War of mad

Подготовка к побегу началась в вечер , когда Дазай лежал, вживившись в ритмы лазарета, как паразит в плоть. Стук гэта сменился скрипом половиц, потом — гулкой тишиной, пропитанной запахом лекарств и человеческого сна. Свет за дверной занавеской погас. Он ждал, отмеряя истечение времени своим внутренним таймером —сердцебиением. Четыре тысячи восемьсот тридцать два. По наблюдениям Дазая его собственное сердце отбивает столько ударов в час. Попытка подняться с больничной постели всегда отзывалась тупой болью в заживающих ребрах , но это не самое тяжёлое.. Затем началось мучительное, сантиметр за сантиметром, отвоевание собственного тела у слабости. Он разматывал бинты на ноге не разрывая ценную для него в будущем марлю. Слабые пальцы дрожали, спотыкаясь о узлы. Деревянные планки шины, освобожденные, легли под койку. Нога, обнаженная, была мертвенно-бледной и ныла глубокой, тупой агонией, но уже не посылала в мозг ослепительные молнии боли. Это было просто страдание, а с ним он способен ужиться. Пустой флакон из-под микстуры, наполненный водой из кувшина, стал всем его запасом для дальнейшего побега. Дыхание застряло в горле на моменте приближения к дверному проёму. Коридор тонул в синеватом полумраке ночника. В десяти шагах — дверь. Не главный выход к часовым, а та, служебная, что пахла помоями и золой. Старая, с простым засовом. Чтобы проверить тишину, южанин выкатил флакон в коридор. Глухой стук прокатился эхом. Никто не отреагировал. Только через несколько минут из тьмы донесся сонный, небрежный кашель сторожа. Сердце бешено колотилось, вышибая воздух из легких. Осаму выскользнул в коридор, прилипнув лопаткам к стене. Деревянный пол под босыми ногами был ледяным, но это беспокоило в последнюю очередь. Сейчас не до сапог. Дверь встретила его ржавым скрежетом засова, задернутого на цепь снаружи. Но между створкой и косяком зияла щель. Планка от шины идеально влезала в отверстие. Проблемой стало налечь на неё всем весом, при этом чувствуя, как дрожат мышцы плеча, едва сросшиеся после вывиха. Раздался сухой, резкий трек — не металла, а старого дерева. Петля поддалась воздействию. Дверь осела, цепь провисла и со скрежетом соскользнула. Вопреки опасениям его встретил не патруль, а запах — спертый , застоявшийся. Планировка этого места ему незнакома. Неудивительно , что выход не нашелся даже на пятом повороте в неизвестность. Должно быть — это издевательство от судьбы. Самое настоящее издевательство. Сначала была ясная цель: наружу. Потом — просто "вперед". А теперь в этих проклятых, одинаковых коридорах не было ни "наружу", ни "вперед". Только бесконечные повороты, тупики и ночники, которые слепили глаза, не освещая ничего. Генерал хромал, почти падая. Потные ладони цеплялись за неровности в кирпичной кладке стен ради удержания равновесия. Нога горела огнём. Холод пробирал до костей сквозь мокрые тряпки на ногах. Он спотыкался о собственную тень, пугался скрипа половиц. И вдруг — голоса. Захотелось громко и грязно выругаться , но он бы не смог сделать даже этого из-за паники , накрывшей с головой. Ему конец. Яркие, громкие, живые голоса. Оттуда, откуда он только что пришёл. Смех. Звон шпор. Не сонные часовые, а офицеры. Наверное, с учения или из караульной. Не могли найти другое время и место для прогулок и сплетен? Сердце вжалось в горло, забилось дико и глухо. Осаму метнулся назад — там длинная прямая галерея, где его сразу увидят. Вперёд — тупик, который он уже прошёл. По бокам — голые стены. Паника, острая и кислая, ударила в виски. Телл кинулось к единственной двери рядом. Не открывалась. Заперто накрепко. — ...а потом я ему говорю, мол, твой план — дерьмо собачье, — гремел чей-то хриплый бас, всё ближе и ближе. Шаги гулко отдавались в каменном мешке коридора. Они уже почти за поворотом. Каждый стук каблука — таймер до его кончины. Дазай прижался к стене рядом с дверью, вжался в узкую полоску тени от декоративной колонны. Дышать было нельзя. Он замер, от испуга закрыл глаза, будто это могло его спасти. Всё тело стало одним сплошным напряжённым слухом. Вытянутые до ужасающих размеров тени упали на стену напротив раньше, чем они сами появились. Двое. Один высокий, в плаще, другой — коренастый, с усами. Мужчины вышли из-за поворота, продолжая разговор, и прошли мимо. Всего в двух шагах. Прошли. Не оглянулись. Воздух на выдохе вышел дрожащим, тихим свистом. Слёзы сами одиноко потекли из глаз — не от горя, а от дикого, животного облегчения. Колени подкосились, и он медленно, бесшумно сполз по стене на грязный пол, прижав ладони к лицу. Осаму дрожал. Всё тело била мелкая, неконтролируемая дрожь. Они не увидели. Пропустили его, прилипшего к камню. Генерал сидел так, может, минуту, может, пять. Пока смех и звон шпор не растворились вдали. Пока сердце не перестало колотиться о рёбра, как птица в клетке. Он был жив. Он всё ещё был свободен. Но эта свобода пахла потом, страхом и пылью заброшенного коридора. На ватных ногах Дазай поднялся, опираясь на стену, и побрёл дальше, в темноту, уже не зная куда. Просто чтобы не оставаться на месте, где его почти нашли. Они заметили его сразу. А он заметил их слишком поздно. Дазай уже почти поверил, что выбрался из ловушки. Он нашел узкую лестницу, ведущую вверх, к слабому серому лунному свету , пробивавшемуся сквозь решетчатое окошко. На улице будет легче сориентироваться. Главное выбраться на свежий воздух и дать дёру подальше отсюда. Это был выход. Надежда, острая и обманчивая, придала сил. Он уже поднялся на несколько ступеней, хватаясь за скользкие перила, когда услышал за спиной скрип двери. Их было двое. Караульные, должно быть, сменившиеся с ночного поста. Они были в расстегнутых шинелях, усталые, с помятыми лицами. И увидели его сразу. Мгновение все трое замерли. Дазай — на лестнице, обернувшись. Солдаты — в проеме двери, внизу. Взгляды встретились, и в глазах караульных промелькнуло не столько понимание, сколько привычное раздражение. Чужой или свой — неважно. Мужчина перед ними явно в неположенном для него месте. — Эй, ты! Стоять! — рявкнул тот, что пошире, и шагнул вперед. Раздумывать было некогда. Мысли в голове Дазая сверкнули, холодные и четкие, как осколки льда. Лестница была узкой. Они не смогут напасть вдвоем , только стащить вниз. Это его единственный шанс. Вопреки ожиданиям Осаму не бросился в бега от служилых. Он спрыгнул вниз и атаковал первым. Это застало их врасплох. Широкий солдат инстинктивно выставил вперед винтовку со штыком. Дазай не стал уворачиваться. Удар пришёлся на левое предплечье — тупой, оглушающий толчок, штык скользнул по кости, рванув ткань и кожу. Боль ударила, белая и яркая, но он был уже внутри дистанции. Его правая рука, все эти недели слабая и дрожащая, сжалась в кулак и с размаху врезалась солдату в кадык. Хруст, хрип, и человек осел, захлебываясь. Опыт не пропьёшь и на койке не пролежишь. Второй был уже рядом. Молодой, с испуганно злыми глазами. Он не стал колоть — занес приклад, чтобы ударить и оглушить. Это было... Так банально и ожидаемо. Неужели эти бедолаги не в курсе , что блокировать такой удар может даже неопытный человек? Впрочем .. К него нет времени на защиту своего тела. Дазай, не выдергивая окровавленную руку из-под тела падающего первого солдата, рванул на себя его винтовку. Замок зацепился, оружие вырвалось из ослабевших пальцев. И в этот миг приклад второго караульного обрушился ему на плечо. Боль, адская, знакомая, — плечо, которое только зажило. Ноги подкосились. Они рухнули вместе на каменный пол, сплетясь в клубок рук, ног и грубого сукна. Солдат сверху, тяжелый, давящий. Он пытался достать нож. Дазай бил его локтем в лицо, в висок, чувствуя, как кость встречается с костью. Пальцы противника вцепились ему в горло. Воздух перекрыло. В глазах поплыли черные круги. Тогда он перестал бороться. На долю секунды обмяк, и солдат, почувствовав это, инстинктивно ослабил хватку, чтобы перевести дух. В этот миг Дазай выдернул из-за голенища того самого первого солдата его штык-нож, который заметил краем глаза. Короткий, тяжелый клинок. Движение было не сильным, но точным. Резкий, короткий толчок снизу вверх, под ребра. Солдат ахнул, не крикнул, а именно ахнул, как человек, которого внезапно окатили ледяной водой. Его хватка ослабла. Дазай вырвался, откатился, поднимаясь на колени. Противник сидел на полу, широко раскрыв глаза, держась руками за живот, из которого торчала рукоять ножа. Он смотрел на Дазая с немым удивлением, будто не веря, что это все — по-настоящему. Первый солдат, тот, что с раздавленным горлом, уже не двигался. Этот в скором времени тоже перестанет. Еще два трупа на его душу. Дазай встал. Шатаясь. Дышал рвано, через боль. Он подошел ко второму, который все еще сидел, медленно клонясь набок. Их взгляды встретились. В глазах солдата уже не было злости, только тупеющий ужас и вопрос. Слова застряли в горле. Сейчас они излишни. Рукоять ножа холодит ладонь. Дазай действует пренебрежительно , когда выдёргивает его , упираясь ступней в грудь умирающего. Человек рухнул на бок, издав последний, булькающий звук. Тишина. Только его собственное тяжелое дыхание и тонкий, высокий звон в ушах. Он стоял среди разлитой крови, воняющей железом и испражнениями, и смотрел на свои руки. Они снова были в крови. Но на этот раз — не его. Его тело горело от новых ран: по руке текла горячая струйка, плечо вывихнуто снова, нога подкашивалась. Но он был жив. А они — нет. Это ли не главное? С каждым таким шагом путь домой становился все длиннее, темнее и безвозвратнее. Снимать одежду с мертвеца — мерзко. Не по-человечески. Руки сами не слушаются, пальцы скользят по холодной, уже неживой коже, застежки заедают от запекшейся крови. В воздухе стоит тяжелый, металлический запах смешанный с потом, порохом и чем-то глубинным, земляным. Говорят, это — плохой знак. Что того, кто раздевает покойника, ждут одни несчастья. Душа убитого привяжется и будет шептать за спиной в самые темные ночи. Дазай подсознательно верит в приметы , но в собачий холод и в то, что босые ноги на льду отмерзнут за полчаса он уверует больше. Южанин сдирает с первого солдата шинель, грубую шерстяную гимнастерку. Сапоги приходятся практически впору, будто сшиты на заказ. Он не морщится, когда нога погружается в чужой, влажный от пота носок, еще хранящий форму стопы прежнего хозяина. Брезговать он будет потом. Дома. В тепле. В безопасности, которой, возможно, больше не будет никогда , если он не успеет покинуть город до рассвета. Осаму разворачивает плотный рулон марли , взятый с собой еще из палаты. Пригодилась она слишком быстро. Новая, глубокая рана на предплечье сочится, разъедая рукав гимнастерки. Шатен заматывает ее туго и быстро, отрывисто дергая конец бинтов зубами. Ткань впитывает кровь, смешивая ее с чужим потом. Отвратительно. Теперь он не замерзнет. Тяжелая шинель пахнет дегтем, махоркой и чужим страхом. Она греет и даёт ему новый статус. Меньше будут обращать внимания на караульного , нежели на одетого не по погоде оборванца. Дзингаса натягивается практически на брови, скрывая лоб и часть лица, оставляя на виду только упрямый острый подбородок и бледные губы. Теперь он не беглец в рваном кимоно. Теперь он — усталый караульный, сменивший пост и бредущий в казарму. Винтовка убитого лежит в руках мертвым грузом. Проверив затвор выяснилось , что там пусто. Боеприпасов нет. Но вид оружия в руках завершает образ. Теперь он значит и то , что можно выйти по-людски через дверь , которую шатен обнаружил ранее , но не решился отворить , боясь быть замеченным. Навстречу бьет настоящий, зимний воздух — колючий, морозный, обжигающе чистый после затхлого ужаса подземелья. Осаму вдыхает его полной грудью, игнорируя неприятный озноб. Он и не думал, что будет скучать по простому морозу, которого не видал в родных краях. Он шагает вперед, в предрассветную серую муть, вгрызаясь каблуками чужих сапог в утоптанный снег. Шинель тяжело болтается на нем, винтовка непривычно давит на плечо. Он не знает, куда идти. Но он идет — размеренно, не спеша, как солдат, у которого есть задание и который торопится его закончить. Его тень, длинная и корявая, плывет впереди по сереющему снегу. А за спиной, в темноте брошенного коридора, остаются два немых свидетеля. Как быстро их найдут? Как скоро обнаружат, что пленного нет в постели? Наверное , с рассветом. Именно поэтому ему нужно покинуть чужую столицу. Затеряться в окружающей местности. Медленно , но верно, он дойдёт. Он вернётся домой. Вернётся к девушке, дочери предпринимателя. Вернётся к маме и папе , которых не видел с семи лет. Он вернётся к братьям и сёстрам. У него их было очень много. Одно только воспоминание о семье щемит сердце. Дазай уже давно не помнит родных лиц. Он был слишком мал , чтобы запечатлеть их как следует в памяти. Он не знал , что судьбой уготована разлука. Будучи юным и наивным не старался прощаться с близкими , думая , что обязательно вернётся к вечеру , что не останется в чужом месте получать навыки и образование. Его ведь... Предупредили бы , да? Мама, на которую он так похож, должна была дать хотя бы наставление , приласкать перед долгой разлукой , которая затянулась вот уже на целых восемнадцать лет. Он шёл, уткнувшись в снег перед сапогами. Мысли были тяжёлыми и вязкими, как дёготь. Каждый шаг отдавался эхом в разбитом теле, но марширующий ритм чужих сапог понемногу завораживал, вгонял в подобие транса. Он уже почти поверил в эту роль — уставший караульный, бредущий со смены. И знаете... А Сэндай был красив. Ночью улицы подсвечивались. Пусть не так ярко и праздно , как в них , но тем не менее. Света хватало , чтобы разглядеть аккуратные домики необычной панельной архитектуры. Здесь были и магазинчики , и скамеечки для гуляющих. Улицы чистые-чистые. Весь мусор находился в прямоугольных урнах и нигде более. Шатен едва устоял от соблазна пройтись по парку с разными статуями изо льда рядом с которыми дети налепили кучу снежных фигур. Светлело. На востоке полоска неба стала цвета холодного свинца. Улицы были ещё пустынны. Он шёл, не видя ничего, кроме дороги под ногами, плетя в голове хрупкие нити плана: найти конюшню, добраться до окраины, потом — к реке, вдоль неё к морю… Парень не заметил фигуру, вышедшую из-за угла каменного склада. Не сразу. Фигура была в длинном офицерском плаще без знаков различия, с высоко поднятым воротником и утеплённым тулупом. Человек курил, выпуская струйки пара в морозный воздух, и что-то негромко напевал себе под нос. Увидев «караульного», он отряхнул пепел, сделал шаг навстречу. Движение было спокойным, привычным — начальник, встречающий подчинённого. — Эй, солдат, — голос прозвучал негромко, но чётко, перерезая утреннюю тишину. — Ты куда прешь? Казармы в другую сторону. И где твой напарник? Не положено одному… Дазай замер. Не поднимая головы. Мгновение он надеялся, что это просто офицер, любой офицер. Что можно промычать что-то невнятное и пойти дальше. Он даже попытался сделать шаг в сторону, имитируя поклон. Но человек перед ним замолчал. Насторожённо. Курение прекратилось , оставляя табак безучастно тлеть. Дазай почувствовал на себе тяжесть изучающего взгляда, который медленно скользил от не по-солдатски сутулых плеч под шинелью, к неестественно сжатым пальцам на ложке винтовки, к пряди тёмных , чуть закрученных волос, выбившейся из-под головного убора. Взгляд, который искал не уставные нарушения, а что-то другое. И тогда Дазай не выдержал. Он рванул головой вверх, чтобы одним взглядом оценить угрозу, понять, можно ли проскочить, оттолкнуть, бежать. Либо убить. Снова. Прямо посреди улицы. Двоих положил и с этим справится. Их глаза встретились. Время остановилось. Перед ним стоял не просто офицер. Стоял он. Рыжеволосый командующий с высокомерным взглядом и.. Как оказывается , очень стандартным для японца ростом. Ну надо же.. Осаму оказался выше практически на голову. Лицо напротив отражало стремительную смену эмоций: легкая досада от непорядка, мимолетное недоумение, щелчок узнавания — и наконец, леденящее, абсолютное понимание. Оно не было гневным. Оно было… изумлённым. Дазаю даже стало смешно от происходящего. Ну что , генерал , не ожидали? Были уверены в том, что ваш трофей прохлаждается на койке? Выкуси, выблядок. В холодных, ясных глазах с голубоватым отливом вспыхнул огонёк чего-то, что могло быть диким интересом, а могло — предвкушением охоты. Его губы, только что готовые выдать очередное замечание, слегка приоткрылись. — сам Дазай Осаму , не ожидал… — прошептал он, и в этом одном слове было всё: признание, насмешка, и бездонное удивление от дерзости происходящего. Он смотрел на беглеца, загнанного в угол судьбой прямо к его ногам, в центре его же города, переодетого в лохмотья его же солдата. А Дазай стоял, парализованный. Весь его хрупкий план, все надежды рассыпались в прах от одного взгляда. Он был пойман. Не часовыми, не патрулем. И в этой абсурдной ситуации в нём не было даже страха. Только ледяная, все заполняющая пустота. И тихий, внутренний голос, который сказал: «Всё. Конец». Конечно, он сделал слабую и отчаянную попытку. Поднял ствол, направив дуло прямо в грудь противника. Карие глаза тонули и захлёбывались в голубых напротив. Взгляд Дазая был загнанным, усталым. Взгляд генерала — изучающим, насмешливым. Страх и ирония. Только это способно втоптать в грязь. Рыжего нисколько не поколебало оружие, нацеленное меж рёбер. Он был настолько отчаянным или же смертником? — Вы безоружны. Я бы на вашем месте подумал дважды, — не в силах выдерживать затянувшееся молчание, хрипло прошептал Дазай, намекая, что пора бы действовать. Либо бить, либо бежать. Он был готов к любому исходу. Точнее, нет — готов к первому, но всеми фибрами души жаждал второго. Знает ли этот генерал, что оружие не заряжено? — На что ты намекаешь? Сам ведь прицепился. Задерживаешь своим спектаклем… Я, между прочим, тороплюсь к семье, — голос Накахары был ровным, почти скучающим. Глаза Дазая медленно полезли на лоб. Это что, обвинение? Как это можно толковать? Он? Задерживает? Неожиданно генерал выпустил струйку дыма ему прямо в лицо — сладкого и удушающего, дорогого табака, совсем не того, к которому привык Дазай. От непривычки и неожиданности он закашлялся. Глаза слезились, горло першило. Уязвимый момент, когда тело против воли сжалось в ожидании удара. Но… ничего не произошло. — Тебе бежать надо было куда-то? Так беги, не топчи дорогу. Я вроде тебя за руки, за ноги не хватаю, — в голосе Накахары проскользнуло раздражение от нарастающего нетерпения. Сигарета уже истлела, и он с досадой швырнул окурок в снег. — Нападёте со спины? — недоверчиво выдохнул Осаму, не веря в такую милость от врага. Его разыгрывают. Этот мужчина просто хочет избежать пули. — Беги, а. И винтовку отдай, немощь. В сугроб через несколько метров кинь, раз в руки боишься. Ты за неё не платил, — фраза прозвучала так буднично, что окончательно выбила Дазая из колеи. Он сделал шаг назад. Один, затем другой. Хруст снега под сапогами стал единственным звуком на улице помимо его сбитого дыхания. Человек перед ним был совершенно спокоен. Он достал из пачки новую сигарету и закурил, заставив Дазая вздрогнуть и откровенно шугнуться от резкого движения. — стоять. — грозный, командный выкрик заставил все внутри похолодеть. Губы напротив растягиваются в глумливой улыбке всего на мгновение, прежде чем принять бесстрастный вид. — Пачку выкинь, по товарищески. Тебе к урне ближе. Осаму смотрит растерянно, но не решается подойти ближе до момента, пока до него снова долетает насмешка. — Осакцы не знают, что такое мусорная урна, раз это вызвало у тебя какое-то затруднение? После этого волей не волей приходится.. Подчиниться? Чёрт возьми, подчиниться чужому генералу и принять на ладонь пустую упаковку сигарет? Шатен убедился, что за ним не следят. Более того… северный генерал просто развернулся и пошёл дальше своей дорогой. Его фигура удалялась медленно, статно. Только тогда Дазай развернулся окончательно и сорвался в трусливый бег, ещё долго оглядываясь через плечо на пустующую улицу. — во дурной..— буркнул рыжий себе под нос, уже не обращая внимания на скрывшегося в переулке беглеца.