Излом

       𝙄 𝙠𝙣𝙤𝙬 𝙞𝙩 𝙝𝙪𝙧𝙩𝙨 𝙄𝙩'𝙨 𝙝𝙖𝙧𝙙 𝙩𝙤 𝙗𝙧𝙚𝙖𝙩𝙝𝙚 𝙨𝙤𝙢𝙚𝙩𝙞𝙢𝙚𝙨 𝙏𝙝𝙚𝙨𝙚 𝙣𝙞𝙜𝙝𝙩𝙨 𝙖𝙧𝙚 𝙡𝙤𝙣𝙜 𝙔𝙤𝙪'𝙫𝙚 𝙡𝙤𝙨𝙩 𝙩𝙝𝙚 𝙬𝙞𝙡𝙡 𝙩𝙤 𝙛𝙞𝙜𝙝𝙩 ​𝙄𝙨 𝙖𝙣𝙮𝙗𝙤𝙙𝙮 𝙤𝙪𝙩 𝙩𝙝𝙚𝙧𝙚? 𝘾𝙖𝙣 𝙮𝙤𝙪 𝙡𝙚𝙖𝙙 𝙢𝙚 𝙩𝙤 𝙩𝙝𝙚 𝙡𝙞𝙜𝙝𝙩? 𝙏𝙚𝙡𝙡 𝙢𝙚 𝙞𝙩'𝙡𝙡 𝙖𝙡𝙡 𝙗𝙚 𝙖𝙡𝙧𝙞𝙜𝙝𝙩... ​𝙔𝙤𝙪 𝙖𝙧𝙚 𝙣𝙤𝙩 𝙖𝙡𝙤𝙣𝙚 𝙄'𝙫𝙚 𝙗𝙚𝙚𝙣 𝙝𝙚𝙧𝙚 𝙩𝙝𝙚 𝙬𝙝𝙤𝙡𝙚 𝙩𝙞𝙢𝙚 𝙄 𝙬𝙞𝙡𝙡 𝙘𝙖𝙧𝙧𝙮 𝙮𝙤𝙪. Ruelle "Carry you"       От лица Мэри-Эллен       Ночь тянулась, как густая, липкая смола. В комнате царил густой полумрак, разбавленный лишь слабым желтоватым светом ночника, стоявшего на полу в углу. Я не сводила глаз с капельницы. В прозрачном пластиковом резервуаре мерно, одна за другой, срывались капли. При слабом освещении они казались жидким серебром. Кап. Кап. Кап. Этот ритм гипнотизировал, он был единственным, что связывало Джонатана с реальностью, пока он блуждал в коридорах своего подсознания.Я сидела в кресле, и мои мысли ходили по кругу, словно загнанные звери. Я думала о том, что все наши попытки спасти Джонатана — лишь иллюзия, временная отсрочка, которую мы выторговали у смерти. Что, если уже начался необратимый процесс, воспаление или тромбоз, и я просто сижу здесь и смотрю, как он угасает?              Эти душные, серые мысли лишали сил больше, чем сама бессонница. Затем усталость навалилась на меня внезапно, тяжелая и бесформенная, как мокрое одеяло. Веки налились свинцом, и в какой-то момент я просто перестала бороться.Я провалилась в сон, но он не принес облегчения.       В нём я оказалась в бесконечном лабиринте старого заброшенного госпиталя. Стены были покрыты трещинами, с потолка свисали клочья облезлой краски, а под ногами хрустело битое стекло. Холодный воздух пах озоном, как перед грозой. Я бежала, сдирая руки о бетон, и знала: за спиной кто-то есть. Этот преследователь не издавал ни звука, кроме ритмичного, металлического лязга затвора, который эхом разносился по коридорам.       Я оглянулась и закричала, но звука не было. Позади меня, в паре метров, стояла высокая фигура в черном тактическом жилете. У него не было лица — лишь гладкая, восковая маска, за которой скрывалась пустота. Он не бежал, он просто шел, но расстояние между нами неумолимо сокращалось.       — Джон! — звала я, врываясь в очередную палату, но там стояли лишь пустые кровати с пятнами бурой крови.       Вдруг коридор резко сузился, стены начали сжиматься, превращаясь в узкую щель. Я чувствовала, как холодные пальцы Безликого коснулись моего затылка, и в этот момент в тишине сна раздался резкий, чужой звук. Пронзительный писк, похожий на сигнал тревоги.       Я проснулась рывком. Горло саднило, я тяжело дышала, не сразу понимая, что лабиринт исчез. В комнате по прежнему было темно, и только тускло-красные цифры на пульсоксиметре мигали в полумраке, как единственный выживший уголек в остывшем пепле: 88. Сердце пропустило удар, а затем пустилось вскачь, отдаваясь гулом в ушах. Восемьдесят восемь... Цифры казались багровыми, они плыли перед глазами, сигнализируя о катастрофе.       — Нет... нет, только не это, — прошептала я, вскакивая на ватные ноги.       Джонатан метался. Его тело выгибалось, он вслепую бил рукой по матрасу, словно всё еще был там, в моем кошмаре, сражаясь с кем-то, кого я не могла видеть. Его дыхание стало частым, поверхностным, со страшным, свистящим хрипом в груди.       —Дистанция! — вдруг выкрикнул он. Голос был неузнаваемым, сорванным, сухим.       — Грифф, левый фланг... Прикрой их! Не давай им прижаться к стене!       ​Он рванулся вперед, едва не вырывая иглу капельницы из вены.       — Антонио! — закричала я, срывая голос.       — Грифф! Помогите!       Я бросилась к Джонатану, пытаясь удержать его плечи. Кожа под моими ладонями была не просто теплой — она была обжигающей. Лихорадка пришла, чтобы забрать своё.       Дверь распахнулась практически мгновенно, словно Антонио всё это время стоял в коридоре, вслушиваясь в каждый звук. Он не вбежал — он вошел быстрым, четким шагом профессионала, на ходу надевая стетоскоп. Следом в дверном проеме выросла массивная тень Гриффа. Он не переступил порог, замер изваянием, сжимая винтовку так, что побелели костяшки пальцев. Его лицо, обычно непроницаемое, в мягком свете ночника казалось мертвенно-бледным.       Антонио мягко, но решительно оттеснил меня плечом, прижимая пальцы к пульсирующей жиле на шее Джонатана и одновременно вглядываясь в монитор пульсоксиметра.       — Лихорадка на пике, — коротко бросил он.       Он достал бесконтактный термометр. Резкий, механический щелчок прозвучал как выстрел. На табло вспыхнули зловещие, кроваво-красные цифры: 40.2°C.       — Чёрт. Это то, чего я боялся, — Антонио выругался сквозь зубы.       — Но как?! — я почувствовала, как по щекам полоснули горячие слезы.       — Мы же проверяли... Док, вы же сами трогали его лоб час назад! Не было температуры! Было же девяносто два! Почему?!       Я едва не сорвалась на крик, вцепившись в край одеяла. Антонио не смотрел на меня. Его руки двигались с невероятной скоростью: он уже вскрывал новую упаковку с раствором, устанавливая систему для капельницы.       — К сожалению, при таких ранениях это классика, Минни, — его голос был сухим и сконцентрированным.        — Организм впал в шок. Сначала он берег тепло, а теперь иммунная система включилась на полную мощность, пытаясь выжечь любую возможную инфекцию. Температура при септическом шоке или тяжелой травме может подскочить за считанные минуты.       Он резко повернул голову к дверям.       — Грифф! Лед из морозилки. Быстро! Таз с холодной водой и все чистые полотенца, что найдешь.       Грифф исчез в темноте коридора без единого слова. Я слышала только его тяжелые шаги и грохот ящиков на кухне.       — Помоги мне, — сказал Антонио, указывая на Джонатана, который снова начал метаться, выкликая чьи-то имена.       — Нужно обтирать всё тело. Нам нужно снизить этот жар хотя бы на градус физически, пока химия не подействует.       Через минуту Грифф вернулся с тазом, в котором плавали куски льда. Холодный пар поднимался над водой, контрастируя с тем жаром, который исходил от тела Джонатана. Я схватила полотенце, погружая его в ледяную крошку. Пальцы мгновенно онемели, но я не чувствовала этого.       — Давай, Джон... — шептала я, прикладывая ледяную ткань к его шее и вискам.       — Пожалуйста, остынь.       В один из моментов, когда я в очередной раз прижимала полотенце к его лбу, Джонатан резко вскинул голову. Его веки дрогнули и распахнулись. Он смотрел прямо на меня, но этот взгляд был страшнее закрытых глаз. Зрачки, расширенные на всю радужку, были неподвижны и черны, как провалы в бездну. В них не было ни узнавания, ни тепла, ни самой жизни — только бесконечный, выжигающий изнутри жар.        — Джон? — выдохнула я, подаваясь вперед.       — Ты слышишь меня? Это я, Минни...       Но он смотрел сквозь меня. Его взгляд был устремлён куда-то в пространство за моей спиной, туда, где в его лихорадочном бреду смыкалось кольцо врагов. Он не видел ни комнаты, ни Антонио, ни моих слез.Это был взгляд человека, который уже перешел черту и теперь блуждал в сумерках, где нет имен и лиц.        — Он не видит тебя, Минни, — глухо произнёс Антонио, не отрываясь от капельницы.        — Его сознание сейчас отключено, чтобы не сгореть от боли. Это просто реакция на жар. Не пугайся.       Я коснулась его щеки, пытаясь поймать этот ускользающий, остекленелый взгляд, но его глаза снова медленно закрылись, и он со стоном откинул голову на подушку, возвращаясь в свою персональную преисподнюю.       —Антонио, лекарство... через сколько оно должно подействовать? — мой голос дрожал так сильно, что слова едва складывались в фразы. Я прижимала полотенце к его шее, чувствуя, как жар от его кожи буквально обжигает мои онемевшие пальцы.       — Почему он всё еще мечется? Почему не затихает?       ​Антонио быстро взглянул на часы на запястье. Его лицо было предельно сосредоточенным. ​ ​      — Препаратам нужно время, чтобы разойтись по кровотоку. Минимум пятнадцать-двадцать минут, — бросил он, проверяя иглу.       — Сейчас его мозг — это раскаленная духовка. Он не понимает, что мы пытаемся помочь. Он думает, что всё еще в бою.       ​Джонатан снова рванулся, его тело выгнулось дугой. Бинт на груди начал опасно натягиваться.       —Держи его! — скомандовал Антонио Гриффу, который среагировал мгновенно и в два шага оказался у кровати. Его ладони, тяжелые и надежные, легли на щиколотки Джонатана, прижимая его ноги к матрасу.       —Грифф... периметр... — прохрипел Джонатан, и его тело снова выгнулось дугой. Он словно почувствовал присутствие того, кому доверял свою спину сотни раз. Его ослепшее от лихорадки сознание зацепилось за знакомую тень.        — Они... они заходят с фланга... Грифф!       ​Грифф даже не вздрогнул. Он стоял, нависая над кроватью, и в его суровом лице не было ни капли растерянности.       ​— Принял, командир. Сектор чист, — негромко, но твердо произнес он, глядя прямо в пустые, расширенные зрачки Джонатана.       — Мы вышли. Слышишь? Мы в безопасности. Задание выполнено, Джон. Это отбой.       Похоже, он был единственным из нас, кто знал сейчас, как разговаривать с тем зверем, который сейчас проснулся внутри Джонатана. Мы замерли втроем у его кровати, образуя тесный круг в этом островке боли и надежды. Я чувствовала, как меня бьет крупная, неуправляемая дрожь — не от холода, а от запредельного напряжения последних часов. Мои пальцы, покрасневшие и немеющие от холодной воды, вцепились в край мокрой простыни. Грифф стоял напротив, предельно серьезный, похожий на каменное изваяние; его взгляд был прикован к лицу Джонатана с такой силой, будто он пытался передать ему часть собственной жизни. Антонио же не отрывался от монитора, его пальцы то и дело проверяли пульс на шее пациента, а глаза следили за каждым колебанием кривой на экране.       Постепенно безумная пляска теней в комнате начала затихать. Джонатан больше не рвался в бой. Его тело, еще минуту назад натянутое как струна, обмякло, медленно погружаясь в глубокое, изможденное беспамятство. Антонио в последний раз щелкнул термометром и устало выдохнул.       — Тридцать восемь и один.       — Это всё еще много... — я прикусила губу.       — Антонио, а если... если температура снова поползёт вверх? Может, всё-таки больница? Там реанимация, ИВЛ...       Я не договорила. Антонио медленно обернулся ко мне. Он вытер пот со лба тыльной стороной ладони, и я увидела, насколько серым стало его собственное лицо от усталости. Однако, глядя на мои слезы, он смягчился. В его взгляде не было раздражения — только бесконечное терпение и понимание моего состояния.       — Нельзя, Минни, — произнес он мягко, почти шепотом.       — До ближайшего госпиталя, где его не сдадут полиции через пять минут, час пути по разбитым дорогам. Он не переживет и десяти километров. Любая тряска сейчас — это гарантированное внутреннее кровотечение. Его состояние слишком хрупкое для дорог.       Он подошёл к окну и приоткрыл створку, впуская в душную, пропахшую лекарствами и потом комнату первый прохладный предрассветный воздух.       — Сейчас он в лучшей "реанимации" из возможных — там, где за него борются не по протоколу, а вопреки всему. Тридцать восемь — это нормально. Это рабочая температура, тело борется. Главное, что мы сбили пик.       Грифф коротко кивнул, подтверждая слова Антонио. Для него, привыкшего к суровой полевой медицине, вердикт дока был высшим законом. Он бросил последний, долгий взгляд на затихшего Джонатана, в котором читалось облегчение, смешанное с привычной тревогой.       — Я буду в коридоре, — глухо сказал он.       — Если что — я услышу.       Они ушли. Дверь тихо притворилась, оставив меня в звенящей, почти нереальной тишине. Я осторожно, стараясь не тревожить рану, стянула с Джонатана мокрые от пота и воды простыни, заменив их на сухой мягкий плед, как велел Антонио.       Я опустилась на пол прямо у кровати, прижавшись боком к матрасу. Я хотела быть максимально близко, чтобы чувствовать каждое его движение, чтобы мгновенно понять, если жар вернется. Ритм капельницы — кап, кап, кап — больше не пугал. Он стал колыбельной, подтверждением того, что жизнь продолжает течь по капле. Страх не уходил. Он сидел внутри ледяным комом. Вдруг его сердце, измотанное борьбой со смертью, просто не выдержит? Вдруг сатурация снова поползёт вниз, и он начнет задыхаться, пока мы будем бессильно смотреть на цифры? ​Я взяла его ладонь в свои и прижала к губам. Она всё еще была слишком горячей.       ​— Пожалуйста... Пожалуйста, не уходи.             𝙔𝙤𝙪 𝙖𝙧𝙚 𝙣𝙤𝙩 𝙖𝙡𝙤𝙣𝙚             𝙄'𝙫𝙚 𝙗𝙚𝙚𝙣 𝙝𝙚𝙧𝙚 𝙩𝙝𝙚 𝙬𝙝𝙤𝙡𝙚 𝙩𝙞𝙢𝙚             𝙄 𝙬𝙞𝙡𝙡 𝙘𝙖𝙧𝙧𝙮 𝙮𝙤𝙪.       ​— Я вынесу тебя, слышишь? — я повторяла слова песни, как самую отчаянную молитву.        — Если ты не можешь идти — я буду нести тебя. Только дыши. Просто не переставай дышать. Я здесь, Джон. Я никуда не уйду.​       Прошёл час, а может, и больше. Небо за окном из серого стало нежно-жемчужным. Затем солнечный луч, тонкий и несмелый, прорезал полумрак комнаты, скользнул по подушке и замер на лице Джонатана. Его ресницы дрогнули. Не в бреду, не в судороге — это было слабое, осознанное движение.       Я затаила дыхание, боясь, что даже мой вдох может всё разрушить. Он медленно, с видимым трудом открыл глаза. На этот раз в них не было той пугающей остекленелости. Он долго смотрел в потолок, словно мучительно вспоминал, как дышать и кто он такой, а потом его взгляд медленно, очень медленно перетек на меня. Взгляд сфокусировался на моем лице. В глубине его зрачков, всё еще мутных от лекарств и пережитой боли, мелькнуло узнавание, а за ним — невыносимая, горькая нежность.       — Ты... в порядке?.. — его голос был едва слышным хрипом, надтреснутым и слабым.       Я снова и снова прижимала его ладонь к своим губам, кивая и не в силах поначалу вымолвить ни слова от душащих меня слёз радости.       ​— Да... да, Джон, — проговорила я наконец сквозь плач, пытаясь улыбнуться ему — Теперь — да.