроватью вполне достаточно. — Она кивнула, и, небрежно откинув на спину густые, волнистые, тёмные волосы, которые рассыпались по плечам после долгой дороги, направилась к узкой деревянной лестнице, ведущей на второй этаж. Её уходящую фигуру проводила восхищённым, почти мечтательным взглядом Лизетт, прижавшаяся к притолоке кухонной двери. Девушка явно представляла себя на месте этой блистательной, уверенной в себе женщины — благородной леди, которая одним взглядом и жестом повелевает мужчинами и пространством. Следом к лестнице, взяв свои ключи, направились остальные — сначала Арамис и Портос (великан кряхтел, предвкушая отдых), затем д’Артаньян с Этьеном. Их с живым, нескрываемым интересом изучала взглядом Клодия. Особенно её внимание приковал Рауль, чья молодая, но гордая осанка и необычная для этих мест рыжая шевелюра выдавали в нём человека не простого звания. Ведь Атос сказал «его высочество»… Женщина явно уловила эти слова, и в её умных, практичных глазах мелькнуло понимание и даже лёгкий трепет. Она поняла, что речь идёт о самом настоящем принце. Её взгляд, полный нового уважения и любопытства, вернулся к Атосу, который оставался у стойки, проверяя ключи. Возможно, на мгновение она подумала, что и сам граф — тоже принц, или какой-нибудь важный вельможа, раз сопровождает особу королевской крови с такой суровой, естественной властностью. Атос чувствовал на себе этот оценивающий взгляд, но не подавал вида. Его мысли были уже наверху — о проверке комнат, о безопасности коридоров, о том самом «одиноком господине» в конце коридора. Он кивнул Клодии в знак благодарности, взял два оставшихся ключа — для себя и Рауля — и жестом пригласил принца подняться. Лестница скрипела под их тяжестью, и каждый звук в этом незнакомом доме отныне будет тщательно взвешиваться и анализироваться его обострённым слухом. Первый этап устройства на ночлег был завершён, но настоящая работа по обеспечению безопасности только начиналась. Этьен с дорожными мешками принца зашёл в смежные комнаты, выбранные Атосом, и быстро, с привычной ловкостью слуги, осмотрелся. Его взгляд оценил чистоту половиц, прочность замков на окнах, и он по привычке, почти автоматически, взбил подушку на широкой двуспальной кровати, поправил одеяло. — Я схожу за дровами? — предложил он, кивнув в сторону небольшого, но добротного камина в углу. — Тут есть камин, значит, не замерзнёте ночью. — Да, хорошо, — кивнул Рауль, расстегивая портупею с прикреплёнными двумя кинжалами и шпагой и осторожно укладывая оружие на комод. Он сбросил с плеч дорожный плащ и, невольно поежившись, оглядел комнаты. Две комнаты, соединённые внутренней дверью, были пронизаны промозглым холодом — окна в обеих были распахнуты настежь, видимо, для проветривания после предыдущих гостей. А зимой вечерами температура падала стремительно. Подойдя к окну, Рауль поспешил захлопнуть створки, задвинув железную шпингалету. Краем глаза он видел через приоткрытую внутреннюю дверь, как в соседнюю, свою половину, заходит Атос. Тот снял шляпу, тяжёлым, привычным движением отряхнул её от пыли и окинул внимательным, изучающим взглядом всё помещение — от кровати до потолочных балок, проверяя на скрытые люки или слабые места. И невольно замер, встретившись глазами с Раулем, смотревшим на него из соседней комнаты. Взгляд графа был отягощённым, глубоким, полным той самой тёмной тяжести. «Его явно гнетёт предстоящий разговор, — мгновенно прочитал Рауль в этом взгляде. — Может, мне не стоило всё это ворошить? Моё любопытство и желание знать правду важнее его душевного покоя? Нет, конечно! Это эгоизм. Я не буду настаивать на подробностях. Скажу, что может передать суть парой слов… Да, так будет лучше и для него, и для нас». Пока парень стоял в раздумьях, Этьен вернулся с охапкой сухих, натопленных дров, аккуратно сложил их в кострище камина. Камин решили растопить позже, после бани и ужина, чтобы тепло сохранилось на всю ночь и не пришлось потом, в темноте, идти за дровами, когда эти закончатся. На кроватях, помимо одеял, лежали аккуратно сложенные чистые полотенца и простые, но добротные хлопковые халаты — явно предназначенные для того, чтобы надеть после купания. Тем временем Атос тоже снял плащ, бросил его на спинку стула, закрыл своё окно с тем же решительным щелчком шпингалеты. Он бросил свой заплечный мешок с немногими личными вещами на тот же стул. Комната показалась ему обычной — небольшой, холодной и одинокой, пока его изучающий, тоскующий взгляд не нашёл знакомую, стройную фигуру принца в проёме внутренней двери. И тогда пространство сразу преобразилось. Да, постоялый дом — не его квартира на улице Феру, здесь всё иначе, проще, чужое. Но Рауль — вот он, рядом. И ночевать они будут… вместе. На одной кровати. После ужина. И после исповеди, которую он обязан произнести. Атос заметил полотенце и халат на своей кровати в тот момент, когда юноша, переступив порог, подошёл к нему, уже готовый идти в баню. Лицо Рауля было слегка напряжённым, но он старался говорить о бытовом. — Кто пойдёт мыться первым? — спросил он, стараясь звучать непринуждённо. — Наверное, ребята? Или… лучше пропустить даму вперёд, хотя ей, наверное, будет неудобно — не взяла же она с собой служанку. Он явно не хотел акцентировать внимание на предстоящем тяжёлом разговоре, обсуждал другие, более практичные и безопасные темы вроде очереди на помывку. — Дамы, конечно, вперёд, — хмыкнул Атос, отвлекаясь от мрачных мыслей. — Это как раз её стихия — быть первой и единственной. Потом пойдём группами… — он осекся, вдруг поняв возможную проблему. Если они, мужчины, пойдут мыться все вместе, как часто делают в дороге для экономии времени и воды, то другие — Портос, Арамис, д’Артаньян — увидят Рауля обнажённым. И это будет не просто неловко. Это будет нарушением той самой интимной, хрупкой границы, которая существовала только между ними двоими. Для Атоса тело Рауля было священной территорией, его личным достоянием, которое он инстинктивно хотел скрыть от любых посторонних глаз, даже дружеских. К тому же, шрамы, родинки, особенности — всё это становилось бы общим знанием, а в их опасном положении любая лишняя деталь могла стать уязвимостью. «Нет. Никто, кроме меня. Никто не должен его видеть. Это неприлично и небезопасно.» — Вернее, я ошибся, — поправился он, его голос приобрёл твёрдые, командные нотки. — Баня, судя по строению, небольшая. Вместит от силы трёх человек, да и то в тесноте. Герцогиня моется одна. Мы же разделимся. Сначала Портос с д’Артаньяном и Этьеном. Они быстро, им главное смыть пот. Потом — Арамис. Он любит неспешность, и ему лучше одному. А мы с тобой… — он взглянул на Рауля, и в его глазах мелькнуло что-то тёплое и властное одновременно, — …пойдём последними, вместе. Так будет спокойнее, и нам не придётся торопиться. И воды, надеюсь, хватит на всех. Это решение убивало нескольких зайцев: сохраняло приватность, позволяло Атосу лично контролировать обстановку в бане (проверить, нет ли посторонних, лазеек, подстроенных ловушек), и, наконец, давало им драгоценные минуты уединения — может, не для разговора, но для молчаливого совместного ритуала очищения, который мог стать мостом к тяжёлой беседе позже. Он положил руку на плечо Рауля, слегка сжав его. — Передай это Портосу. Пусть идут, как только будут готовы. А мы пока осмотримся здесь как следует. — Его взгляд снова стал внимательным и оценивающим, возвращаясь к обязанностям охраны. Но в глубине глаз оставалась та самая, тревожная нежность, смешанная с решимостью защитить своего принца даже от такого пустяка, как любопытный взгляд товарища в бане. — Хорошо, сейчас вернусь! — обрадовавшись возможности отвлечься и осмотреться в новом месте, Рауль оставил свои вещи на кровати и выскочил из комнаты лёгким, почти прыгающим шагом. Герцогиня, к двери которой принц постучался аккуратно, приоткрыла её и, глянув на неё, юноша невольно замер. Перед ним предстала картина, к которой он не был готов. Небрежно прислонившись плечом к косяку, женщина стояла с роскошными, только что распущенными, волнистыми тёмными волосами, спадавшими ей на плечи и грудь. Камзол был снят, как и дорожный плащ. Мария осталась в одной тонкой чёрной рубашке из дорогого шёлка, с глубоко расстёгнутым воротом, и в облегающих штанах для верховой езды. Она улыбнулась, заметив мгновенную растерянность и румянец, заливший лицо Рауля. — Что-то хотели, ваше высочество? — спросила она иронично, и её взгляд, скользнув через плечо смущённого юноши, встретился со стоящим в дверном проёме своей комнаты Атосом. Уходя, Рауль не закрыл дверь своей комнаты наглухо, только прикрыл её, и теперь через большую щель Атос мог видеть не только коридор, но и двери в комнаты напротив. Вот одну из таких дверей, теперь приоткрытую, и занимала герцогиня. Граф смотрел на эту сцену холодным, непроницаемым взглядом, но его глаза заметили всё: её небрежно-сексуальную позу, расслабленность, позволявшую разглядеть тёмную родинку у основания шеи Марии, чёткие очертания ключиц, а также… намек на изгибы груди под тонкой тканью рубашки. Это был не просто неприкрытый флирт. Это была демонстрация. Щёки Рауля вспыхнули ещё ярче, и, отведя взгляд куда-то в сторону косяка, он произнёс максимально спокойно, насколько это было возможно в такой момент: — Леди, если вы не против, то… мойтесь первой. Мы решили, что дамам — первенство. — Вот как? Это очень мило и галантно с вашей стороны, ваше высочество. И… с вашей, месье граф, — герцогиня улыбнулась, явно обращаясь уже к Атосу, чью напряжённую фигуру она прекрасно видела. — Тогда скоро буду готова спуститься. — Да, хорошо… — пробормотал Рауль, чувствуя, как жар разливается по всему телу. Кажется, её рука замерла на следующей пуговице на своей рубашке, как бы собираясь расстегнуть её дальше. Не дожидаясь, пока женщина покажет больше, чем уже показала, Рауль быстренько ретировался, сделав шаг назад и почти споткнувшись. Он кинулся к соседней двери — комнате Арамиса и Портоса — и постучал громче, чем изначально предполагал, почти затопав в дверь кулаком. Арамис открыл почти мгновенно, и юноша, не дожидаясь приглашения, скользнул просто внутрь, чуть не помогая шевалье захлопнуть дверь за собой, как будто спасаясь от погони. — О, вы чего, дружище? Испугались кого? — удивился Портос, сидевший на краю своей кровати в смежной комнате (двери между их половинами были распахнуты). Он уже снял камзол и остался в одной просторной белой рубахе, закатывая рукава. — Там… там… герцогиня, она в общем, ну вообще! — выдохнул Рауль, прислонившись к закрытой двери спиной, словно баррикадируясь. Он похлопал себя по пылающим щекам, пытаясь успокоить дыхание и кровь, ударившую в голову. Арамис ответил ему не словами, а лишь понимающим, чуть грустным взглядом. Уж ему-то были до мелочей известны все подобные уловки и провокации Марии, решившей поселиться ещё и рядом, буквально через стену. Он отступил на шаг, спокойно ждал, давая принцу прийти в себя, его собственное лицо было задумчивым и настороженным. — В общем, Атос сказал… вам, Портос, с д’Артаньяном и Этьеном будете мыться первыми. То есть вторыми, после герцогини. Потом вы — Арамис, в одиночестве. А мы… то есть я с Атосом… будем последними, — выпалил Рауль наконец, обрадовавшись, что может изложить суть поручения связно, пусть и сбивчиво. — Вот как? — Портос хохотнул, его громкий смех заполнил комнату. — Атос решил, видимо, устроить вам свидание в жаркой баньке, а? Эх, молодёжь! Его бесхитростная, но меткая реплика смутила принца ещё больше. Рауль открыл рот, чтобы что-то возразить, но только покраснел пуще прежнего. Арамис бросил на друга укоризненный, предостерегающий взгляд, вежливо, но твёрдо дав понять, что тема закрыта. Он нашёл смущение Рауля искренним и весьма милым, отголоском той самой юной, незамутнённой чистоты, которая так редко встречалась при дворе. Но одновременно он отчётливо понимал, что подобная «выходка» герцогини была отнюдь не случайной. Она могла быть замечена Атосом и, скорее всего, была замечена. Это был тонкий, ядовитый выпад. Словно женщина хотела подразнить графа через его возлюбленного, показать свою власть, свою притягательность, бросить вызов его «обладанию». «Смотри, — словно говорила она этим жестом, — я могу смутить того, кого ты так ревностно охраняешь. Я могу быть между вами, даже не делая ничего». Очередность в баню, наконец, была всем понятна. Арамис кивнул, принимая план. — Разумно, — тихо сказал он. — Тогда предупреди д’Артаньяна и слугу. Я подожду здесь. Поговорив с ними, Рауль, всё ещё розовый от смущения, но уже более собранный, кивнул и поспешил уйти, чтобы выполнить вторую часть поручения. Он направился предупредить д’Артаньяна с Этьеном, чьи комнаты — отдельные и расположены следующими по коридору. Дверь гасконца была приоткрыта, оттуда доносились звуки, как тот что-то напевает, распаковывая вещи. Рауль постучал в уже открытую дверь. — Д’Артаньян? Этьен тут? — Я здесь, ваше высочество! — Этьен выглянул из своей комнаты напротив. — Атос велел передать: вы, д’Артаньян и Портос идёте в баню вторыми, сразу как герцогиня вернётся. Не задерживайтесь. — Понял! — бодро отозвался гасконец. — Уже готов! Рауль, убедившись, что сообщение дошло, с облегчением повернулся и почти бегом вернулся в свою комнату, к Атосу, к тому единственному месту, где эта тревожная, насыщенная скрытыми смыслами игра чувств хоть как-то укладывалась в понятные ему рамки защиты, заботы и тихой, взаимной страсти. Уже взявшись за ручку своей двери, чтобы скрыться внутри, Рауль вновь машинально осмотрелся в длинном, слабо освещённом коридоре. И невольно замер, его рука застыла в воздухе. Дверь дальней комнаты, в самом конце коридора, куда он не заходил и которая обычно была скрыта тенью, сейчас была чуть приоткрыта. Всего на пару пальцев. Но этой щели было достаточно. И через неё, при желании, находящийся внутри человек мог слышать и видеть происходящее снаружи — все разговоры, передвижения, кто куда идёт. Принцу невольно, с ледяной чёткостью, вспомнились слова Клодии, произнесённые у стойки: «Кроме вас тут один господин, такой немногословный, приехал за час-полтора до вас. И пара молодожёнов». Дверь находилась как раз со стороны одиночных комнат Этьена и д’Артаньяна. Выходит, там мог жить именно тот самый «господин немногословный», прибывший прямо перед ними. Чем дольше Рауль стоял, вглядываясь в эту узкую полосу темноты, тем отчётливее и невыносимее становилось ощущение, что за ним наблюдают. Что из темноты того помещения, не зажигая света, на него смотрят. Изучают. Слушают. По спине пробежали ледяные мурашки, и стало жутко. Во дворце, пусть и большом, не всегда многолюдном и полном интриг, всегда ходили слуги, горели огни в сенях, а поздней ночью он ложился спать в своих покоях, зная, что Этьен дремлет в соседней комнатке, а пара проверенных стражников стоят у дверей. Здесь же, в незнакомом, пахнущем чужим бытом постоялом дворе, в этом темноватом коридоре с скрипучими половицами, за дальней дверью мог находиться кто угодно. Человек с абсолютно неизвестными, возможно, враждебными намерениями. И этот кто-то видел его смущение у двери герцогини, слышал его разговор с мушкетёрами, видел, как он сейчас, один, застыл в нерешительности. Стоя у двери, Рауль так ушёл в свои тревожные мысли, что не заметил, как из-за его спины, бесшумно, как тень, подошёл Атос. Но как только граф выглянул в коридор, пытаясь понять, куда и на что так пристально смотрит его возлюбленный, та самая дальняя дверь вдруг резко, с глухим, но отчётливым щелчком, захлопнулась. Звук был негромким, но в тишине коридора он прозвучал, как выстрел. Этот звук вывел юношу из оцепенения. Он вздрогнул, и, не раздумывая, быстро шагнул назад, к своей двери, прижался к стоявшему на пороге графу, обнял его крепко, зарываясь носом и лицом в его шею, в знакомый, успокаивающий запах кожи, дорожной пыли и чего-то неуловимо своего, атосовского. — Ты… видел? — выдохнул он едва слышно, губами, прижатыми к его коже. — Может, там никого и нет, и дверь просто захлопнулась от сквозняка… а я всё навоображал себе, словно кто-то стоит в дальней комнате и следит. Из темноты. Голос его был полон стыда за свою нервозность, но и неподдельного страха. — Я здесь, — тихо, но твёрдо отозвался Атос, его руки тут же обхватили Рауля, прижимая к себе. — И мы всё проверим. Но не сейчас. Одной рукой он мягко, но неумолимо ввёл принца внутрь их комнаты, а другой закрыл дверь, повернув ключ в замке с тихим, но уверенным щелчком. Теперь в двух смежных комнатах они остались вдвоём, отрезанными от внешнего мира толстой дверью и тишиной, нарушаемой лишь потрескиванием ещё не растопленного камина. Пока он успокаивал Рауля, поглаживая его спину, его собственный ум работал с бешеной скоростью. «Герцогиня. Её провокация у двери — не просто флирт или желание смутить. Это был спектакль. Для кого? Для меня? Да. Но и для того, кто мог наблюдать из темноты. Она знала, что нас могут подслушивать. Или сама подстроила эту сцену, чтобы вывести „наблюдателя“ на связь, спровоцировать его на действие? А этот „господин немногословный“… Приехал прямо перед нами. Сидит в тёмной комнате, не зажигая света, наблюдает через щель. И резко захлопывает дверь, когда понимает, что его заметили. Это не случайный путник. Это наблюдатель. Возможно, агент. Кардинала? Или… её? Миледи? Она могла выслать вперед своего человека, чтобы следить за нашими передвижениями, узнать распорядок, слабые места.» Он разжал объятия, но не отошёл, держа Рауля за плечи и глядя ему прямо в глаза. — Ты не навоображал, — сказал он тихо, но очень чётко. — Дверь захлопнулась не от сквозняка. Сквозняк качал бы её. Она была резко дёрнута изнутри. Там кто-то есть. И теперь этот кто-то знает, что мы его заподозрили. Это хорошо. Насторожившийся враг осторожнее, но и predictable, предсказуемее. Он провёл рукой по щеке Рауля, смахивая несуществующую пыль, жест был бесконечно нежным на контрасте с его леденящими словами. — А теперь мы будем вести себя так, будто ничего не заметили. Но будем готовы ко всему. Атос не стал устраивать немедленный штурм подозрительной комнаты. Вместо этого он занялся делом. Он заставил Рауля сесть на кровать, а сам принялся методично, с солдатской тщательностью, проверять их помещение. Он простучал стены на предмет потайных ходов, проверил крепость решёток на окнах (они были прочны), убедился, что внутренняя дверь между их половинами хорошо закрывается и открывается бесшумно. Затем подошёл к своим вещам и вытащил из мешка тот самый, переделанный кинжал кардинала и свой собственный. Положил их в изголовье кровати, под подушку, так, чтобы можно было мгновенно схватить. — Сними камзол, — сказал он Раулю, но не как любовник, а как командир, готовящий солдата к возможной тревоге. — И сапоги. Если что — нужно быть готовым двигаться быстро, а не путаться в одежде. Пока принц раздевался, Атос прислушивался к звукам дома: вот внизу хлопнула дверь — наверное, герцогиня пошла в баню. Через некоторое время — громкие голоса и смех Портоса и д’Артаньяна, спускающихся по лестнице. Потом тишина. Он стоял у двери, положив ухо к дереву, вслушиваясь в тишину коридора. Ни шагов, ни скрипа половиц у той дальней двери. Эти минуты вынужденного бездействия, но предельной концентрации, были наполнены напряжённой близостью. Они не целовались, не обнимались. Они готовились к бою. Атос объяснял Раулю тихим шёпотом, как вести себя в случае нападения в тесноте комнаты, куда отступать, как пользоваться кинжалом вблизи. Это был странный, мрачный, но невероятно интимный ритуал — посвящение в реалии той опасной жизни, которую Атос вёл давно и к которой теперь, по своей воле, принадлежал Рауль. И в этой подготовке, в этом общем сосредоточении, страх принца постепенно сменился жёсткой решимостью, а тревожная ярость Атоса — холодной, выверенной готовностью. Они были двумя частями одного целого: один — сердце и причина, другой — доспехи и меч. И пока они ждали своей очереди помыться, они, по сути, уже вступили в первую, невидимую схватку этого вечера. Когда герцогиня с пышным полотенцем, перекинутым через плечо, в лёгком халате и с небольшой изящной сумкой с банными принадлежностями вышла из своей комнаты и потом, мерно ступая, спустилась по лестнице, Арамис, уже в одной рубашке и брюках, стоявший у своей двери и прислушивавшийся к звукам снаружи, понял это по характерному шуршанию её одежд и лёгкому аромату духов, донесшемуся через щель. Он выпустил Портоса, который, кряхтя, направился к комнате д’Артаньяна. Они явно перед помывкой хотели сходить вниз, на кухню заглянуть, чтобы узнать, что хозяйка готовит на ужин и, возможно, урвать что-нибудь пожирнее. Сам же Арамис, когда на этаже после ухода великана наступила полная, звенящая тишина, тихонько, без единого щелчка, приоткрыл свою дверь и высунулся, чтобы осмотреться. Он слышал также чуть раньше чёткий, металлический звук поворота ключа в замке и понял, что это Атос заперся изнутри вместе с принцем. Беспокоить графа сейчас не стал — лучше потом, когда узнает больше. У него созрел свой план. Взяв со стола подсвечник с коротким, догорающим огарком свечи — как идеальный предлог, чтобы, если его застанут, попросить у хозяйки новую свечу на вечер, — Арамис вышел в коридор. Он мягко ступал по скрипучим половицам, стараясь переносить вес на носки, как его учили в иезуитском колледже для тихих перемещений по ночным коридорам. Острый слух уловил, как где-то внизу, на кухне, звонко и беззаботно напевает Лизетт, явно помогая матери накрывать на стол. На втором этаже же не было слышно ни единого звука — ни голосов, ни шагов. Только его собственное дыхание и отдалённый треск поленьев в кухонной печи. «Начну с дальнего конца, от лестницы, — решил Арамис.* Там меньше всего вероятность кого-то встретить». Не спеша, почти скользя по стене, он дошёл до самого края коридора, где начинались комнаты. Тихонько, медленно повернул ручку первой двери — она поддалась, и за ней оказалась небольшая кладовая, пропахшая мылом и пылью. Внутри были сложены тряпки, швабры и вёдра для уборки. Сделав пометку в уме («запасной выход или укрытие — не годится, только один вход»), Арамис двинулся дальше. Следующие две двери по этой же стороне открывались свободно — обе вели в небольшие, скромные одиночные комнаты, пустые и холодные. Третья по очереди дверь на этой же стороне — была заперта. «Не тут ли остановился загадочный незнакомец?» — мелькнула мысль. Он оценил расположение: «Комната не смежная, дверь слишком близко находится к другим, значит, помещение внутри небольшое, вероятно, самое скромное и дешёвое. Идеально для того, кто хочет быть незаметным». Арамис замер, приложив ухо к прохладному дереву. И показалось, что за дверью послышался лёгкий шорох? Как будто шуршит одежда. Затем — тихий, едва уловимый скрип половиц, может, шаг? Он не дышал, вслушиваясь, но звук не повторился. Постояв ещё немного в полной тишине, Арамис двинулся дальше, стараясь ступать ещё осторожнее. Следующая дверь — комната герцогини — была заперта. Потом шла их с Портосом комната. И последняя на этом крыле — открывалась. Он заглянул внутрь: просторная комната с широкой двуспальной кроватью под балдахином, на полу — добротный ковёр, на столике — пустой графин и две рюмки. Явно второй, лучший номер, для новобрачных или состоятельной пары. Арамис невольно смутился, представив на миг себя в такой обстановке не с целью разведки, а с какой-нибудь прекрасной грешницей, и поспешил закрыть дверь. Перейдя на противоположную сторону коридора, Арамис понял, что дверь напротив того «свадебного» номера, куда он только что заглядывал, должна вести в такой же. И там, возможно, как раз и остановились те самые молодожёны. Не спеша сразу дёргать ручку, он замер у двери, снова прислушиваясь. Тишина. Ни скрипа половиц, ни приглушённых голосов, ни смеха. «Молодожёны, если они здесь, могли уйти проводить время в городе, — подумал он. — И скоро вернуться, уже почти ночь». Дальше по этой стороне шли комнаты Атоса с Раулем (смежные, он их пропустил), после них — две одиночные (д’Артаньян и Этьен, он лишь тихо потрогал ручки — заперты), и последние две в конце — свободные, Арамис проверил, осторожно открыв. Пустые, нетопленые. Когда он выходил из последней пустой комнаты, уже поворачиваясь, чтобы вернуться к себе, послышался резкий, чёткий звук отпираемого замка прямо напротив. Дверь комнаты Атоса приоткрылась, и в коридор, окинув его быстрым, всевидящим взглядом, выглянул сам граф. Без слов, лишь движением головы и взглядом, он показал Арамису зайти к ним. Шевалье, не колеблясь, повиновался, бесшумно пересёк коридор и скользнул внутрь. В комнате Атоса сидит на краю кровати Рауль, уже не в камзоле, а в простой рубахе, и на коленях у него лежит один из кинжалов, который он нервно перебирает пальцами. Сам граф стоит у закрытой теперь двери, прислонившись к косяку внутреннего проёма, его поза расслаблена, но глаза горят напряжённым вниманием. Кивнул вошедшему на стул. Арамис присел, поставив подсвечник на пол. — Я немного исследовал этаж, — тихо начал шевалье, опуская голос до конспиративного шёпота. — Восемь комнат на этом крыле плюс кладовая. Четыре заняты нами. Одна — герцогиней. Одна, в дальнем конце, заперта — вероятно, ваш таинственный сосед. И одна, напротив неё, тоже заперта — возможно, те молодожёны, но внутри тихо, как в могиле. Они либо спят с полудня, либо их нет. И две комнаты пустуют. Он описал расположение, отметив «свадебный» номер и скромную дверь в конце. Рауль, слушая, поднял голову. Его лицо было бледным, но решительным. — Арамис… та комната в конце, запертая… — он сделал паузу, глотнув. — Я… я стоял у нашей двери и видел, что она была приоткрыта. Чуть-чуть. И мне казалось… нет, я был почти уверен, что за мной наблюдают. Из темноты. И когда Атос вышел в коридор, дверь резко захлопнулась. Не от сквозняка. Её дёрнули изнутри. Арамис внимательно посмотрел на принца, затем на Атоса. Он увидел в глазах графа не сомнение, а холодное подтверждение. — Шорох, — тихо сказал Арамис. — Я тоже слышал, когда прислушивался у той двери. Лёгкий шорох, как будто одежда. И скрип. Один. Как если бы человек, стоявший у двери, отступил на шаг. Он замолчал, обдумывая. — Молодожёны… их отсутствие или тишина тоже настораживают. Но «господин немногословный»… он прибыл перед нами. И теперь явно проявляет повышенный интерес. Это либо шпион кардинала, следящий за нашим передвижением… либо… Арамис не договорил, но его взгляд встретился со взглядом Атоса, и в нём мелькнуло взаимопонимание. Либо кто-то ещё. Кто-то, чьё имя теперь висело в воздухе между ними невысказанным. — Он знает, что мы его заподозрили, — сказал Атос, его голос был ровным, но в нём звучала сталь. — Это меняет его тактику. Он либо станет осторожнее, либо, наоборот, поторопится. Нам нужно быть готовыми ко всему. Особенно ночью. Он перевёл взгляд на Рауля. — Ты правильно сделал, что рассказал. Это не фантазии. Это инстинкт выживания, и он тебе не изменил. Затем Атос посмотрел на Арамиса. — Портос и д’Артаньян внизу. Когда они вернутся и пойдут в баню, мы с тобой, Арамис, устроим небольшую… проверку. Под предлогом поиска хозяйки за новой свечой. Послушаем у дверей. Узнаем, один ли он там или нет. А потом… решим. План был рискованным, но пассивное ожидание в западне было ещё опаснее. Арамис кивнул. Игра в кошки-мышки только начиналась, но теперь мыши знали, где прячется кошка, и были полны решимости дать ей отпор. — Я тоже хочу участвовать! — шёпотом, но с горячей решимостью произнёс Рауль, глаза которого, только что полные тревоги, теперь загорелись азартом предстоящей маленькой операции. Ему претила роль беспомощной птички в клетке, за которой только и делают, что охраняют. — Ты будешь задействован, — кивнул спокойно граф, ничуть не удивившись этой просьбе. — Смотреть за лестницей, не поднимается ли кто, пока мы будем заняты. К тому моменту вернётся герцогиня, но… — …будет занята своим туалетом, — ловко и почти автоматически дополнил Арамис, явно со знанием дела. Его тон был сух, но в нём сквозила та самая интимная осведомлённость о привычках женщины. Перед его внутренним взором почему-то снова встала картинка той более благоустроенной комнаты, «свадебного» номера. С широкой кроватью на двоих, скрытой под тёмным балдахином. Было легко представить Марию, вернувшуюся из бани с влажными волосами, сидящей за туалетным столиком, как она неспешно сушит густые пряди у огня камина, потом расчёсывает их длинной черепаховой гребёнкой, откидывая назад мокрые, тяжёлые локоны. Сама — в одной полурасстегнутой рубашке или лёгком пеньюаре, явно обещая взглядом и позой нечто большее, чем простая ночёвка вдвоём. «О чём я только думаю сейчас?» — строго спросил он себя, чувствуя лёгкий, нежелательный жар под кожей. И, чтобы отвлечься, невольно отвлёкся, глянув на Рауля. Принц отошёл к окну своей комнаты и, приоткрыв створку на палец, следил за тем, что происходит во дворе. Выглядывать в коридор граф пока не разрешил, чтобы не спугнуть их «соглядатая» лишним движением у двери. И невольно наблюдая за худощавой, но отточенной верховой ездой и фехтованием, стройной фигурой принца (он стоял в профиль), в одной простой рубахе, подпоясанной тонким кожаным ремнем, и в облегающих дорожных штанах, Арамис почему-то вдруг представил его… в том самом «свадебном» номере. Если бы они взяли такой… для молодожёнов. Волосы Рауля — густые, медного отлива, сейчас собраны в низкий, небрежный хвост. Если распущены, наверняка достигают середины лопаток или даже поясницы? Он мог бы сидеть на краю той самой двуспальной кровати вот так же, в рубашке и штанах, расстегнуть ворот, обнажив ключицы, и улыбнуться — без жеманства, без отточенных, опасных навыков, свойственных опытным соблазнительницам вроде герцогини. Но по-своему очарователен и притягателен именно этой простотой, этой искренней, почти детской чистотой на фоне всей дворцовой грязи. «Вот это в моей голове — точно лишнее», — резко одёрнул себя Арамис, чувствуя, как смущение окрашивает его щёки. И в этот момент он вдруг встретился глазами с Атосом. Граф стоял, скрестив руки на груди, и смотрел на него. Его взгляд был непроницаемым, но в его глубине, казалось, мерцало какое-то понимание, смешанное с едва уловимой угрозой. Кажется… или граф действительно может прочесть эти крамольные, блуждающие мысли своего друга? Чтобы разрядить напряжение и скрыть своё смущение, Арамис поспешно, почти бессвязно пробормотал: — Комнаты… точно одинаковые, если расположены друг напротив друга. Убедился, осмотрев вашу. У нас с Портосом такая же, даже расположение мебели — кровать там, комод тут. Его голос прозвучал неестественно деловито. — Да, постоялый двор довольно вместительный, — отметил Рауль, всё ещё глядя в окно и не замечая подспудного напряжения между взрослыми мужчинами. — Свечи и нам стоит взять, нашёл тут одну, и то почти огарок. Экономная хозяйка, что ли? Граф заметил мгновенное замешательство Арамиса, его беглый взгляд на Рауля и последующую резкую смену темы. «Он смотрит на него. Не так, как я. Но смотрит. Замечает. И, кажется, находит… привлекательным?» Чувство, вспыхнувшее в груди Атоса, не было ревностью в обычном, низменном смысле. Это было что-то более древнее, звериное — внезапное, острое осознание, что его сокровище, его единственный свет, может привлекать взгляды и других. Даже друзей. Даже такого изощрённого ценителя красоты, как Арамис. Это знание не злило его, но заставляло внутренне выпрямиться, стать ещё более бдительным, ещё более… помечающим свою территорию. Он не сказал ни слова, лишь слегка сузил глаза, и этот взгляд, обращённый к Арамису, был красноречивее любой угрозы: «Он мой. Только мой. Не забывай об этом.» Затем он медленно перевёл взгляд на Рауля у окна, и всё в нём смягчилось, наполнилось той самой тихой, всепоглощающей нежностью, которая была доступна только этому юноше. Размышления Арамиса, тем временем, были полны самоосуждения и попыток взять себя в руки. «Что со мной? Это усталость? Последствия её провокаций? Или просто… слишком долгое воздержание от подлинной близости?» Он всегда восхищался красотой — в искусстве, в природе, в людях. Но это… это было иным. Это была красота, которая была чужой, защищённой, и, более того, опасной в своей чистоте. Любоваться ею издали — одно. Но позволять мыслям бродить дальше… это было предательством. Предательством дружбы с Атосом и тех немногих подлинных принципов, которые он в себе ещё хранил. Он внутренне вздохнул, отгоняя образы. «Нужно сосредоточиться на деле. На опасности. Всё остальное — суета и грех.» Пока Рауль, прислонившись к оконной раме, видел во дворе следующую картину: герцогиня явно ещё не вышла из бани (из трубы строения валил густой пар). А Портос с д’Артаньяном, коротая время в ожидании своей очереди, нашли себе занятие. Коренастый Жак принёс новую охапку неколотых поленьев, и Портос закатав рукава, с видимым удовольствием взялся за работу. Он схватил тяжёлый топор, и его могучие взмахи были стремительны и точны. Поленья с громким, сочным треском разлетались в идеальные щепки под его ударами. Д’Артаньян, стоя рядом, что-то азартно говорил, явно восхищаясь силой товарища. Это была мирная, почти идиллическая сцена, резко контрастирующая с напряжённой тишиной и подозрительностью, царившими наверху, за тонкими стенами постоялого двора. В их комнате не зажигали свет — ни свечей, ни лампады. В полумраке, пронизанном лишь тусклым отблеском уличных фонарей из окна, можно было видеть друг друга смутными силуэтами, угадывать выражение лиц. А во дворе, напротив, ярко горели масляные лампы у конюшни и над входом в баню, отбрасывая длинные, пляшущие тени. Рауля явно увлекло происходящее снаружи — это был простой, понятный, мужской мир, лишённый придворных интриг и скрытых угроз. Он поманил к окну Атоса: — Смотри, одним ударом — и раз! Огромное бревно разлетается просто надвое! — прошептал он с восхищением. — Ещё Портос говорил, что на спор пытался сжать монетку двумя пальцами… Граф, уступив его порыву, подошёл тоже посмотреть. Ему была хорошо известна недюжинная сила и ребячливое чувство азарта друга. Тень улыбки тронула его губы. — И как, ему удалось? — спросил он, точно зная ответ заранее. — Сказал, что монету в десять экю согнул без проблем! — Не помню такого выдающегося достижения, — хмыкнул Арамис, которому с его места у двери были отчётливо слышны мерные, мощные звуки от колки дров — глухой удар, затем звонкий треск. — Вот что попытался — да, помню историю. А что действительно удалось… хотя, видимо, очаровательным вдовушкам в Булони Портос рассказывает несколько иное, более героическое. Эта лёгкая, почти бытовая смена темы ненадолго сняла незримое напряжение, которое Рауль так и не заметил. Его внимание было полностью поглощено мирной картинкой за окном. Внезапно сидевший ближе к двери Арамис, чей слух был обострён тишиной и сосредоточенностью, уловил другие звуки — не с улицы, а из глубины дома. Голоса, смех и нетвёрдые, немного спотыкающиеся шаги на лестнице. Что-то густым, чуть подгулявшим басом говорил мужчина, а ему тихо, с сдавленным смешком, отвечала женщина. Шевалье мгновенно поднял руку, дав знак остальным. Атос и Рауль тут же замерли, затаив дыхание, и комната погрузилась в полную, напряжённую тишину, нарушаемую лишь отдалёнными ударами топора Портоса. Сам Арамис, как призрак, прокрался к своей двери. Он не стал открывать её сразу, но рискнул чуть приоткрыть, лишь на ширину лезвия ножа, когда голоса и шаги сместились дальше по коридору, проходя мимо их комнаты. Послышался лязг ключа, затем чёткий звук открываемого замка — совсем рядом, буквально у следующей комнаты, той самой, что шла сразу после их собственной. «Молодожёны пришли», — эта мысль молнией пронеслась в головах всех троих. Арамис рискнул. Он тихонько, бесшумно приоткрыл дверь ещё на пару дюймов и, достав из внутреннего кармана своё маленькое, стальное зеркальце (неотъемлемый аксессуар для проверки причёски и… для подобных ситуаций), осторожно выдвинул его за угол. В отражении, искажённом кривизной металла, его взору открылись два переплетённых, неясных силуэта в слабом свете из окна в конце коридора. Мужчина, широкоплечий и чуть неуклюжий, обнимал женщину, прижав её к стене рядом с их дверью, пока она, хихикая, пыталась попасть ключом в замочную скважину. Наконец щёлк — и с тихим, счастливым смешком она увлекла партнёра внутрь. На мгновение в проёме мелькнула её фигура — стройная, в накинутом на плечи плаще, волосы скрыты капюшоном. Звук поцелуя — жадного, влажного, прерываемого смехом, шорох одежды, ещё один сдавленный вздох. И вот звуки переместились за стену, когда дверь захлопнулась, и следом, почти сразу, раздался щелчок — явно закрыли на внутренний замок. Арамис так же бесшумно втянул зеркальце и прикрыл дверь. Он невольно потёр покрасневшие, горевшие уши. Кажется, он сегодня увидел и невольно представил себе достаточно… интимных вещей. И почему-то его мозг, будто назло, снова легко подменил образ незнакомой девушки… на кого-то другого. На того, кто стоял у окна. Также смеющегося, также отвечающего поцелуям… Он резко тряхнул головой, пытаясь стряхнуть наваждение. Теперь они понимали: молодожёны вернулись. Но эта пара, о которой тоже стоило узнать больше — кто они на самом деле? Ведь паре шпионов или убийц совсем несложно притвориться влюблённой парочкой, особенно в дороге. Тем более женщиной в паре могла быть… та самая, небезызвестная и крайне опасная особа — миледи. Мысль об этом заставила Атоса стиснуть челюсти. Но как это проверить? Они явно собирались заниматься определёнными вещами за запертой дверью прямо сейчас. Подслушивать? Подглядывать через замочную скважину? Это было рискованно и… унизительно. Арамис в это время продолжал копаться в себе. Почему его мысли сегодня так непроизвольно блуждают? Ему одиноко после долгого «монашества»? Или это тонкие, неосязаемые чары герцогини, её нарочитая сексуальность, разворошили в нём что-то давно уснувшее? Или… причина была в чём-то более простом и тревожном, что он пока боялся признать даже самому себе? План на разведку, однако, нужно было менять. Цель — выманить незнакомца из комнаты напротив или хотя бы получить о нём какую-то информацию. Атос отошёл от окна, его лицо в полумраке было сосредоточенным. — Теперь шум от соседей будет нам на руку, — тихо сказал он, его голос был стратегическим шёпотом. — Звуки за стеной заглушат наши шаги. Арамис, ты идёшь за свечой. Но не прямо к его двери. Спустишься вниз, громко, чтобы он слышал, попросишь у Клодии свечу. Спросишь что-нибудь про ужин. А потом, поднимаясь,… сделаешь вид, что оступился или споткнулся прямо у его двери. Уронишь подсвечник, что-нибудь громко скажешь. Мы из нашей комнаты тоже создадим шум — я, например, «уроню» стул. Если он внутри и настороже, он может либо выглянуть, либо, наоборот, проявить ещё большую скрытность. В любом случае мы увидим его реакцию. Он взглянул на Рауля. — Ты в это время — у нашей двери, наготове. Не выглядывай. Но если услышишь, что Арамису угрожают, или дверь напротив распахнётся, — открой нашу и крикни, что зовёшь Портоса. Понял? Рауль кивнул, его глаза горели решимостью. — Понял. — А если это… она? — тихо спросил Арамис, имея в виду миледи. — Тогда, — лицо Атоса стало каменным, — мы действуем немедленно и без жалости. Но сначала нужно узнать. Идём. План был рискованным, как игра в кости со смертью. Но сидеть и ждать, пока враг сделает следующий ход, было ещё опаснее. Атос взял в руки тяжёлый дубовый стул, готовясь к своей роли в этой маленькой постановке. Охота началась.