War of mad

Голова с трудом отрывается от дощатого настила... Шатен смутно помнит, как добирался обратно до ночлега. Судя по ноющему колену — не слишком удачно. Солдаты вокруг копошились, перекрикивались между собой вполголоса, бурно обсуждая предстоящую битву. Каждый воин был полон энтузиазма. Оставалось решить только проблему с завтраком — и жизнь точно удалась. Дазаю, как главному, следовало позвать старейшину и запросить у него продукты для каждого из подопечных, но молодой парень отнёсся к этому слишком беспечно. «Пусть каждый сам добывает себе провизию», — думал он. Жители к этому времени уже наверняка встали и не хлопочут на улице лишь из боязни быть убитыми или подстреленными захватчиками. Если пройдёт просить шатен, то от его наглости на почве скверного настроения с утра все с ног повалятся. И хорошо, если не от пули. Тело ноет. Мышцы спины забились и требовали срочного массажа после неудобного спального места. Футон и циновка ничуть не смягчили твёрдые доски. К тому же шатен успешно с них скатился в процессе сна. Валяться долго негоже. Им нужно как можно скорее покинуть привальную зону, чтобы до обеда успеть дойти до пригорода. Утро просто отвратительное. По ощущениям, с ночи стало ещё холоднее. Мороз пощипывает щёки и нос. Хочется вернуться обратно в тёплое помещение и укутаться в тяжёлое одеяло из гусиного пуха. В горле сухо. Стенки слизистой царапает от отсутствия влаги. Ещё и орёт кто-то сбоку. Придурки. Неужели нельзя хотя бы утро тихо провести? Осаму морщится и вслепую идёт в сторону ругани. Громкий мужской бас чередуется с тяжёлыми ударами. Неприятный голос, напоминающий одного из его сослуживцев. — Что за шум? — без церемоний окликает парень и прислоняет к боку саркастично достатый из кобуры огнестрел. — С утра пораньше как истеричная баба развёрещился решил? В моём строю таким не место. Общий вид портишь. — Не открывают, твари! — в оправдание восклицает солдат и тычет пальцем в деревянную дверь. В голосе его сквозит отчаяние. Блевать тянет. У Дазая уже дёргается веко. Прирезать на месте — и проблема решена. — Не открывают — к другим иди. Какого беса прикопался? Может, внутри никого. Дальнейших споров не последовало. Мужчина в форме аккуратно отстраняется вбок и поднимает руки в знак поражения. Ну вот и решили. Осаму уже собирается сойти с крыльца, но слышит позади скрип. Дверь колышется и медленно приоткрывается. Из-за неё выглядывает сначала один синий глаз, а затем и вся голова. Иссиня-чёрные волосы, захваченные в две заколки в форме цветка, меланхолично покачиваются на ветру. Выражение лица ребёнка вызывает в груди боль наравне с физической. Будто осколок от взрывного устройства впился прямо в грудь под сердце. Он пульсирует и побаливает при виде заплаканных глаз и бледного личика. Слабая дрожь бежит по суставам, когда рука тянется к ручке двери и едва касается подушечками пальцев прохладного металла. — Испугалась? — уже более ласково говорит шатен и параллельно убирает огнестрел обратно в кобуру. Недаром девочка разглядывает его уже добрых двадцать секунд. — Пропустишь внутрь? В ответ — тишина. Ребёнок вновь принялся рассматривать его, как диковинную зверушку. Даже... неловко как-то? У девочки очень пристальный взгляд. Она будто раздевает донага и смотрит прямиком в душу. — Я... Извини, что мы тебя потревожили. И снова тишина. Она давит на уши и заставляет генерала чувствовать себя придурком. Почему эта девочка молчит? Может, она немая, а Дазай напрасно старается завести диалог? Жажда и чувство нарастающего раздражения от голода дают о себе знать. Топтаться на месте шатен больше не намерен, поэтому он уже собирается прощаться с так и не заговорившей с ним девочкой, как вдруг та просто исчезает из поля зрения. Чудно. Дверь раскрывается шире, и веет на шатена тёплым воздухом из помещения. Больше похоже на ловушку, но Дазая всё равно тянет за деревянную панель. Он переступает через порог на мягкий коврик с японской вышивкой. Обуви он не снимает. Неподходящая ситуация, да и девочка сама ходит в уличных башмачках. — Вам что-нибудь нужно, дяденька военный? — впервые за весь диалог подаёт голос девочка и смотрит на него всё такими же большими и ясными глазами. — Воды. Только воды, если есть. — А почему вы стоите в прихожей? Это неприлично и некультурно, дяденька военный. Мама говорит, что гостей нужно усаживать за стол. Идите на кухню, не мнитесь у двери. Сами просились внутрь, а теперь хотите сбежать? А девочка оказалась остра на язык, как только поняла, что перед ней не тот, кто остервенело ломился в дверь. Осаму даже растерялся от такого напора. На чужой территории о гостеприимстве и речи быть не могло. Нельзя пускать врагов на порог и тем более усаживать их за обеденный стол, но откуда ребёнку знать эту простую истину? Приходится идти. Не обижать же девочку ещё больше. До сих пор носом шмыгает. — Где твои родители? Почему оставили одну, когда в деревне так небезопасно? Девчонка бросает на него короткий взгляд через плечо и уже идёт к столу с ковшиком студёной, кристально чистой воды. Дазай невольно сглатывает, видя желанное питьё. Он пьёт прямо из ковша, не заботясь о температуре воды, пока девочка снова отходит к кухонному гарнитуру за ширмой. Капли текут по подбородку, падают на ключицу и стекают по выемке к груди. — Мама пошла отправлять письмо в столицу с просьбой, чтобы братец срочно забрал нас отсюда. Он уже давно живёт отдельно. Сначала только учиться уехал, а потом работу нашёл и остался насовсем. А мы здесь остались. Решили не переезжать. Маме природа нравилась больше, чем городская грязь. На столе появляется плошка с рассыпчатым рисом на молоке и ломоть пышной булочки на блюдечке с зелёной каёмкой. — Вы правда невоспитанный, пусть и поспокойнее того грубияна. Кто забивает себе желудок водой, чтобы через полчаса захотеть есть ещё больше? Вас родители не учили, что так вы себе всё здоровье испортите? Под взглядом, полным обвинения, Осаму наигранно грустнеет, выражая своё раскаяние. Он ещё не подозревает, что через какое-то мгновение получит маленькой ладошкой по лбу за весь свой актёрский цирк. — Наверное, не учили, — с фальшивой грустью в упавшем голосе признаёт парень. Надо же. Его учит и ругает маленькая девочка. Уголки губ растягиваются в улыбке сами собой. Вот ведь. — Не паясничайте! — Темноволосая девочка дует щёки и слегка стукает ребром ладони по чужому лбу, как это делают взрослые. — Вам обязательно нужно поесть, иначе вы упадёте в голодный обморок прямо на поле боя. Приятного аппетита. Происходящее навевает приятную, семейную атмосферу. Осаму не стал отказываться от угощения, послушно хватаясь за ложку. Горячая рисовая каша обволакивает горло и приятно раскрывается на языке. Она мягкая, подслащённая. Такую давали нянюшки в его родном поместье. После грубой пищи без изысков каждая ложка кажется даром свыше. Хлеб тает во рту точно так же, как и пропаренные рисинки. — А что у тебя с рукой? Ложка застывает в воздухе. Теперь в минке непривычно тихо. Голубые глазки обезоруживают. — А что с ней не так? — отвечает шатен вопросом на вопрос. Он не возражает, когда рукав куртки оттягивают, обнажая старые повязки. Марля около запястья была изорвана. По краям и на коже образовалась коричневая корочка из запёкшейся крови. В разрезе видна рана, кое-как зашитая толстой медицинской нитью. Отвратительное зрелище. Точно не для детских глаз. — Вас поранили, — констатирует девочка. По её лицу даже не скажешь, что чувствует маленькая душа. Дазаю становится совестно на ровном месте. Слишком много контакта с местными жителями. Не нужно было вообще заходить и знакомить дитя с войной. Хватало самого факта, что их поселение взяли и теперь за окном расхаживают люди в форме и страшат местный люд. Топот башмаков выдёргивает из мыслей. Руку снова тянут в сторону. Поверх раны кладётся наполовину вымоченный в едком антибактериальном растворе платочек. — Где вас такого вырастили и зачем вообще куда-то отправили? Вы же глупый. Рана загноится, ткани начнут отмирать, и медики отрежут вам руку. Не сможете ни воевать, ни есть, ни жить. Хоть ложись на земь и помирай. Так братик говорил. Он тоже военный. Самый главный там! Всеми командует и приказы раздаёт. Вам тоже нужно становиться умным, чтобы всеми командовать и приказы раздавать. Поверх вяжется уже сухой платочек. Больше похож на неаккуратно оборванную заплатку. Осаму замечает на нём ручную вышивку. Красно-оранжевые узоры чередуются с серыми птичками и странными синими деревьями. Посередине платочка вышиты три одинаковые буквы, заключённые в сердечко и домик. — «К, К, К»? Что это значит? — Первая буква К — это Кёка-тян, — маленький пальчик постукивает по обмотанной ткани, указывая на первую буковку. — Кёка — это я. Вторая буква обозначает Коё-сан. — Пальчик двигается дальше и указывает на вторую букву. — Коё-сан — моя мама и мама моего брата. Мой брат раньше носил фамилию Кашимура, но во время отрочества взял себе другую. Теперь он не Чуя Кашимура, а Чуя Накахара. Круглый ноготок теперь указывает на последнюю букву. Значит, бывший Кашимура и новый Накахара, ставший военным высокого звания. Наверняка брат этой крохи воюет на равнине с их отвлекающим войском. Ну ничего, целее будет. С захватом столицы севера война завершится, и все эти люди будут под осакским знаменем. А там и вся Япония придёт к единому сёгунату под началом торговой провинции. Дверь в минку с грохотом отворяется. На порог вбегает испуганная женщина. Идеальный пучок из рыжих волос с персиковым отливом растрепался и рассыпался. Шаль с плеча сползла и безвольно волочилась по полу. Тёплое розовое кимоно смялось от бега и пошло некрасивыми складками. — Кёка-чан? Кёка-чан, ты здесь? Всё хорошо? Соседки говорили, что к нам в... Женщина замирает у входа на кухню, замечая чужого в доме. Она судорожно дёргается к девочке и тянет к ней руку, подзывая к себе. — Что вам нужно? Берите всё, что вам угодно, и уходите, прошу. Ребёнок испугался и поэтому не открыл сразу, не карайте за оплошность, она ещё маленькая. Товарищ генерал, я вас умоляю. Осаму, уже вставший из-за стола, не спешит отстранять от себя девочку. Из нагрудного мешочка он вынимает пять золотых монет и вкладывает их в маленькую ладошку. — Купишь себе кукол и платьев. И с мамой поделишься. Поняла? Успокой её, а то вон как волнуется. Ты держишься в ситуации явно лучше. Кроха подхватывает чужую усмешку и кивает болванчиком. На миловидном личике сквозит неподдельное удивление. Как такой глупый дядя — и генерал? Разве такое возможно? Прямо как братец Чуя. Нет. Всё же её братец гораздо собранней и умней, чем этот дяденька в повязках, который даже раны обработать не удосужился. — А вы, Коё-сан, — карие глаза недобро блестят, стоит им поравняться плечами. Ласковый голос меняется. Он становится тише, чтобы девочка поодаль не могла услышать сказанное. — Учите дочь держать язык за зубами. За письма в столицу с неизвестным содержанием можно лишиться головы. Вы сообщили своему сыну, что мы уже здесь? Голос у женщины охрип. Тушь с длинных ресниц потекла, оставляя на малиновых тенях под веками грязные разводы. Дама старалась держать лицо, но её волнение выдавали капли пота чуть ниже линии роста волос и неритмичная дрожь грудной клетки. Нельзя было не смотреть на то, как мужская рука лежит на бедре, где расположено крепление для оружия. — Только просила нашего выезда, клянусь. Причины не указывала из-за ограничений в символах. — Оставались бы вы лучше здесь. В скором времени выезжать будет некуда. После тёплого помещения выходить на холод было особенно тяжело. Ветер трепал волосы. Заставлял кареглазого ёжиться и втягивать голову в плечи. Почти все были в сборе. Солдаты потихоньку сматывали спальные места и собирали сумки. Огромные рюкзаки водружались на спины. — Готовы? Выходим! — громко скомандовал генерал и взмахнул рукой, веля остальным построиться. Отсутствие транспорта давало о себе знать. Осаму был наслышан от торговцев, что где-то на западе уже изобрели чудные устройства за космическую цену. Особенность заключалась в том, что их колёса крутились сами собой, без помощи человека или животины. Завидная новация. В их стране такого не было. Приходилось нести всё на своём хребте и использовать лошадиные повозки даже на относительно ровной местности. Шатен забрался в укрытый маскировочной тканью обоз и отполз ближе к началу, приникнув спиной к мешкам с запасными комплектами одежды. Носок сапога задел дорожную холщовую сумку. И как он мог забыть забрать свою вещь? Очень неосмотрительно и глупо, как сказала бы та очаровательная девочка. Внутри лежало его скудное имущество, взятое в дальний путь. Перочинный нож, который мог пригодиться в любой момент: чтобы нарезать еду, заточить палку или отбиться. В руке оказался полупустой портсигар и массивная зажигалка. Подарок от двора, сделанный на заказ. Корпус был из чистого серебра. На нём — выпуклая роспись с дазаевскими инициалами и пейзаж тихой гавани в Осаке, где он любил отдыхать. Холодные бока приятно морозили пальцы и навевали хорошие воспоминания. Этой зажигалке много лет, но она горела будто только вчера вышла из-под руки мастера. Бурый фильтр застрял меж тонких губ. Первая затяжка была горькой и глубокой. Дым смешался с морозной свежестью, создавая на языке странную, щиплющую смесь. Кончик сигареты заалел, накаляясь, и так же быстро тускнел при выдохе. Пепел шатен стряхивал прямо на свои штанины — не резким щелчком, а лёгким, почти ленивым постукиванием указательного пальца по сигарете. Маленькая серая бахрома отделялась и летела вниз. Она истлевала ещё в полёте, не сохранив в себе ни капли тепла от огня. В нём самом тоже не осталось того огня. Его не было вовсе. Шатен не зажигался идеей реформ правления и радовался предстоящему перевороту лишь механически. Это была обязанность, а не желание, идущее от сердца. Даже та посиделка на чужой кухне разожгла в нём больше тяги к жизни и миру в стране, чем все те мотивационные речи и обещанные золотые горы. Семья. Его семья была далеко. Она всегда была далеко. Отстранённая, холодная. Больной матери было некогда следить за одним из семерых детей. Каждому саду доставалась едва ли крошка внимания от хворающей женщины. Отец вечно был занят попытками преумножить своё состояние. Богатый купец и торговец рвался в морские просторы и появлялся в жизни детей лишь в образе нового хлама, который будет пылиться на полках детских комнат рядом с остальными игрушками. Как они там сейчас? Жива ли мать? Не потерпел ли кораблекрушение безрассудный отец? После пятнадцатилетия в стенах военного интерната Дазай не получил даже поздравительной записки. После выпуска и долгой службы в армии стало уже не до разборок. Молодой генерал едва успел освоиться в жизни. Он обзавёлся жильём на оставленную родителями сумму и даже завёл роман с дочерью местного предпринимателя. Если бы всё продолжалось так же гладко... С новым домом и несостоявшейся любовью его ожидала разлука. Сможет ли он вернуться к истокам после окончания войны? Навряд ли. Проблем будет ещё больше. Япония не примет нового наместника. Архипелаг разорвётся бунтами, которые придётся подавлять всем, включая Дазая. Повозка подскочила на камне, заставив шатена завалиться на бок. Наполовину раскуренная сигарета едва не выпала, осыпав истлевший пепел на руку. Блядство. Из сумки показался корешок книги, которая тоже выскользнула из-за тряски. Это была Библия. В глянцевом твёрдом переплёте с изображением двух ангелов на перистых облаках. Они величественно восседали на обложке, словно взирая свысока на всех, кто остался внизу. Двоякое изобретение. С нервной, почти боязливой дрожью подушечки пальцев огладили гладкую поверхность, боясь оставить царапину. Как книга вообще выпала из переплёта? Вторая рука полезла в разрез сумки и зарылась в ней на ощупь, найдя искомое. Обложка из кожи чёрного медведя, прошедшая множество доработок. Она включала в себя несколько ремешков для канцелярских принадлежностей и кармашки для всякой мелочи. Парень работал чётко и бережно. Вложил уголки переплёта и закрепил книгу ремешками, следя, чтобы ни одна страничка не помялась. Он дорожил этой Библией. Каждый символ из неё был выучен наизусть ещё в детстве. Каждая молитва отскакивала от зубов. Молитвы... Как же он их раньше ненавидел. Считал богов ересью. Наверное, потому и жил так несладко. Его всегда передёргивало от очередного похода в храм или отдельного урока, посвящённого религиям. Повторять слова святых до, после и даже во время наказания отдавалось горечью на языке и вызывало ещё большее причитание со стороны взрослых. «Как такой прилежный и одарённый юноша не верит во Всевышнего? Мальчишка точно ведом и одурманен дьяволом! Бедное дитя... Мы должны ему помочь, оградить от дурного влияния. Заприте на световой в чулан с иконой и свитками. Не смейте подавать даже корки хлеба, чтобы бес внутри него оголодал и сбыл в пучину!» Кто бы мог подумать, что, взявшись за разум, богопочитание станет его единственной отдушиной в этом мире. Оказывается, в Священном Писании много дельных советов, снимающих бремя раздумий. Никто не желает друг другу зла. Все деяния, включая брань и боль, могут быть направлены во благо и в назидание. Жить становится легче, когда понимаешь, что ты всегда на виду у кого-то сильного и могущественного. Кто всегда укажет путь, убережёт и одарит. Бог ближе родителя, ближе брата и товарища. Когда отвернутся даже они — Всевышний будет верить в своих нерадивых творений и даст шанс на искупление. Книга вновь спряталась в сумку. Хватит разглядывать эти страницы. Неровная дорога укачивала. Колёса стучали прямо по вискам, не давая и шанса утонуть в своих мыслях. Шатен рассасывал апельсиновый леденец от тошноты. Но что-то не давало ему покоя. На душе скреблись кошки, а тело трусливо хотело развернуться кругом и сбежать. Если бы он только мог. Весь сумбур происходил в черепной коробке, но никак не отражался на его действиях. Чем ближе была точка назначения, тем чаще Осаму слышал странный скрип под колёсами. Это... Снег? Не он один высунулся из повозки, чтобы посмотреть на чудесное явление, невиданное в их жарких южных краях. Белые хлопья отблескивали под лучами солнца, словно бисер на изящных платьях барышень под прожекторами. Генерал сумел извернуться и зачерпнуть небольшую горсть в руки. Мягкие ткани моментально прошибло морозом. «Наверное, северянам удобно хранить продукты», — мелькнула мысль. Уже всем известно, что еда хранится дольше в морозильных ларях и портится за считанные часы при жаре. Но... После объединения они будут заимствовать технологии друг друга, не так ли? Морозильные лари будут доступны и на юге, и на западе, и на востоке, а юг, в свою очередь, откроет границы курортов для всех желающих. Неужели правители настолько не хотят лишиться богатства, что развязывают войну за территории? Это... Поистине людская жадность. Прямое олицетворение смертного греха. Повозка вновь качнулась и встала. Разве не рано? Они не могли так быстро пересечь последний рубеж. Наверняка затор на дорогах. Генерал отодвинул брезент и даже не скрыл ледяного недовольства — в прямом смысле. Холодный ветер ударил прямо в лицо, заставляя кожу покрыться мурашками. Непривыкшие к такой погоде южане стучали зубами и кутались в сменные комплекты одежды, кучковались друг с другом. Лошади, привыкшие к умеренному климату, тоже выражали протест: ржали и брыкались, стараясь лягнуть повозчиков. Снег приминался и хрустел под сапогом — слой совсем тонкий, видимо, только что выпавший. Яркое солнце скользило по небосводу, но ни капли не грело. Это было не страшно. Самое ужасное ждало их впереди. Их ждали.