Излом

            От лица Мэри-Эллен       — Ты спустилась босиком? — его голос, обволакивающий вибрирующий от скрытой усмешки, заставил меня вспыхнуть.       Я невольно проследила за его взглядом, опустив голову. О Господи... Я действительно была босиком. В спешке, в том безумном порыве, когда я сорвалась с кровати, услышав звук мотора, я даже не подумала об обуви. Я просто бежала к нему. Только сейчас я по-настоящему почувствовала прохладу. Апрельская ночь не была холодной, в воздухе всё еще плыл аромат жасмина, но густое тепло дня уже испарилось, и плитка террасы успела стать достаточно свежей, чтобы я, наконец, ощутила её.       Как стыдно… Он понял. С его пугающей проницательностью он прочитал этот жест мгновенно: я не просто вышла, я спешила. Я бежала к нему, не чуя под собой ног, ведомая тем самым иррациональным импульсом, который так долго пыталась в себе подавить.       Я попыталась что-то объяснить, сказать, что просто вышла на свежий воздух, но выходило совершенно неубедительно. Джонатан не сводил с меня глаз. В этом полумраке я видела, как изменилось его лицо: насмешка исчезла, уступив место чему-то тяжёлому, тёмному и властному.       —Ты ждала меня.       Это не было вопросом. В его интонации звучала абсолютная, пугающая уверенность хищника, который вдруг обнаружил, что добыча сама вышла ему навстречу. В этом коротком утверждении смешалось всё: ирония над моей попыткой казаться равнодушной, торжество триумфатора и какая-то глухая, болезненная нежность, от которой у меня сжалось сердце.       Джонатан шагнул вплотную, и прежде чем я успела отшатнуться, его руки — сильные, уверенные, всё еще пахнущие ночной дорогой — подхватили меня под колени и спину.Для него я была почти невесомой. Он поднял меня так легко, словно я была не взрослым человеком, ребёнком. Я рефлекторно вцепилась в его плечи, чувствуя под пальцами плотную ткань куртки и жесткие мышцы. Разум кричал оттолкнуть его, сопротивляться, но сердце, предательски пело от непозволительной радости. Он снова был здесь, рядом.       — Я сама могу дойти, Джонатан, — пробормотала я ему в плечо, но голос прозвучал слишком слабо, чтобы он принял это всерьёз.       Он ничего не ответил, лишь крепче прижал меня к себе, неся в дом. Гравий хрустел под его тяжелыми ботинками, а я замерла, боясь пошевелиться, вдыхая его запах — смесь дорогого одеколона, дорожной пыли и чего-то неуловимо мужского, опасного и одновременно притягательного. Он занес меня на кухню и мягко опустил на высокий барный стул, но не отошёл. Свет вытяжки мягко падал на столешницу,       Джонатан обвёл взглядом кухню. Его взгляд задержался на плите. На его губах заиграла та самая ласково-ироничная, теплая улыбка, от которой у меня подгибались колени.       — Это для меня? — он поднял бровь, глядя на меня сверху вниз.       — Ты решила встретить меня горячим ужином в полночь, Минни?       Я молчала, чувствуя, как жар заливает щеки. Признаться, что я готовила только ради того, чтобы не сойти с ума от тишины? Или что я действительно хотела, чтобы он поел, когда вернётся?       — Я просто... не могла уснуть, — наконец выдавила я, глядя куда угодно, только не на него.       — Решила, что продукты испортятся.       — Это очень мило, — негромко констатировал он, подходя к плите и вдыхая аромат пряностей.       Всё еще не снимая куртки, он достал из шкафчики две тарелки и, взглянув на меня, просто кивнул на стол.       — Присоединишься?       Я должна была гордо отказаться. Должна была уйти в свою комнату, запереться и сделать вид, что мне плевать, голоден он или нет. Но вместо этого я послушно сползла с барного стула. Его присутствие не подавляло меня, как раньше. Оно... расслабляло. Каждая клетка моего тела шептала: "Он здесь. Всё хорошо. Останься".

***

      Прошло почти две недели с той ночи на кухне, но я так и не смогла вернуть себе прежнее равновесие. Мой разум, привыкший к чётким алгоритмам и холодным фактам, теперь пытался препарировать моё собственное состояние, как сложное и запутанное дело.       "Что со мной происходит?" — спрашивала я себя каждый раз, когда мы оказывались рядом. Я ловила себя на том, что украдкой наблюдаю за Джонатаном.       "У меня что, окончательно сорвало крышу? Я просто хочу секса с этим мужчиной?" — я постоянно задавала себе этот вопрос.       Я пыталась вызвать в памяти образы своих прошлых партнеров. Их было всего двое — достойные, понятные мужчины, отношения с которыми строились на взаимном уважении и общих интересах. Физическая сторона отношений не была для меня проблемой. Просто сам секс никогда не являлся для меня самоцелью. Близость всегда представлялась логическим завершением эмоциональной связи, своего рода финальным аккордом в симфонии доверия. Без этой искры в голове, без интеллектуального резонанса моё тело оставалось холодным, как мрамор. Я никогда не видела смысла в "отношениях на ночь" — для меня это было как читать книгу с вырванными страницами.       А сейчас... Моё тело предавало меня с пугающей методичностью. Оно откликалось на каждый звук его шагов, на каждое движение его плеч под тонкой тканью рубашки. Если я так отчаянно хочу его коснуться, если я готова была бежать босиком к воротам, наплевав на гордость, лишь бы убедиться, что он вернулся ... значит, дело не в примитивной физиологии.       "Я люблю его?" — эта мысль обжигала меня .       "Нет. Это бред. Это классический стокгольмский синдром, наслоенный на изоляцию и психологическую травму. Нельзя любить человека, который запер тебя в этой золотой клетке, который украл твою жизнь и разрушил карьеру, к которой ты шла годами".       Но в этом споре логика неизменно давала сокрушительный сбой. Я смотрела на Джонатана, и больше не испытывала страха или ярости. Я понимала, что хочу знать каждую его рану, каждую причину, по которой он стал тем, кем стал. Что за кошмары приходят к нему по ночам? Что было в его прошлом? Я не искала оправданий его преступлениям, но я отчаянно хотела понять истинную суть человека, с которым я теперь была связана невидимой, но неразрывной нитью.       В одну из ночей сон не просто не шел — он казался чем-то физически невозможным. Май в Алгарве принёс с собой настоящий летний зной днём, сменившийся вязким, обволакивающим теплом по ночам. Воздух в спальне застыл, сделавшись густым и тревожным, пропитанным дурманящим ароматом цветущих цитрусов и соли. Даже открытые настежь окна не спасали: ночной бриз словно застревал в тяжелых шторах, не в силах разогнать это томительное марево.       ​ Я только что приняла душ, надеясь, что вода смоет это изнуряющее оцепенение, и уже собиралась лечь, когда вдруг холодная, тревожная мысль пронзила сознание. Я замерла, держа в руках подушку. Мой блокнот. Я забыла его внизу, в гостиной, на журнальном столике. Этот блокнот был моим единственным личным убежищем в стенах этой виллы. В нем я, следуя привычке все анализировать, вела запись действий Джонатана. Я записывала его реакции, манеру говорить, те редкие моменты, когда его маска давала трещину. Это был мой способ не сойти с ума, попытка превратить своего похитителя в "объект исследования". Также там было и кое-что другое. На последних страницах я записывала небольшие истории, зарисовки, которые приходили мне в голову. Это помогало мне переключаться, давало иллюзию того, что мой разум всё еще принадлежит мне, а не этой золотой клетке. Это была моя тайная страсть, моё лекарство от реальности.       Оставить всё это там, на виду, было равносильно тому, чтобы добровольно отдать ему ключи от своих мыслей. Если Джонатан найдет его... если он прочитает мои выводы о нем или, что еще хуже, увидит ту уязвимость, которую я описывала в своих историях... Я не могла допустить, чтобы его ироничный взгляд скользнул по этим строчкам. Я должна была забрать его немедленно.       Я выскользнула из комнаты. В коридорах виллы царил полумрак, разбавленный лишь мягким, едва заметным светом ночных бра вдоль стен. Я не стала включать основное освещение — мне казалось, что в темноте я буду в большей безопасности. Дом спал — или делал вид, что спит. Мягкое ночное освещение рисовало на стенах длинные, причудливые тени. Я спускалась по лестнице почти бесшумно, затаив дыхание, молясь только об одном: чтобы гостиная была пуста. Чтобы я успела спрятать свои секреты раньше, чем он решит сделать их своими.       К своей радости, я действительно нашла блокнот на кофейном столике. Я схватила его и прижала к себе. Облегчение накрыло меня теплой волной. Я быстро преодолела лестницу, и уже в коридоре второго этажа почти позволила себе улыбку.       В доме стояла абсолютная, почти звенящая тишина, какая бывает только в преддверии грозы. Майский зной, казалось, выгнал из углов даже привычные ночные шорохи. Я уже видела спасительную дверь своей комнаты, как вдруг что-то изменилось. Я буквально ощутила кожей это резкое изменение плотности пространства, жар, исходящий от чьего-то присутствия. Из глубокой тени за углом навстречу мне шагнула высокая фигура. От неожиданности мои пальцы разжались, и блокнот упал на паркет.       Джонатан сделал ещё шаг, сокращая расстояние между нами до минимума. Затем он медленно поднял руку. Я видела это движение словно в замедленной съемке: его пальцы осторожно, почти невесомо коснулись моей щеки, убирая назад влажную прядь волос. Это было так просто и так нежно, что у меня перехватило дыхание.       И в этот момент всё закончилось. Все мои стены, которые я так старательно пыталась возводить всё это время, рухнули. Я больше не хотела сражаться, бежать, анализировать. Я просто... хотела его.       Не отдавая себе отчёта, я сама подалась вперед и уткнулась лбом в его плечо, закрывая глаза. Тихий, прерывистый вздох сорвался с моих губ — я сдавалась. Джонатан на секунду замер, словно не веря этой внезапной покорности, а затем его пальцы сильнее зарылись в мои мокрые волосы, притягивая меня к себе       —Минни....