War of mad

1937 год. Япония не пала — она рассыпалась, как старый свиток, изорванный в клочья жадными руками. Не вражеское вторжение, а внутренний распад, медленный и ядовитый, сделал свое дело. Империя, еще недавно единая и грозная, лежала в обломках, расколотая на пять удельных сёгунатов, каждый со своей столицей, своими законами и своей ненасытной жаждой. На севере, в Сэндае, «Сёгунат Северного Ветра» поднимал знамя с символом инея. Здесь правили остатки Квантунской армии, ожесточенные, закаленные в маньчжурских степях, мечтавшие о тотальной милитаризации и «железном порядке». Их законы были просты и страшны: сила — право, дисциплина — добродетель. Они смотрели на юг, на плодородные равнины Канто, как на законную добычу. В самом сердце распавшейся империи, в Эдо, переименованном обратно в «Сёгунат Канто», укрылась хунта промышленников и адмиралов. Их столица дышала дымом заводов и запахом мазута. Их бог — технология, их закон — контракт и выгода. Они ненавидели «отсталых самураев» с севера и «продажных торгашей» с юга, мечтая подчинить все архипелаги единой индустриальной машине. На юго-западе, в Осаке, процветал «Сёгунат Киото-Осакского Союза». Здесь заправляли финансовые кланы и императорский двор в изгнании в Киото, ставший марионеткой в кружевных рукавах. Их законы были гибки, как шелк, и отравлены, как рисовый самогон. Их оружие — деньги, интриги, черный рынок. Они покупали лояльность, разжигали чужие конфликты и тихо скупали долги всех остальных, веря, что золото в конце концов сплотит страну под их скипетром. На юге, в Кагосиме, бушевал «Сёгунат Сацумского Клина». Потомки мятежников Сайго Такамори, разъяренные «предательством» пути Мэйдзи, провозгласили возврат к «чистому пути воина». Их столица пахла порохом и зеленым чаем, их закон — бусидо в его самой фанатичной, ксенофобской интерпретации. Они презирали всех, считая северян варварами, кантоцев — вырожденцами, а осакцев — крысами. И, наконец, на далеком Хоккайдо, в Саппоро, «Республика Эдзо» (хотя «сёгунатом» ее назвали лишь в насмешку) пыталась построить нечто иное — подобие аграрного социализма под защитой ополчения рыбаков и шахтеров. Их ненавидели все, видя в них еретиков и угрозу самому духу Японии. Так и стояли они, эти осколки империи, ощетинившись штыками и пушками на своих границах. Каждый день был тишиной перед взрывом. Каждый лидер бредил объединением — но только под своим знаменем, на своих условиях. Ненависть копилась годами, подпитываемая памятью о былой общности, которая теперь лишь обжигала, как укор. Все хотели отхватить кусок побольше, думая, что в нем — ключ к победе. Эта ненависть и стала фитилем, подведенным под бочку с порохом всего архипелага. --- Развязка: Война Восходящего Пепла (1938-1940) Война началась не с громких сражений, а с «инцидента» — взрыва на мосту в Нагое, на спорной территории между Канто и Киото-Осака. Обвинения полетели мгновенно. Это был лишь предлог. Сухопутные армии Севера ринулись на равнины Канто, встреченные стальными укреплениями и танками. На юге клинки Сацумы скрестились с штыками осакских наемников. Война стала тотальной, жестокой и тупиковой. Причины поражения и краха всех сёгунатов: Экономическое истощение. Ни один удел не был самодостаточным. Канто задыхался без продовольствия, Север — без топлива и запчастей, Киото-Осакский союз — без сырья для заводов, которые контролировали другие. Финансовые махинации Осакских кланов рухнули, когда золото обесценилось перед лицом голода. Промышленность и логистика, разорванные по кускам, не выдержали напряжения долгой войны. Голод и недостаток порадили новую проблему. Народное восстание. Крестьяне, измученные реквизициями, рабочие, гибнущие на износ на заводах, женщины, теряющие сыновей и мужей в бессмысленных стычках — их терпение лопнуло. Начались стихийные бунты, саботаж, дезертирство. Идея «единой Японии» для них умерла, родив мечту просто о выживании и мире. «Республика Эдзо» стала невольным символом этого протеста, пугающим все элиты. К концу первого года на арене остались только двое — самые сильные кандидаты на единый престол. Уроженцы из Осаки и суровое Северное государство. Хитрость и сила схлестнулись в равном бою. Никто не хотел отступать. Все новые и новые полки отправлялись на фронт под предводительством лучших стратегов. Каждый ставил на кон все свои земли и богатства. Каждый вкалывал не покладая рук, лил кровь и бился над новыми тактиками. Заводы по изготовлению боеприпасов работали день и ночь, в каждом цехе — по триста пар усталых, заскорузлых рук. На равнине Канри было жарко. Залпы гремели со всех сторон. Это место стало могилой для многих тысяч солдат. Земля пропиталась кровью и источала мерзкое зловоние — смесь разложения и пороха. Север рвался вперёд. Долгие месяцы они дрались не в полную силу, изводили вражескую армию, выкачивали её ресурсы. До финальной, сокрушительной атаки оставалось всего ничего. Но из столицы пришло послание, перечеркнувшее все планы. Хитрые ублюдки из Осаки пускали им пыль в глаза. Они не обступили их в кольцо на фронте. Все было намного хуже. Скрытые полки все это время двигались по гавани. Они напали ночью. Около четырех утра, в предрассветной мгле, сердце Севера было атаковано. Они ворвались тогда, когда никто не ожидал, пользуясь паникой и испугом местных жителей. Варварски продвигались к замку сёгуна. Линия фронта была слабой не потому, что у финансовых кланов не было денег на солдат. Засранцы никогда не бились в полную силу. Они тешили северян иллюзией победы, а потом нанесли удар в спину. Умелый ход, придуманный пытливым и холодным умом. Дазай Осаму — самый молодой из генералов, не зря занимал свой пост. Он выбился на верхушку не за деньги, а по заслугам. Его стратегический гений ценили все. Раз за разом он доказывал свое превосходство. Демонический вундеркинд, который долго вынашивал этот план и наконец махнул рукой, давая добро. — Наш народ существует и развивается по сей день, — тёмные глаза твёрдо смотрели в центр зала. Громкий, чуть картавый голос заполнял пространство, пробивался сквозь ряды скопившихся людей. — Варвары хотят отобрать наши земли, нашу историю, наши имена и заслуги. Они думают, что мы не выдержим гнёта войны и сломимся, но это не так. Я знаю и верю, что наш народ силён духом и лёгок на руку. Мы дадим отпор все вместе, защитим свои семьи, свою честь, обретём всемирную славу. Я верю, что каждый, кто выйдет на предстоящую битву, станет героем этой эпохи. Победа определит будущее и процветание нашей большой и дружной семьи. Пусть каждому воздастся, пусть каждый приложит руку к нашему общему будущему. Народ Осаки, я верю в вас! Я верю в себя и верю во Всевышнего, чей взор обращён на нас. Не зря на наших землях растёт благодать. Не зря к нам повёрнуто солнце. Мы — дети победы, дети Бога, который дарует нам удачу в предстоящем бою. За родину! Его войско преодолевало поселение за поселением. Сломанные копья и танто служили метками для остальных дивизий. Если на земле хаос — там прошёлся молодой военачальник. Парень двигался в первых рядах, плечом к плечу со своими ветеранами. Они не знали отдыха. Питались экономно , стараясь не расхищать мирный люд чужой территории. В конце концов те не виноваты. Безобидных и напуганных не трогали никогда. Это жестоко каралось самим Дазаем. Не трогали детей и опечаленных горем женщин. Они тоже не виноваты в заморочках правителей и чаще всего не представляли никакой опасности во время привалов. Громовые всплески оваций застряли в ушах. Осаму не мог уснуть, отвлекаемый этим шумом. Они уже на территории. Финальная прямая, последний рывок к победе. Правитель ими гордится. Ими гордятся сослуживцы. Вскоре ими будет гордиться весь народ. И… Должен ли он чувствовать от этого воодушевление и радость? Казалось, этот долг лишь тяготил его, причиняя непонятную боль, чувство опустошения и разочарования. Никто не говорил, что убивать людей — занятие весёлое и беспечное. Дазай и сам так не думал. Но он не предполагал, что после этого ужаса, запечатлённого в стеклянных, по-рыбьи пустых глазах, его станут мучить сомнения. В тесном сарае, набитом людьми, было невыносимо душно. Парень задыхался, не имея ни клочка пространства для уединения. Казалось, за ним наблюдают беспрерывно. Огни позади меркли. Молодой генерал так и не уснул, предпочтя забвенному отдыху прогулку под беззвёздным небом. Укрытый чёрным небосводом, он уходил от своего лагеря всё дальше и дальше по истоптанной тропинке. Жухлая трава хрустела под подошвами сапог. Тело продрогло до костей, мёрзло даже в утеплённом мундире. Осаму чувствовал, как кожу стягивает от холода. Ныли старые шрамы, затихала жгучая боль новых порезов. Зима пришла в Японию холодная, пусть и без снега. Одежда была сшита из самого дешёвого материала — не греющего и не дышащего. Как такое возможно в богатейшем регионе Японии? Торговые пути перекрыты. Война отрезала их от мира и поставила в невыгодное положение. Руки невольно обхватили плечи. Пальцы гладили грубую ткань, цеплялись за неё, чуть щипали тело, чтобы разогнать кровь. Так казалось, что скудное тепло дольше задерживается под тонкой тканью и согревает. От бессилия карие глаза поднялись к небу. Огромные, тёмные зрачки ничего не отражали. В них не было ни блика, ни света. На тёмном полотне не видно было даже самой крохотной звёздочки. Это плохой знак. Это точно плохой знак. Тучи поглотили своими плотными телами все небесные светила. Это не могло не пугать. С детства Дазай обращался к звёздам. Сидя на деревянном подоконнике и опираясь на старую раму в школе-интернате, это было его единственным развлечением. В трудные минуты, когда вокруг не было ни огонька, он запрокидывал голову и просто молился. Молился каждому небесному телу, которое мог разглядеть. Они только с виду крошечные. На самом деле могущества в них больше, чем у любого императора. Если подумать, кто, как не звёзды, дарует людям исполнение желаний, освещает мглу и указывает путь в дальнем странствии? Почему же сейчас они исчезли? Шатен чувствовал себя брошенным, вглядываясь во тьму. Ладони сами сложились у груди в молитвенном жесте. Генерал, не отрывая взгляда от неба, перекрестился. Он молился о будущем благополучии армии. Он просил могущественные силы о милости. Пусть они не потеряют многого. Пусть выйдут из битвы благополучно. Не победителями, не проигравшими. Просто — живыми. Нельзя указывать судьбе. Проиграешь. Можно только просить о снисхождении. Ветер дул со скал. Со стороны родного края по которому парень успел затосковать. Дуновения стихии и воспоминания путались в каштановых кудрях. Не время стоять посреди деревеньки и ждать , пока пьяный местный пришебет его на месте. Воздух в этом месте был чистый , не загрязнённый избытками выделений людской жизнедеятельности. Нос приятно щекотал запах пахучих масел. Слышался подтон накошенной травы вперемешку со свежестью. Под высокой подошвой поскрипывает галька. Вопиющей грязи в этом месте еще нет , как и дорожной пыли. Прибилась легким дождём. Парень доходит до конца просёлочной дороги и выходит на полигон. У него нет цели дойти в определённое место. Просто до конца территории и обратно. Взгляд цепляется за прямостоячие длинные стебли , завершившие собой коричневым наконечником. Значит , поблизости есть водоем. Камыши не растут вдали от болота , пруда или озера. Любопытно. Если подойти с южной стороны , то растительности не так много. Можно увидеть открытый берег с каменистой осыпью, илистый спуск, травянистый склон. Обычное , не облагороженное озеро. Берег тонул в вязкой тишине , нарушаемой лишь возгласом пташки. Озеро лежало перед ним мутным, гладким зеркалом, в котором нельзя было увидеть своего отражения или колыхающихся облаков. Оно было похоже на потухший гигантский жемчуг, матовый и холодный. Вода, плотная и непрозрачная, хранила в себе все солнечные лучи, не отдавая ни одного блика. Лишь изредка, от дуновения, по поверхности пробегала лёгкая морщинка, но она тут же расправлялась, и водная гладь снова становилась идеально ровной, завораживающей своей неестественной, почти мёртвой неподвижностью. Здесь пахло сыростью и тиной, и казалось, что время здесь остановилось. Дазай мог бы охарактеризовать это как "уют". Ему было в разы комфортнее здесь , нежели на месте ночлега. Осаму садится прямо на траву , не заботясь о чистоте. От него не смердит потом и лежалостью только благодаря чуду и потовым железам , которые на время решили приостановить работу. Вы представляете несколько дивизий потных и грязных мужиков , которые все время в движении? Страшнее любого оружия. Вонь сшибает врагов за километр. Была бы на улице приемлемая температура — Осаму непременно искупался бы здесь. Конечно , он может принять ванную в любом доме , стоит лишь вломиться внутрь и потребовать , но... Не слишком ли это? Уж лучше потерпеть. Осталось совсем немного. Пара дней пути и они поставят точку в истории. Нужно просто потерпеть. Их обязательно ждёт удача. .