Среди двенадцати теней

И вот, сквозь толщу зимней тьмы, Сквозь шумные леса, В погоне сердца и души Найдешь его глаза. Тебе не страшен злобный дух, Не страшен и мороз, Но ты - лишь маленький зверек В плену у своих грез. Обнаженные стопы жгло, словно девушка бежала не по ледяной земле, а по раскаленным углям, прямиком в пекло Ада, где ей теперь самое место. Щеки горели, но не от слез, а от нещадного предрассветного мороза. Элира не плакала. Ни одна хрупкая соленая капелька не скатилась вниз, демонстрируя абсолютное поражение в этой заведомо нечестной битве, в которую она ввязалась по собственной воле. Внутри царило страшное, безликое и до ужаса тихое опустошение. Оно не разъедало плоть своим ядом, не кололо острыми шипами, оно просто было и от этого боль была тупой, монотонной. Словно все глубокие мысли и осознания, до этого витавшие где-то высоко, резко обрели вес и оказались в самом сердце, напоминая о цене поступков и скорой расплате. Резкие шумные выдохи слетали с губ рваными облачками. Ноги по щиколотки утопали в снегу. Глаза отчаянно метались то вверх, в слепой надежде встретить мутный лунный диск, то вниз, выискивая злосчастные зеленые стебельки и белоснежные бутоны. Никаких знаков больше не было. Элира решила, что Январь нарочно задержал ее и способ его был самый жестокий. Никто до этого не пытался скрыть испытания за пеленой чего-то теплого и такого необходимого, в то время как он решил сыграть по-черному. И выиграл. Разумеется, выиграл. Решил напоследок сломать игрушку, чтобы кто-то потом не смог откопать ее из могилки и сыграть еще раз. Фарфоровая грязная кукла стала совершенно бесполезной. Израненному и слабому существу в облике черноволосой дурнушки хотелось убежать. Сказочный лес таил куда больше темных страшных дыр, в которые не стоило труда провалиться. А Двенадцать Лик, что горделиво восседают у костра, заботливо столкнут в любую из них. Элира не хотела домой. Она не желала менять один кошмар на другой. Но она хотела выбраться и отыскать что-то новое. Иной способ скрыться от бед и обрести успокоение, не бросаясь при этом в бесполезный бой со своими демонами, которые велели ей творить всякие глупости. Сердце, внезапно осознавшее бедствие положения, металось в груди и вопило во весь голос о том, что оно не выбирало такой участи. Оно, может, хотело бы почувствовать что-то еще, излечиться и оттаять, отторгнуть затвердевший слой корявого грязного камня от нежной розовой плоти? Но Элира игнорировала этот крик. Стиснув зубы, она неуклюже металась от дерева к дереву, руками хватаясь за шершавую кору стволов. Снег никак не открывал тайну укрытия весеннего дара. С губ слетел тихий жалобный стон. То ли от боли физической, то ли душевной. Девушке показалось, что кожа на ступнях стерлась до самого мяса, но она не хотела смотреть на это зрелище. Боялась, что испугается и не дойдет. Не найдет. А все пространство вокруг будто тихо гудело, предвещая появление величественного холодного солнца, скорбно несущего венец неминуемой гибели. Элира набрала в легкие воздух, зажмурилась и рухнула на колени. Нежную кожу словно пронзили парочкой толстых ржавых гвоздей. Дальше было принято решение ползти. Колени, очевидно, оказались целее. Этот ход был медленнее, но вернее — обзор открывался именно туда, где могли скрываться белоснежные цветы. Девушка двигалась медленно, прямо, как слепая замерзшая собака, отбившаяся от деревни. Но вот взору открылось светлеющее бельмо на полотне лесного массива — зеркальное, покрытое тонким кружевом льда, маленькое озеро. На самом его берегу ютился небольшой островок мягкой шелковистой травы, совсем еще молодой, короткой, а меж нее — аккуратные, полупрозрачные лепестки цветов. Это они. Подснежники. Элира ускорилась, волоча за собой содранные дорогой ноги, но ее слух уловил где-то за спиной едва различимый крик. Это был голос Января. Он шел за ней. — Нет… — все ее существо отпрянуло от чащи, — Нет… Я не хочу… Не хочу слышать его… Элира попробовала встать, но не вышло. Тело рухнуло на землю, словно не живое. А голос был все ближе, ближе… Сероглазый волк метал и рвал, его глупая овечка убежала. Он погнался, было, в след, а овечки тут и нет… Воздух разрезал хриплый, сдавленный вопль. Элира встала и похромала вперед, ведомая хрупкой благоухающей целью. Сердце ухало в груди, словно мудрая сова, уже предвещающая зло. Волосы покрылись инеем, как ветви тех самых коряг, что торчат из сугробов. А с губ слетали, один за другим, шумные выдохи. Шаг — выдох. Шаг — выдох. Шаг — выдох. Руки тянулись к цветам, как к благословенному порталу, а они действительно были близко. Не мираж, не очередной ход Лик. Просто цветы. И вот колени снова столкнулись с землей. Пальцы судорожно хватали упругие сочные стебли, с хрустом обламывая их и складывая в аккуратную кучку рядом. Элира собрала их вместе и встала, внимательно вглядываясь в желтеющую манну темно-синего неба. — Лента! — послышалось где-то совсем рядом. Элира вздрогнула и обернулась. Январь был в шаге от нее. И последнее, что лицезрели его испуганные серебристые глаза, было резкое движение назад, от которого босые ноги поскользнулись на влажной весенней траве. Белоснежное тонкое ночное платье колыхнулось на ветру. Черные, будто вороново крыло, волосы, разлетелись от внезапного разворота, рассыпаясь по плечам и спине. Рот приоткрылся в немом крике, а глаза, эти безрассудно смелые глаза, распахнулись от изумления и… испуга? Правая рука прижимала к груди маленькую охапку проклятых подснежников, а левая тянулась к нему. Январь потянулся в ответ. Одним только указательным пальцем успел он коснуться ее холодной алеющей ладони, как произошло неминуемое. Чародей не знал, что именно послужило виной этой минуты. Вылезшее из облаков солнце, не повязанная лента, скользкая трава, или его касание. Но в это самое мгновение красную ниточку, удерживающую жизнь внутри девушки, ловко обрезали острыми ножницами. Клац. Искра страха в глазах помутнела, погасла. На смену ей пришла кукольная пустота. Две черные пуговки вместо тлеющих угольков. Ее тело с треском проломило лед и медленно пошло на дно, являя Январю сияние белого одеяния и темное облако кудрявых волос. На слегка колышущейся глади озера, меж осколков прозрачных льдинок, плавали сорванные вовремя цветы. *** С самого утра безымянная проклятая деревня гудела, как рой потревоженных пчел. В их улье случилось нечто необычное и страшное. Соседи столпились у деревянного, некогда ровного и статного, но уже несколько лет как покосившегося дома. Когда-то там жил дровосек, что бесследно исчез в лесу в первую холодную ночь в году. Замерз и волки растащили останки. Так поговаривали. Потом там жила его жена с падчерицей и дочка. Дочка, молодая, худощавая и бледная, в доме не нашлась. Никто не понял, куда она делась. А вот Вирелла с Тенной лежали в своих постелях укутанные, покрытые тонким слоем снега, иссиня-белые и мертвые. Глаза широко раскрыты и отражали животный ужас, а тонкие губы напротив — сомкнуты так плотно, что создавалась картина неестественная. По их коже бежали вздувшиеся розоватые венки, что, как предположил лекарь, могло быть от напряжения. Но бедный седеющий мужчина, при виде двух замороженных женщин, казалось, побелел еще больше и в действительности совершенно не ведал, как это можно объяснить. На поляне, возвышающейся над деревней по обратную сторону от леса, стоял Январь. — Хорошо постарался, — хмыкнул Март, появившийся внезапно и без приглашения. — Любуешься плодами моих трудов? Тот лишь покачал головой и потупил взор. — Ты ничего не исправил этим представлением. Если не наоборот. — Да, но кто-то должен был поплатиться за ее гибель. — Не ты ли? — язвительно заметил парень. — Одного меня мало. Цена гораздо выше. Март похлопал его по плечу и удалился, а Январь еще долго смотрел на перепуганный и взбудораженный народ. Жестокий принц, прекрасный принц, Укрыл тебя во льду. И ты, мой маленький зверек, Навек в его плену. Зверь - Green Apelsin