Излом

       𝐒𝐨 𝐜𝐚𝐥𝐥 𝐨𝐮𝐭 𝐦𝐲 𝐧𝐚𝐦𝐞 (𝐜𝐚𝐥𝐥 𝐨𝐮𝐭 𝐦𝐲 𝐧𝐚𝐦𝐞), 𝐂𝐚𝐥𝐥 𝐨𝐮𝐭 𝐦𝐲 𝐧𝐚𝐦𝐞 𝐰𝐡𝐞𝐧 𝐈 𝐤𝐢𝐬𝐬 𝐲𝐨𝐮 𝐬𝐨 𝐠𝐞𝐧𝐭𝐥𝐲 𝐈 𝐰𝐚𝐧𝐭 𝐲𝐨𝐮 𝐭𝐨 𝐬𝐭𝐚𝐲 (𝐰𝐚𝐧𝐭 𝐲𝐨𝐮 𝐭𝐨 𝐬𝐭𝐚𝐲) 𝐈 𝐰𝐚𝐧𝐭 𝐲𝐨𝐮 𝐭𝐨 𝐬𝐭𝐚𝐲, 𝐞𝐯𝐞𝐧 𝐭𝐡𝐨𝐮𝐠𝐡 𝐲𝐨𝐮 𝐝𝐨𝐧'𝐭 𝐰𝐚𝐧𝐭 𝐦𝐞 "Call out my name" The Weekend             От лица Мэри-Эллен       Моя реальность окончательно рассыпалась на части в ту секунду, когда я подалась навстречу его теплу. Для меня контроль всегда был синонимом безопасности. Я привыкла анализировать каждое действие и мотив, но сейчас... сейчас мой разум просто выключился, признав полное и окончательное поражение перед тем запредельным влечением, которое я испытывала к Джонатану. ​Оно было подобно стихии, против которой все мои доводы оказались бессильны. Оно лежало за гранью здравого смысла, морали и даже инстинкта самосохранения       Когда Джонатан подхватил меня на руки, я не почувствовала страха. Наоборот — по венам разлилось странное, почти пугающее облегчение, смешанное с жаром, переходящим в дрожь, которую я больше не могла контролировать. Я словно проваливалась в вязкий, дурманящий туман любовной лихорадки, где звуки затихают, а все чувства обостряются до предела. Мои ладони сами собой нашли дорогу к его шее; я обвила её руками, зарываясь пальцами в короткие, жесткие волосы на его затылке, отчаянно прижимаясь к нему, словно боялась, что этот морок рассеется.       Каждое его движение отдавалось во мне электрическим разрядом. Я чувствовала, как шёлк халата скользит по моей коже, становясь лишним, мешающим, почти невыносимым барьером между моим телом и его обжигающим теплом. Мир вокруг перестал существовать — остались только его сильные руки, его горячее дыхание и этот безумный ритм моего сердца.       Он внёс меня в спальню, где в открытое окно волной вливался густой, почти осязаемый аромат майской ночи. В комнате царило безмолвие и полумрак, и только лунный свет рассеяным мерцанием рисовал на полу серебристую дорожку. Время здесь окончательно потеряло свой смысл.       Когда он опустил меня на прохладные простыни, это движение было лишено всякой резкости. Он сделал это с такой осторожностью, словно я была сделана из тончайшего, хрупкого стекла, которое могло разбиться от одного неосторожного вздоха. Я смотрела на него снизу вверх через пелену этой лихорадки, и в его затененном силуэте видела свою единственную реальность. В голове не осталось ни одной мысли, ни одного вопроса "почему?" или "как это будет"? Существовал только этот момент, запах океана и цветов, и невыносимое ожидание его прикосновения,       Вдруг вспышка воспоминания ппробилась сквозь пелену лихорадки. Я отчётливо вспомнила ту, другую ночь, когда я шла по этому же коридору в его спальню. Тогда я была готова отдать себяв обмен на звонок родителям; я помнила, как тогда меня тошнило от собственного бессилия, как я боялась даже скользнуть взглядом по этой кровати, боясь представить то, что должно было на ней произойти.       Но сейчас... сейчас всё было иначе.Я смотрела на Джонатана снизу вверх через пелену тумана, и во мне не было ни тени того прежнего ужаса. Не было сделок, условий, необходимости подчинить себя. Моё тело не сжималось в ожидании унижения — оно раскрывалось навстречу ему, как ночной цветок под лунным светом. Теперь это было единственное место во вселенной, где я хотела находиться.       Джонатан замер, склонившись надо мной, его лицо в полумраке казалось высеченным из камня, и только в глазах отражался тот же опасный, лихорадочный блеск, что жёг меня изнутри. Я видела, что он тоже помнит ту ночь. Он медленно провел тыльной стороной ладони по моей скуле, и я, вопреки всем своим прежним клятвам, сама прижалась к его руке, закрывая глаза.       Его пальцы дрогнули, а затем властно и нежно обхватили моё лицо. Он склонился так близко, что его губы почти касались моих, и я почувствовала, как его дыхание сбилось. ​      — Моя, — выдохнул он, и это слово прозвучало как окончательный приговор.        Его ладони, сильные и горячие, медленно заскользили по моим плечам, убирая одежду, и я чувствовала, как во мне просыпается что-то первобытное, не поддающееся никакой логике. Я прекрасно осознавала исходящую от Джонатана силу, ту самую тёмную, всепоглощающую страсть, которая раньше пугала меня. Я понимала, что этот мужчина не умеет брать наполовину, что его любовь может быть сродни стихийному бедствию. И всё же, вместо страха, я ощутила безграничное, почти мистическое доверие.        Сначала его поцелуи были осторожными, пробующими на вкус, словно он сам не верил, что я наконец-то так близко. Его губы медленно исследовали мои, дразня и обещая большее. Я робко отвечала, подаваясь навстречу, но этого было катастрофически мало. Я слабо застонала, почти неосознанно моля о большем, и тогда Джонатан углубил поцелуй, превращая его в дерзкий захват. Его язык ворвался в мой рот властно и уверенно, не оставляя пространства для вдоха, заставляя меня трепетать всем телом. Это не было просто лаской — это была битва страсти, в которой мне хотелось проиграть, раствориться.       Когда же его губы, влажные и горячие, коснулись моей шеи, я выгнулась навстречу, в каком-то сладком беспамятстве, и почувствовала, как его дыхание на мгновение замерло, а затем ощутила острое, почти болезненное, но невыносимо сладкое покалывание. Джонатан слегка прикусил нежную кожу шеи — осторожно, но властно, как хищник, который играет со своей добычей, прежде чем забрать её навсегда.       Я вскрикнула — не от боли, а от того, как глубоко этот жест отозвался внутри меня. По телу прошла новая волна жара, заставляя меня ещё плотнее прижаться к нему, признавая его власть. Джонатан тут же смягчил напор, слизывая мимолетную боль языком, затем прильнул к самому моему уху. Его голос, ставший низким и хриплым от возбуждения, опалил кожу, заставляя меня замереть от предвкушения:       ​— Не бойся...       ​Этот шепот прозвучал почти ласково, но в нём было обещание, что он не остановится, пока не заберет меня всю, до последнего вздоха, до самой глубины. И самое пугающее было в том, что я больше не хотела спасаться. Я хотела сгореть в этом огне.       Его руки неспешно скользили по моему телу. Я чувствовала прохладу простыней и обжигающее тепло его тела. Когда его ладони скользнули вверх и накрыли грудь, мои соски мгновенно затвердели, отвечая на его прикосновение. Это было томительно-жаркое ощущение, я чувствовала каждый отпечаток его пальцев, каждую линию его ладоней, и по телу разливался расплавленный свинец, заставляя меня дрожать.       Когда он коснулся губами моей груди, я ощутила, как по телу прошла мощная, оглушительная волна. Его язык дразнил, ласкал, доводя меня до исступления. Я просто плавилась под ним, теряя всякую связь с реальностью, превращаясь в чистую, обнаженную эмоцию. Сил не осталось даже на то, чтобы вдохнуть. Единственное, что я смогла — это прерывисто, на грани слышимости, выдохнуть его имя:       — Джонатан...       Это прозвучало как мольба, как признание его полной власти надо мной в этот миг. Я почувствовала, как он на секунду замер, и его тело отозвалось на мой призыв еще более яростным, неистовым желанием. Его начали покрывать поцелуями мой живот, каждый раз замирая на долю секунды, чтобы почувствовать, как моя кожа трепещет и сжимается под его лаской.       Я чувствовала себя натянутой струной. Когда он перешел к бедрам, его поцелуи стали более глубокими, почти жадными. А затем его ладони властно сжали мои бедра, фиксируя их, заявляя окончательные права на моё тело. В этом движении не было робости — только первобытная сила хищника, который наконец-то получил свою самую желанную добычу. От этого властного захвата по моему телу прошла судорога восторга — он забирал меня себе, упиваясь каждым моим стоном и каждым прерывистым вздохом, медленно и неотвратимо ведя нас обоих к черте, за которой существует только эта безумная, ослепляющая страсть.       Он собственническим жестом скользнул ладонями ниже, туда, где изгиб бедер переходил в манящую, сводящую с ума мягкость. Я ощутила, как по спине пробежал электрический разряд. Джонатан держал меня уверенно, властно, притягивая к себе так плотно, чтобы я кожей почувствовала его дрожь.       — Ты даже не представляешь, как долго я хотел тебя... — его голос прозвучал над самым ухом, обжигая.       Я рвано выдохнула: это было не просто прикосновение, а заявление его прав. В этом жесте отображалось столько обожания и первобытной страсти, что всё остальное просто перестало существовать. Был только этот захват, эта мягкость под его пальцами и обещание чего-то такого, от чего пути назад уже не будет...       Его руки теперь уверенно лежали на моих бедрах, раздвигая их, удерживая, не давая отстраниться. Я запустила пальцы в его волосы, не зная, хочу ли я его остановить или, наоборот, притянуть еще ближе, утонуть в этом ощущении. Он продолжал целовать меня, опускаясь поцелуями всё ниже и ниже, туда, где пульсировало само ожидание, превращая мои мысли в беспорядочный хаос и предвкушение полного, безусловного слияния...