War of mad

К Дазаю подошел тот самый молодой командующий северян. Он по-прежнему был чист, лишь на сапогах виднелась запекшаяся грязь и брызги с поля. Мужчина с огненными волосами остановился в шаге, изучая лицо побежденного противника, искаженное грязью, усталостью и бессознательной гримасой боли. — Дазай Осаму, — произнес он ровно, без интонации. Не вопрос, а утверждение, отчеканенное холодным утренним воздухом. — Ваша воля к сопротивлению заслуживает отметки. Жаль, что она была потрачена на безнадежное дело. Генерал противоположной стороны не ждал ответа от тела с едва слышимым дыханием. Он просто дал знак своему адъютанту — легкий, почти изящный взмах кисти в белой перчатке. — Отдельная повозка. Для допроса. Пока Дазай был без сознания, с ним обошлись с холодной методичностью. Веревка, связывающая запястья за спиной, впивалась в кожу, затянутая так туго, что даже в беспамятстве пальцы немели. Гренадеры обыскали его с бесстрастной эффективностью, вытащили из-за пояса короткий кинжал-танто, из внутреннего кармана мундира — сложенные, отсыревшие карты и потрепанный блокнот с шифрованными записями. Всё это офицер забрал, даже не взглянув, чтобы позже разложить на столе своего командующего. Тот должен ознакомиться с трофеями и возможными подсказками первым. Колонна пленных тронулась — нескладная, спотыкающаяся процессия теней. Победители шли по бокам, их шаг звонкий и четкий на мерзлой земле. Шаг пленных — шаркающий, неровный, прерываемый стонами. Никто не толкал их, не подгонял. Эта неторопливая, неспешная процессия была унизительнее любых побоев. Они были не добычей, которую спешат унести, а живым доказательством, которое уже никуда не денется. В стенах Сэндая с пленными обошлись строго, но по шаблону. Рядовых, после первичного досмотра, разместили в холодных общих камерах казарменного типа, лишив даже утешения товарищеского плеча — их рассредоточили, опасаясь сговора. Медицинскую помощь оказали лишь тем, кто был на грани смерти, и то — минимальную, «подлатали», чтобы не умерли сразу. Одних готовили к обмену или выкупу, других — к допросам. Планы командования не обсуждались с часовыми. Куда менее любезно обошлись с предводителем. Дазая разместили в отдельной, давно не использовавшейся сторожевой башне на окраине гарнизона. Это была не милость, а расчет. Отдельное, плохо охраняемое здание отапливалось в разы хуже из-за отсутствия постоянного населения. На решетчатых окнах намерзал толстый слой инея. От постоянной сырости по камням стен расползалась черная плесень, отравляя и без того спертый воздух затхлостью и гнилью. Камера не содержала даже намёка на удобства — никаких нар, лишь серый, выщербленный каменный пол, на вид относительно чистый. По стенам холодным металлом поблескивали массивные кольца и кандалы, свидетельствуя о прежнем назначении помещения. Суровый взгляд рыжеволосого генерала, лично пришедшего проконтролировать процесс, не позволил подчиненным относиться к пленнику халатно. Вместо подвешивания за руки, бесчувственное тело шатена аккуратно уложили у стены, где полковой лекарь и пожилая знахарка из местных провели краткий осмотр. Нужно было выявить ранения, несовместимые с жизнью, — незачем тратить время на того, кто все равно умрет до допроса. Генералу либо невероятно повезло, либо его уберегли сами небеса. Все жизненно важные органы были целы, но без серьезных ран не обошлось. Расстегнув пропитанную кровью рубашку, обнаружили причину массивной кровопотери, которая и лишила его сознания: вдоль груди, от ключицы почти до нижних ребер, зиял длинный, глубокий порез от кавалерийской палаша. Из него сочилась алая, слишком горячая для такого замерзшего тела жидкость. Дазаю безумно повезло, что он отключился раньше, чем началась мучительная, примитивная процедура лечения. Никто не собирался использовать драгоценные запасы эфира или морфия для врага. Раны зашивали толстой, жесткой нитью и промывали едким антисептиком на живую. Точно так же, сжав зубы и слыша лишь собственный стон, прошли через это и другие раненые офицеры. — Накахара-доно, — обратилась знахарка, закончив осмотр. Ее пальцы, узловатые и опытные, осторожно ощупали лицо лежачего, приподняли веки , не реагирующие на свет. Ей не нравилось то , что по коже пленного скатывался холодный пот. Это означало то , что температура тела была неравномерной: в какой-то части расползался леденящий холод, а другая часть горела огнём. Временами юноша из чужих краев переставал дышать, а потом делал слабый вдох , которого точно не хватало для кислородной нормы. Лицо не просто обледенело. В нем проглядывалась трупная серость. Кончики пальцев были дубовыми , будто отмерли , приобретая голубоватый оттенок. Если не прислушиваться к редкому дыханию, то его можно легко принять за труп. Губы из приятного персикового оттенка стали бледные-бледные, почти побелели. Парень , по мнению старой девы , выглядел жалко и слишком молодо для того что бы умереть сейчас. Глупая добросердечная баба. Если бы она знала , что смерть — самый лучший исход для проигравшего. Он мог умереть во сне и забвении , но из-за этой просьбы будет сгублен ненавистью чужого народа. Долго и мучительно. — Множественные гематомы и увечья , обильная кровопотеря. У него, помимо всего, сильнейшее сотрясение. Смотрите: один зрачок мечется, другой едва реагирует. Обильная кровопотеря, начинающееся обморожение конечностей, вывих в плече и запястье. А еще, я опасаюсь, трещина в берцовой кости. Рискну настаивать: пациента необходимо переместить в больничное крыло хотя бы на неделю. В таких условиях, — она кивнула на покрытый инеем камень, — он просто не доживет до вашего допроса. Умирают от болевого шока, отчаяния и холода куда быстрее, чем вам кажется. — Госпожа Харукава, — наконец произнес генерал , до этого не подававший голос. В его ровном тоне впервые зазвучала усталая поволока. — Я уважаю ваш опыт. Но ответьте честно: думаете ли вы, что враг заслуживает такой милости? Пожалел бы он вас, окажись все наоборот? Старуха фыркнула, вытирая руки о передник. — Дело ваше, генерал. Но давно ли в вас поселилась эта… излишняя жесткость? Вы сами выразили восхищение тому, кто бился достойно. Мятежники, грешники, враги — все они прежде люди. И даже на войне есть место человечности. — А если сбежит? Если, окрепнув, покалечит наших сестер? — Полно вам! — махнула она рукой. — Посмотрите на этого калеку. Без слез не взглянешь. Он едва дышит. Здесь, в этой яме, он только озлобится, и тогда черта с два вы что-то от него добьетесь. Не вас ли учила матушка, что за добро добром платится? Под ее напором, а также под грузом холодного расчета (мертвый полководец бесполезен, а сломленный — может быть ценен) Накахара сдался. Он отмахнулся от адъютанта. — Переведите его в больничное крыло. С нашими не кладите , забьют или удушат ночью. Отдельную палату. И чтобы охрана была незаметной, но бдительной. Отвечаете головами. Так Дазай Осаму оказался не в каменном гробу башни, а в чистой, почти аскетичной комнате лазарета. Здесь пахло лекарствами, вареной капустой и стерильной простотой. Но его тело, измученное сверх всякой меры, уже не различало тонкостей. Он не проснулся ни в ту ночь, ни на следующее утро. Жизнь в нем теплилась слабым, неровным огоньком. Постоянно казалось , что душа вот вот покинет этот мир , стоит сиделкам отвернуть голову. Сколько продержится тело без пропитания? Пошли третьи безмолвные сутки, когда сиделка, меняющая компресс, услышала слабый стон и заметила движение век за опущенными ресницами. Сознание возвращалось медленно, мучительно, рождая сперва лишь самые примитивные ощущения. Холод. Неподвижность. Глухую, разлитую по всему телу боль. Руки и ноги не слушались, словно чужие. Грудь была сдавлена тугой повязкой, голова — тяжелым, чужим шаром, налитым свинцом. Перед глазами — кромешная, плотная темень. Он попытался открыть веки, но ресницы, казалось, были склеены. Паника, тупая и животная, сжала горло. Он ослеп? Внезапно в темноте ударил ослепительный, режущий луч. Кто-то откинул его веко. Боль, острая и яркая, пронзила мозг, заставив внутренне содрогнуться. Зрачки, долго бывшие в покое, не смогли сфокусироваться. Мир предстал размытым, перекошенным калейдоскопом из белых пятен и темных силуэтов. — На свет реагирует. Очнулся, — прозвучал где-то сверху женский голос, словно доносящийся сквозь толщу воды. «Очнулся, все верно, — пронеслось в туманном сознании Дазая. — Не могли бы вы это исправить?» Мысли были вязкими, как патока. Он не хотел просыпаться. Не хотел чувствовать эту боль, это унижение. Белый и черный — больше его мозг пока не воспринимал. Был черный — стал белый. Белые пятна двигались, сливаясь в неоднородную, тошнотворную кашицу. Глаза невыносимо болели, и он снова позволил векам сомкнуться, с облегчением погружаясь в знакомый, нестрашный черный мрак. В нем можно было спрятаться. Исчезнуть. Дазай всегда любил черный цвет, но сейчас он ненавидел и его, потому что тот был цветом беспамятства, а не контроля. — Да у него еще и зрение плавает, — заметил другой, более молодой голос. — Один зрачок мечется, второй застыл. Контузия серьезная. Покорми его , а то окочурится раньше положенного. Старческий голос со сварливыми нотками медленно удаляется , пока не затихает вовсе. Остаётся лишь гнетущая тишина. В ней спокойно и страшно одновременно. Не знаешь жив ты или уже мёртв. Надеешься на последнее , но с горечью осознаёшь , что скорее всего первое. Попытка подняться равносильно адским мукам. Зрение вновь затягивается темными мушками в то время как в ушах нарастает звон. Боль похожа на пружину , которую долго затягивали для того что бы резко отпустить и ударить по всем костям и нервным окончаниям. Рука , на которую приходилась опора , трещит и немеет от кончиков пальцев до лопатки. Пальцы скручиваются и заклинивают. Ощущение , чтобы шатену выкрутили запястье. И сзади остальную часть конечности в тиски. Опустили в ледяную прорубь с пираньями. Как пираньи выжили во льдах? Да бес их знает. — молодой человек, не вставайте, вам не разрешали. Звонкий женский голос возвращается. С ним переносить агонии легче из-за ощущения чужого присутствия рядом. Губ касается что-то мокрое и твёрдое. Первый позыв — выплюнуть. Без зрения рецепторы обостряются , а воображение рисует нечто мерзопакостное. Первая капля попадает на язык и Дазай уже мысленно был готов взвыть и вслепую отпихнуть от себя предмет , но.. Это вкусно? Пряный , наваристый мясной вкус раскрывается на языке. Зубы чуть ноют от температуры , но все терпимо. — вот так , вы молодец. На этот раз Дазай превозмогает состояние и обхватывает ложку губами. Ранки на нежной коже жжёт , но голод сильнее неприятных ощущений. Желудок был пуст , что не удивительно. С каждой новой ложкой голод лишь нарастал. Ложка уже начинала стучать по дну, когда парень наконец-то ощутил чувство насыщения. Резко , практически до тошноты. Состояние было нестабильным даже касаемо простого приема пищи. Обладательница звонкого девичьего голоса промакивает лицо раненного хлопковой салфеткой и вновь уходит. Удивительно , что Дазая измотал прием пищи. Ему вновь захотелось спать, хотя судя по разговорам он долго пролежал без сознания. Что ж... Плевать. Осаму не хотел мучить себя скверным состоянием дольше положенного. Вина за промах не притупляет жалости к себе. Он снова откидывается на мягкую поверхность и отключается , не видя снов. Дни слились в один сплошной, лишенный ориентиров поток. Жизнь свелась к циклу: пробуждение через боль, несколько минут полубредового осознания, кормление с ложки. Он просыпался и засыпал в одной и той же постели на одном и том же месте. Рядом всегда появлялась приветливая японка с тарелкой горячего супа и ломтем хлеба на пластиковом подносе. Она не беседовала с ним и игнорировала сторонние вопросы. Ответы , которых можно было от неё добиться , не несли в себе никакой информации. Девушка с охотой рассказывала о сегодняшней погоде за окном и сообщала о процедурах , будь то очередная инъекция или перевязка. Последнее мужчина ненавидел до глубины души. Каждая такая процедура заканчивалась самыми настоящими мучениями. Перевязки стали для него адом. Бинты присыхали к коже и вростали в затягивающиеся раны. Каждый раз их отдирали вместе со струпьями, заливая свежей порцией жгучего антисептика. Боль была такой, что не хватало воздуха. Ему казалось, что вместе с грудной клеткой ему вскрыли и легкие. На второе свое относительно ясное пробуждение он стал заложником новой пытки. К нему подошли несколько санитаров с нарочито спокойными лицами, велели закусить кляп из кожи и, намертво зафиксировав тело ремнями к койке, принялись вправлять вывихнутую руку и шинировать сломанную ногу. Теперь , прежде чем пошевелить одной из раненных конечностей , приходилось преломлять животный ужас перед болью и волны паники. К концу второй недели физическое состояние стало понемногу стабилизироваться. Приступы неконтролируемой дрожи прошли, в глазах перестало двоиться, боль из острой и режущей превратилась в глухую, ноющую повседневность. Южанин мог уже не только принимать пищу, но и, с помощью сиделки, садиться. А затем и совершать первые, шаткие шаги до уборной и обратно. Каждый такой «поход» отнимал все силы, оставляя его мокрым от холодного пота и трясущимся от напряжения. Правая нога, закованная в жесткую шину, была бесполезна и пугающе чужа. Попытка опереться на нее отзывалась резкой, пронзительной молнией боли от ступни до позвоночника. Но вместе с ясностью сознания вернулся и кошмар — теперь уже в форме снов. Каждую ночь ему снилось одно и то же: искаженные ужасом лица его солдат, настигающие их копья, топчущие копыта вороных коней. И всегда — он сам, лежащий в грязи, а над ним — рыжеволосый командующий с яркими голубыми глазами. Тот не говорил ни слова, лишь смотрел с холодным, почти научным интересом, а затем медленно, неотвратимо вонзал свой клинок прямо в сердце. Сталь между четвертым и пятым ребром стала для молодого генерала фобией. Дазай просыпался с криком, застрявшим в пересохшем горле, в кромешной темноте палаты, и на мгновение ему казалось, что весь этот ужасный путь выздоровления — сон, а он все еще лежит на поле боя, истекая кровью. Эти пробуждения в панике, в полной дезориентации, стали новым видом пытки. Для борьбы с бессонницей и приступами паники к его лекарствам добавили горькие, пыльно-серые пилюли, сильное снотворное и седатив. Их давали дважды в сутки, и по ним Дазай наконец смог восстановить счет времени. Настала третья неделя его плена. И вместе с четким пониманием времени пришла ясная, холодная мысль, пробившаяся сквозь туман лекарств и боли: ему нужно бежать. Лафа не могла длиться вечно. Его выхаживали не из милосердия. Рано или поздно за ним явятся люди Накахары, отведут в сырую подземную комнату и заставят рассказать всё: о дислокации резервов, о паролях, о слабых местах в обороне Осаки, о планах штаба. Он не мог этого допустить. Он не станет предателем. Его долг — не дать секретам родины утечь к врагу. Благодарность за постель и миску супа? Смешно. Это был всего лишь расчет, и он должен ответить своим. Шатен начал наблюдать. Острота ума, отточенная годами штабной работы, медленно возвращалась к нему. Парень заметил, что у его палаты, судя по всему, не было постоянной, видимой охраны у двери. Чаще всего коридор за тяжелой занавеской, заменявшей дверь, был пуст. Сиделки приходили по расписанию: утром, в обед и вечером. К их уходу, особенно вечернему, свет в коридоре уже гасили. Значит, активность в больничном крыле затихала рано. Бежать нужно было ночью. В темноте больше шансов скрыться. Его лицо не было известно каждому горожанину Сэндая. Обычный патрульный вряд ли опознает в бледном, истощенном мужчине в поношенной гражданской одежде мятежного генерала. Оставалась одна, но огромная проблема: его тело. Дееспособность была иллюзорной. Он мог, хватаясь за стену, дойти до умывальника. Но уже пятый круг по крошечной палате выбивал из него все силы, заставляя сердце бешено колотиться, а в глазах темнеть. Нога, даже без шины, не слушалась, каждый шаг на нее был подобен удару тока. Кости и мышцы требовали месяцев покоя, а не побега по заснеженным улицам чуждого города. Но что поделать? Придётся терпеть. Его закаляли для этого в военном интернате. Готовили к трудностям, травмам и боли с самого юного возраста. Никто не жалел его и при военной подготовке. Дазай дошел бы. Он доползет, если понадобится, до первых хижин на окраине, где не знали ни его, ни его солдат. Выпросит помощи, украдет лошадь, найдет путь к родной гавани. Он должен вернуться. Должен предупредить своих о мощи Севера, о его дисциплине, о тактике, о холодном уме. Он должен искупить свою ошибку. Не смертью — бегством. И пусть каждый шаг будет адом, он сделает его. Кулак сжимается на грубой шерсти одеяла. План созревал в голове, хрупкий и отчаянный. Завтра ночью. Или послезавтра. Как только силы позволят сделать больше пяти шагов подряд.