Mamihlapinatapai

Федеральное исправительное учреждение «Мэрион», штат Иллинойс, США.

Переплетённые ромбами решётки выходы из общей столовой находятся под строгим надзором сменного караула — официально ряженная в униформу бравада охраны показательно сгущается. Пристёгнутые ремнями на бедре электрошокеры — припугнуть; надменные морды — нагнуть. Помещённые в загон заключённые ругательскими налетом оплёвывают тесное помещение и скотское отношение: после реставрации тюремных камер здесь стало пережимать кислород. В потёртых робах грязно-оранжевого цвета они точно заключены в психушке — только вместо врачей вечные прослушки «деятелей правосудия». — И сегодня дерьмо на обед? — присаживается за гладкий стол с нахальной улыбкой заключённый триста сорок восьмой; здесь именами не представляются. — Что за унылая рожа, восемьдесят третий? В равнодушном взгляде потёкших зрачков читается презренность — сучье отродье, недостойное внимания, только продолжает злостно хихикать с такого выражения. Резкий приступ агрессии сопровождается ударом по столу — дребезжат тарелки — подошедший своевольно заключённый срывается. — Пошёл ты! — несдержанно он переваливается через стол, хватая за шиворот восемьдесят третьего; отвратительное рычание режет голосовые связки: — сидишь тут, словно охуеть какой крутой, да? Давно не сидел в ШУ, кусок блядского дерьма? На высокой ноте законченный спектакль прерывается разрядом электрошокера — тело зачинщика робеет перед импульсом, что корёжит болью. Разъярённо он шипит на подошедшего охранника, пока тот отдаёт команду отвести разжигателя конфликта за толстые прутья изолятора на несколько дней. — Пусть подумает о своём поведении, — даёт сухие наставления главнокомандующий бригадой, языком проходясь по внутренней части щеки. Восемьдесят третий всё также безучастно продолжает следить за невменяемым заключённым — от него разит наркотой, выкупленной у кого-то в закромах тюрьмы. Сопровождающий его охранник недовольно отвешивает ему подзатыльник за попытку вырваться — притихший скот вскоре говорливо поливают грязью осуждённого. Главнокомандующий цепляет взглядом смиренно пережёвывающего пищу восемьдесят третьего и незаметно подмигивает, удаляясь на свой пост. Незаметный рывок ладони — заключённый прячет оставленную им вещицу в подвёрнутые рукава. — О-о, — осуждённый за педофилию пятьсот пятый, вальяжно рассевшийся за противоположным столом, насмехаясь, потягивает: — Да тебе стреляют глазками, малыш. — Хотите отправиться вслед за ним? — низко выдавливает восемьдесят третий — оказать честь и поговорить лицом к лицу он не спешит. — Воздержусь, малыш, — презренно оскаливается крупный мужчина. Расслабленным взмахом руки он пытается удержать ненасытные сплетни из грязных ртов плебеев, кружащих возле него словно стая воронов, нацелившихся на гнилую падаль. Завистные осуждения уже смрадом опоясывают помещение — нереагирующая охрана продолжает только чинно натягивать на себя помутнение разума. Точно они инвалиды — не слышат и не видят происходящего, пока оно не перерастает в насильственное противостояние. В сопровождение конвоира в лице главнокомандующего бригадой — на нагрудной нашивке белыми буквами прочерчено имя Ризли — восемьдесят третий обменивается сигналами — взглядами. Замшелые стены стискивают камерами — каждый шаг транслируется онлайн — и начальник охраны беззвучно шепчет губами. Холодные пальцы несдержанно скользят по загривку заключённого, насильно прогибая шею в унизительном поклоне. — Хороший мальчик, — хриплый шёпот задерживается на ухмылке Ризли. Вечерняя прохлада першит горло — под тяжёлым взглядом грозного караула заключённых выгоняют на выпас; толстые пятнадцатифутовые стены млеют вдали. Восемьдесят третий задирает голову — переливание звёзд успокаивает, утешает; это единственное наслаждение в коробке с решётками. За наблюдением время пролетает мгновенно — охранники уже несдержанно подгоняют всех свободолюбивых обратно в камеры. — Вам нужно особое приглашение? — знакомый низкий хрип нависает; заключённый лениво приоткрывает потёкший взгляд кошачьих глаз. — Проверьте здесь всё, — отдаёт он сдержанный приказ выстроенным по струнке караульным. — Им я займусь. — Подозрения пойдут, — растягивает слова восемьдесят третий. — Да похуй, — хитро лыбится начальник. Заключённый неспешно поднимается с каменного грунта и покорно протягивает запястья — металл наручников утяжеляет; прошибает ледяным холодом. В сопровождении конвоира, что подталкивает его к выходу, он покидает прогулочные поля. Момент — вдвоём они скрываются в слепых зонах камер, расслабленным свистом начальник сопровождает его по гнилостным коридорам блока охраны. Глухой удар сотрясает пустые стены комнаты — Ризли несдержанно прижимает восемьдесят третьего к железной двери спиной; запястья заломаны над головой. Вытянутый язык властно вторгается в его рот, переплетается — влажный поцелуй точно отнимает воздух. Шаловливая асфиксия — потёртые подушечки пальцев пережимают гортань и грубо впиваются в щёки; Ризли манипулирует движениями — направляет. На безымянном пальце блекло играет красками обручальное кольцо. Вновь глубокий поцелуй — судорожные вздохи вырываются в промежутке — мужчина надменным прищуром осматривает подтянутое тело. Всем весом охранник прижимает его к холодному металлу двери — жадные прикосновения оставляют красные пометки на шее. — Да у тебя уже стоит, — придавленный похотью шёпот обагряет шею; мужчина облизывает губы. — Прям как сучка. — Меньше болтай, — глухой стон вырывается после рискованно брошенного приказа; Ризли порывисто прикусывает сосок, выделяющийся на розовой робе. Язык выводит ареолу сквозь ткань. — Блять. Хрип соскальзывает с губ — восемьдесят третий выгибает шею от продирающего тело импульса; щекотливая боль разливается удовольствием. Флёр удовольствия наплывает расфокусированным взглядом — мужчина массирует выпирающий из штанов член, пальцы искусно огибают контуры. — Не обольщайся, — низкое предупреждение соблазнительно красит сонные артерии дыханием. — Сегодня моя очередь вставлять, Нёвиллет… Ставит он точку в их общении — на колени без ухищрений заключённого, бесцеремонно вплетаясь пальцами в серебристые волосы. Неоднократно повторяющиеся телодвижения диктуют правила их встреч — зубами он цепляется за застёжку ширинки, скользя по молнии вниз. Закованные в наручники запястья ограничивают в действии — языком он проходит по члену сквозь ткань, неуклюже пытаясь стянуть штаны. Ризли нетерпеливо рычит, рывком сдирая всю одежду, — горячее и судорожное дыхание восемьдесят третьего отпечатывается на коже. Порывистыми поцелуями он облепливает головку — импульсивно облизывает всё до мошонки и, руками придерживая основание, заглатывает. Пульсирующие сосуды дрожат на языке — он водит вдоль ствола и затрагивает щёки, продолжая вновь возвращаться к головке. Искорёженный похотью взгляд исподлобья вымаливает похвалу — Ризли надменно выплёвывает ухмылку и вдавливает голову в пах, толкаясь до основания. Приглушённые булькающие звуки тешат помутневший рассудок — ускоренный темп раздирает горло, и Нёвиллет отторгает член с кашлем, глотками воздуха. Только передышка — эфемерное желание — губы вновь энергично скользят вдоль пульсирующих вен; дыхание искорёжено. — С прошлого раза твои навыки пиздец как улучшились, — соблазнительно хрипит Ризли, рука продолжает подталкивать вобрать глубже. — Поебаться с кем-то успел? — Ревнуешь? — развратно он причмокивает — язык скользит по мошонке; губами мужчина оттягивает морщинистую кожу. — С чего, блять? — голос выворачивает от удовольствия; пониженный тон благоволит подчиниться. — В следующий раз моим подарком будет ошейник с моим именем, аргх. Под выдранный из глотки стон Нёвиллет проталкивает член вглубь — упоительный экстаз приливает набуханием; затвердевший орган задевает корень языка. Выделившийся предэякулят смешивается со слюной, отхаркиваемой моментально, — перепачканные и склизкие губы продолжают вбирать до основания, пока Ризли с раздражённым стоном не кончает. — Глотай всё, — отдыхиваясь лихорадочно, грубо вдавливает он лицо в пах; судорожные движения кадыка отпечатываются в суженных зрачках. — Вот так, умница. Тяжёлый кожаный ботинок придавливает выступающий из штанов член Нёвиллета — топчет — улыбка превосходства тешит, когда тот поддаётся; подчиняется. Поцелуи бережно проходят по туго перевязанным шнуркам и ползут вниз до носка; мужчина словно упирается лбом в нижайшем смирении. — Реально как сучка, — прикрывает рот ладонью охранник, пытаясь сдержать самодовольную усмешку. — Так соскучился по мне? Поднимись. Заключённый в размеренной манере выполняет властный приказ, пока Ризли пальцами нащупывает на рабочем столе маленькую награду. Шуршание — тёмное нечто ложится на протянутый язык, призывая к действию; Нёвиллет отчаянно и соблазнительно смерит взглядом его непринуждённую позу. Всего лишь в шаге — он моментально прижимает его к столу, вплетаясь языком в рот; кислота и сладость одновременно плавятся на языке — смешивается в крови. — Шоколад с бурбоном? — Нёвиллет кончиком пальца проходит по губам, где выцветает привкус; поцелуй моментально разливаются благодарностью по шее. — Ты умеешь не только языком пиздеть, оказывается. — А вот ты да, — дразняще он скользит по волосам, загребая в пучок. — Не оставляй только на видном месте. — Тебе не поебать? Подумаешь, развлекался с подружкой, — Нёвиллет откровенно вылизывает изгибы шеи, пальцами безропотно расстёгивает пуговицы костюма. Собственнический знак — засос — расцветает на коже. — Активной подружкой, — самодовольная улыбка красит губы. — Оу? Мне показать, как эта активная подружка украдкой дрочит на меня ночью? — Ты вуайерист? — насмешливый тон расползается выдохом в половине дюйма от губ — дразнящая откровенность в действиях беспринципно возбуждает. — Для тебя буду кем угодно. Он алчно зацеловывает желанные губы — крепкий привкус алкоголя так приятно контрастирует с той опустошённостью, покоряющей голову. Языки точно выполняют гравировку — вдавливается в рот, скользит по нёбу, желая исследовать всё потаённое. Невозможность оторваться от опьяняющего наслаждения — возбуждение продолжает к нижней части тела. — Блять, да разденься ты уже, — рычит он сквозь поцелуй, самовольно сдирая с него одежду; пальцы рвутся к анальному отверстию — кольцо неприятно задевает холодом. Охранник переходит ненасытными поцелуями по шее и ключицам, поворотом вдавливая тело Нёвиллета в столешницу животом. Язык проводит изгибы позвоночника под приподнятой робой — зажёванные прикосновения очерчивают выступающие кости. Его не назвать коренастым; пальцы просачиваются по впалым рёбрам, затрагивая твёрдые соски. Выдранный из гортани стон подавляется, примечательным стуком разбавляется — мужчина кулаком разбивает поверхность. — Твоя грудь пиздецки чувствительна, — Ризли дразняще продолжает спускаться ниже; он выцеловывает томно каждый участок кожи, возвращаясь к первоначальным планам. Пигментированные участки — метки — не сошедшие с прошлого раза, бросаются на ягодицах. Охранник нагло проходит по ним языком, продолжая приближаться к анусу — поцелуи откровенно щипают, оставляя новые кровоподтёки и отпечатки. Судорожные стоны — встряхивают, облизанные губы, выцелованные с таким упоением, складываются в приниженном шёпоте. — Ха-а, да… Ризли… Его язык проходит по кругу — размягчённый таким соблазном Нёвиллет вздрагивает, когда горячее и мокрое кончиком проникает внутрь. — Расслабься. Мужчина ладонью шлёпает по ягодице — распластанный след быстро краснеет; на момент собранные мышцы словно истираются от натяжения. В его напряжённом теле появляется прореха, откуда наполняет до макушки наслаждением — он кайфует от боли, от той истомы, что исходит от пылких и нещадных прикосновений. Ризли продолжает игриво водить языком внутри — пальцы цепляют член Нёвиллета, бессовестно водя по стволу. Пульсация приятным массажем отпечатывается на грубой ладони — холод металла натирает до боли. — Охуенно… — мольбой выскакивает ругательство — прерывистое дыхание щекочет горло. — М-м, возьми быстрее темп. Ризли точно инстинктивно следует за ритмом его прерывистого дыхания — ладонь огибает все чувствительные точки на кончике головки, палец надавливает на уретру. Приглушённый молебный стон прикусывается — мужчина заметно двигает бëдрами, пытаясь потереться о кольцо пальцев, плотно оплетающих ствол. Распространяющееся вспышкой удовольствие кружит голову дофамином — эмоциональные гормоны выливаются в кровь. Расслабленное тело охотно отзывается на настойчивые прикосновения — Ризли вновь оставляет засосы на ягодицах, приторные попытки пошутить сгущают атмосферу. — Хочешь член хозяина, псинка? — им он проводит меж ягодиц — горячая плоть растирает кожу; Нёвиллет незаметно хватается за смазку и раздражённо кидает ею в охранника. — Пасть закрой. Искусственная обида только больше разжигает пламя — резкими движениями Ризли вводит смазанные лубрикантом пальцы. Резкий стон сипом напрягает голосовые связки — мужчина рефлекторно сжимается, холод словно выжигает внутренности. Движения внутри специально задевают простату — охранник находит все самые чувствительные точки, массирует. Несдержанное дыхание ласкает слух, пока он продолжает набирать темп — сжимающийся возле пальцев анус пульсирует. — Ещё… — глотает он судорогу голоса, впившиеся пальцы царапают лакированную древесину. — Вставь уже. — А если хорошо попросить? — насмехается придирчиво Ризли, усиливая давления на простату. Ноги покрывает ощутимая слабость — беспринципно Нёвиллет двигает тазом, пытаясь насадиться глубже — бесконтрольные толчки в груди отдают гулким эхом. Всё тело точно плавит жар момента — горячее дыхание вновь скользит по выступающим позвонкам. Каждый уголок его тела не принадлежит разуму — только в голове продолжает загустевать откровенная шалость; он желает быть распятым болью — взмолиться. — …пожалуйста — хрипло скулит мужична — …заебал дразнить. Высокомерный смех рассыпается по позвоночнику — жадные поцелуи растягивают удовольствие; он отвлекает от десерта. Пронзительная боль сжимает ягодицы — внутри всё точно перемалывается в кашу, когда охранник входит. Тело словно придавлено грузом — налито свинцом боли — каждую мышцу таза сводит. Сердце захлёбывается в ударах: мужчина выжидательно даёт несколько секунд, прежде чем начинает набирать темп. — Блять, — тихий мат стоном слетает с пересохших губ; Нёвиллет задыхается от давления, приложенного телом. Ризли заполняет его до основания; дрожь пробирает вдоль линии позвоночника, так безобразно покрытого поцелуями. Длинные серебряные нити волос сжаты на затылке — звериное дыхание обжигает загривок. Соударение кожи издаёт глухой звук, прерываемый протяжными стонами, жалобные, болезненные, они позволяют экстазу накрыть с головой. Язык огибает пересохшие губы Ризли, он льнёт к вытянутой ушной раковине заключённого, оставляя красный ободок — рассыпанный шёпот слышен сквозь мутную пелену удовольствия. До основания введённый член задевает все самые чувствительные места — словно у желания нет переключателя. Покалеченная гордость теперь наслаждением взмаливает о большем — подбирающаяся к лёгким отдышка срывается на сиплое моление: — Ах, да! ещё… — в голове бушует только согласие. — Любишь его, да? — насмешливо тянет мужчина — пальцы безнравственно лезут в рот Нёвиллета, пережимая язык; подавленный голосок теперь намного сексуальнее. — Не злоупотребляй голосить. Иначе к нам присоединятся коллеги, — язвительное собственничество обжигает ядом. Натренированная выносливость — показатель — без устали Ризли продолжает входить до основания, придавливать всем телом; наседать. Внутри всё отдаёт бешеной пульсацией — рефлекторно пальцы выцарапывают опору; сердцебиение перемешивается в ушах. Вместе с зажёванными стонами выплевываются тихие ругательства — они разжигают страсть, они продолжают скрашивать ненастье ночи, тюремного одиночества. Потом растушёвывающийся жар тел смешивается — аромат возбуждения витает, впитывается. Беспорядочные движения подавляются — Ризли переплетает пальцы, их тела в одном подпитывающимся вожделением танце. — Бля…да… — содрано стонет Нёвиллет. Нарост боли постепенно отслаивается; головокружительное удовольствие намазывается на череп — пустая голова трезвонит только отторжением всякой рациональности. Мешанина из гормонов разжижает сознание, легко внушаемое, оно подвержено влиянию хитрого лиса, подначивающего добровольно стать его игрушкой. — Нацеплю ошейник, — поцелуи красноречиво рассыпаются по загривку; содрогаемое под толчками тело мякнет. — Покрою засосами. Посажу на цепь. Тебе ведь нравится, дорогой мой? — Ризли… кончить… Член наливается судорогой — прижатый к каркасу стола стояк потирается о холодный лак; влажные глаза прикрываются ресницами. Они трепещут от наслоенного удовольствия — неразличимый посторонний шум сравнителен с верещанием мушки; только внутренний голос продолжает диктоваться гормонами. Опьянённое состояние вводит в транс — прокачиваемый по венам экстаз стимулирует мозг. Каждая частица самосознания расплывается — жар плавит борозды; стимуляция внутри перетягивает внимание. — Нельзя, — надменно приказывает он; пальцы зажимают уретру — продолжая потёртыми подушечками лапать головку. Объятый кайфом мужчина под ним продолжает надрывно стонать — в мёрзлой комнате только их градус зашкаливает; эмоциональный всплеск точно прилипает. Ризли медленным темпом заигрывается — он словно растягивает негу напряжения, морального разложения. Все ощущения переливаются через край — налитый кровью член вдалбливается в простату; воздух спирает под рёбрами. — Кончить… — задыхается заключённый, — бл-лять… дай… — Нет, — игриво Ризли носом вычерчивает рельефный узор костей. — Пока рано. Неожиданные резкие толчки вновь выбивают душу — разрозненные осколки рациональности точно дурь; они взбалтывают состояние до ревностного подчинённого, что годен только валяться в ногах. Запрограммированный акт в голове — сложенное годами заключение без манипуляций извне делает слишком уязвимыми раны — Нёвиллет покорно принимает все беспечные речи охранника. — Ты пиздец сладкий, — он сыпет бессвязными комплиментами; точно алкоголь, наслаждение обоим даёт в мозги. — Хочу распробовать тебя ещё немного. Прирост темпа содрогает вялое тело — покрытое безостановочными поцелуями, дикими и необузданными, оно пестрит. Их контакту можно присудить клеймо «перепихон» — обоюдное согласие витает во флёре безобразия происходящего. Ризли с усталым стоном вжимает Нёвиллета в стол, продолжая стремительно заполонять его до основания — содрогания так соблазнительно откликаются. Неутешительный экстаз словно омывает рассудок — животный секс так грязен; так прекрасен. Он делает последние усилия — захватывает бесплодную попытку запасти на дни голодовки всё утешение — задерживаясь надолго внутри. Распущенное рычание низко звенит в ушах, пока Ризли кончает — жар продолжает пропитывать тело, душить. Пальцы с упоением липнут к глотке — продольные слепки сжимают синяками. Только спустя несколько минут бредовых бормотаний о прекрасности Нёвиллета отрывается — созерцание того, как сперма вытекает по бёдрам всё ещё раскрепощённо выдохшегося заключённого, невероятно привлекает. Возбуждает. Отзывается глухим ударом сердечной пульсации; язык увлажняет губы, точно он желает сожрать его до конца, обглодать. …испить без остатка. Он званный ужин — пирушка лишь для одного наблюдающего — Нёвиллет равнодушно отрывается от стола, ощущая на внутренней стороне бёдер сперму. Безмолвное осуждение перемывает косточки — охранник только довольно трепещет под тяжёлым взглядом потёкших глаз, любезно помогая безвольному телу удержаться. Притяжение точно вешает гири — в тёплых объятиях Ризли, в калейдоскопе привычного запаха, кажется, безопасно. Многие так или иначе хотят придать огласке свою беспомощность — услышать доброжелательный комментарий поддержки. Но здесь заточенное лезвие осуждения блуждает — режет до крови всю недееспособность — Нёвиллет моментально отталкивается; вновь напускное недовольство украшает лицо. Ризли засматривается — прикусанные от боли губы соблазняют; поцелуи вновь жадно проникают внутрь — желание превозмогает. Оно слишком плотно укореняется в сознании — владеть им без остатка словно жажда; в иссохшем безобразии разума — последняя капля. Охранник не успевает моргнуть — розовое одеяние снова бельмом впивается в глаза. — Без одежды лучше, — отпускает пошлый комментарий Ризли, зацеловывая вылепленное с таким упоением личико. — Прям сексуально. — Снизошёл до похвалы? Нёвиллет перехватывает за запястье — прощальный поцелуй слишком романтичное и поэтичное название тому беспомощному переплетению языками. Всё внутри нужно поскорее вымыть — он недовольно прикусывает пальцы мужчины, что нагло пролезают в рот. — Отъебись. — Руки. Ноющие запястья освобождаются от скованности металла — Нёвиллет безразлично потирает посиневшие участки кожи, растёртые местами до крови. Скопленный клубок негатива рассеивается после эмоционального всплеска — приятная пустота разъедает изнутри. За свободу взимается плата: Ризли нагло требует поцелуй в щёку — как ребёнок — но получает только вытянутый фак. — Попадёшься — спасать больше не буду, — на прощанье он размазывает фразу по стенам крепости; холодок жадности натягивает ошейник. — Тоже, блять, герой. — И я тоже был рад встречи, дорогой. Смазанная за маской превосходства улыбка разъедает внутри волну довольства — Нёвиллет мурлычет, в спокойствии разгуливая по коридорам. Немигающим налитым кровью глазом на него взирает камера — она злостно выслеживает нарушителя порядка; по нему снова плачет одиночное заключение. Не задумываясь над мимолетным заточением, он нагло тычет в камеру фак — позади него эхом разлетается приторно упоительный смех. — Таким людям и без охраны. Уверенным шагом он догоняет Нёвиллета и показывает окей камере — самодостаточная партия сыграна идеально; провожает его до тюремной комнаты и на прощание — теперь окончательное — притягивает за шиворот. — Будь паинькой. Заинька. Нёвиллет равнодушно упивается улыбкой — с его уходом под голой подушкой нащупывает драгоценность; впору обручальное кольцо обтягивает палец. Ноющее одиночество на миг посещает сердце — очерствелое в карцере, оно только замолкает под трезвым замечанием. — Какой же ты дурак.