War of mad

В комнате искусственного лета

Мы лежим на кафельном столе

И в лучах искусственного света

Раны застывают, как желе

«Наши юные смешные голоса» —            «Ногу Свело!»:

Утро началось с тихого, настойчивого тычка холодным носом в щёку. Сид, привыкший, что хозяин встаёт с первыми лучами, не понимал причин задержки. Чуя открыл глаза, встречая взгляд тёмных, преданных собачьих глаз в сантиметре от своего лица. Голова была тяжёлой, будто налитой свинцом после почти бессонной ночи. Вставать совсем не хотелось. Он поднялся, отправив пса вниз с негромкой командой, и первым делом подошёл к окну. Ночь уступила место хмурому, серому рассвету. Небо было затянуто плотными, низкими облаками, сулящими не снег, а ледяную крупу. Вид на спящий ещё город не принёс успокоения. Унылый серый пейзаж и хмурые горожане нисколько его не радовали. Казалось, что все до сих пор находится на паузе. Тягучей и нудной. Наверное, это все из-за погоды. Еще вчера было ясное, голубое небо на котором ярким пятном светило солнце. Спускаясь вниз, он почувствовал запах — не казарменной каши, а домашнего мисо-супа. Коё-сан уже хлопотала на кухне. Звук её шагов, лёгкий перезвон посуды были частью того самого мира, который он поклялся защищать. Сегодня эти звуки отдавались в нём странным эхом. Половиник стучит ребром ручки по краю кастрюли. Капли падают обратно в чан, смешиваются с общей массой блюда. — Доброе утро, сынок, — Коё обернулась, её лицо было спокойным, но глаза, как вчера, видели больше, чем генералу хотелось показывать. Все же утаивать что-либо от матери, человека, который тебя растил — бесполезно. Озаки знает его вдоль и поперёк. — Плохо спал? — Как обычно, — отмахнулся голубоглазый, садясь за стол. Перед ним уже стояла глубокая лакированная пиала с паром. Обычно, по утрам он не ел, ожидая накрытого стола в столовой, либо же перекусывал чем-то быстрым и не требующим сложных махинаций. Готовить Чуя умел, но особого смысла в этом не видел. Сейчас же он может почувствовать себя избалованным, дожидаясь, когда мамина свежая и горячая стрепня заботливо окажется прямо перед его носом. Кёка спустилась значительно позже, ещё в спальном кимоно, с растрёпанными волосами и заспанным лицом, с которого стекали капли прохладной воды. Она молча уселась, зевая, и принялась за еду. Утренняя тишина в доме Накахара всегда была особенной — не пустой, а насыщенной невысказанным. Сегодня эта тишина для Чуи сулила выходной и еще олин день в кругу родных. После завтрака, пока Кёка собиралась на прогулку с местной подругой, а Коё прибирала со стола, Чуя остался сидеть, допивая остывший зелёный чай. Он смотрел, как за окном просыпается улица: первая повозка скрипит по снегу, сосед выходит подметать ступеньки, в небе кружит стайка ворон. Обыденная жизнь, текущая своим чередом. Такая же, как и его, в домашней пижаме и с одним сплошным колтуном на голове. — Мама, братец, я пошла! — крикнула Кёка из прихожей, и звук захлопнувшейся двери отозвался в тишине дома. Коё вышла из кухни, вытирая руки о фартук. — Ты сегодня снова.. в штаб? — спросила она, и в её голосе не было простого любопытства. Это был осторожный зонд. — надолго? Чуя оторвал взгляд от окна. Голубые глаза проскользнули от оконной рамы к косяку, перепрыгнули на кухонные столешницы и наконец остановились на глупом цветке в углу фартука. — Да. Мне нужно кое-что сделать. Личное. Это не займёт много времени, обещаю. Я вернусь быстро и выполню свое обещание, не волнуйся. Свожу сестру в местный храм на службу. Сегодня очередь Накахары мыть посуду за родными. По негласному правилу они стараются чередовать эту обязанность между собой каждый день. Изуми, как подрастающая девочка, сидящая дома, занимается уборкой на кухне чаще , чем все время пропадающий на работе брат. Она убирает во время обедов и периодически во время завтраков и ужинов. В остальное время этим занимается Накахара по доброй воле. Ему не сложно вымыть тарелки, разгружая этим простым действием девушек. Он занимается домашними обязанностями до и после работы. В свои выходные он полностью берёт на себя уборку и готовку, настрого запрещая прикасаться дамам к тряпкам ,губкам и швабрам. Нужно же хоть когда-то помогать им в быту? Каждый имеет право на отдых. Накахара привык к такому режиму за время отдельного проживания. Он не стыдился того, что трет полы щёткой, пока остальные лежат на кроватях и отдыхают. Для него это — само собой разумеющееся. После завтрака Чуя оделся и вышел погулять с собакой по заснеженным улицам. Пёс со вчерашнего дня истосковался по выгулу, поэтому прыгал по сугробам будто в первый раз. Кувыркался, бил лапами по земле и выкапывал ямы , кидая снег на сапоги хозяина. Возвращались они оба разгорячённые. Сид отряхивался на пороге, рассыпая снопы снега, и получал за это лёгкий шлепок ладонью и команду «Место!». Чуя стряхивал снег с сапог и вешал верхнюю одежду в прихожей. Он растирал красные щёки. — Береги себя, — говорила она каждый раз, поправляя воротник. — Постараюсь, — так же каждый раз отвечал он, уже чувствуя, как на плечи ложится невидимая, но ощутимая тяжесть — тяжесть погон, ответственности, приказов, которые придётся отдавать, и жизней, за которые придётся отвечать. Сид провожал его до двери и садился, глядя преданными глазами, будто понимая, что теперь его человек становится другим. Более угрюмым и безэмоциональным. Он не трепал его за бока и не целовал в лохматую морду, а сдержанно клал руку на его голову на прощанье, затем открывал дверь — и шагал в холодное утро. Он шёл по улице, и люди расступались. Солдаты вставали по стойке «смирно», горожане почтительно склоняли головы. Он кивал в ответ коротко, не глядя. Внутри всё сжалось в тугой ком , стараясь абстрагироваться от мира на время работы. Неизбежный разговор оседал на плечах тяжёлой ношой. Множество причин отступить и всего одна, чтобы двигаться дальше. Дорога вела не в штаб. Чуя свернул в узкий, глухой переулок между безликими каменными складами. Здесь царила гробовая тишина, нарушаемая лишь эхом его собственных шагов. В конце тупика возвышались массивные железные ворота. Ни вывески, ни номера — только чёрная, покрытая ржавчиной табличка. Вход в гарнизонную тюрьму. Место, о котором не упоминалось в официальных рапортах. Часовые у ворот, заслышав шаги, вытянулись в струну. Мужчины скользнули взглядом по вошедшему. Их лица потеплели. Ушла вся настороженность. — Товарищ генерал! — их голоса, привыкшие к тишине, прозвучали оглушительно. Чуя отдал честь коротким движением руки и кивнул в сторону ворот. — Откройте. Я один. Караульные молча принялись за тяжёлые засовы. Ворота со скрежетом отворились. Внутри пахло сыростью, хлоркой и затхлостью, как в плохо проветриваемом погребе. Из канцелярии, потягиваясь, вышел дежурный лейтенант — молодой парень с коротко стриженными светлыми волосами и усталыми глазами. Увидев Чую, он не вскочил по стойке «смирно», а лишь слегка выпрямился, и на его лице мелькнула тень знакомой усталости. — Чуя-кун, какими судьбами? — спросил он, и в его голосе не было официальности, лишь привычная, немного сонная интонация старого знакомого. — Всё как обычно. Тишина да скука. Ничего нового. — Да так, по делам заскочил, — отмахнулся Чуя, его взгляд уже скользил мимо лейтенанта, уходя вглубь мрачного коридора. Там, в полутьме, упирались в стену массивные, обитые железом двери с крошечными решётчатыми окошками — немые уста подземелья. Он задержал взгляд на них на секунду дольше, чем нужно, и вернул его лейтенанту. — А как там с тем… что в башне? — спросил Чуя, нарочито небрежно, будто вспоминая о чём-то второстепенном, о чём можно и забыть. Лейтенант не ответил сразу. Он прищурился, внимательно вглядываясь в знакомое, веснушчатое лицо генерала. Подметал поджатые губы, недовольный прищур, отсутствие обычной, чёткой командирской прямоты. В воздухе повисло лёгкое, почти неосязаемое напряжение. — Про… про пленного генерала южан? — переспросил лейтенант, явно выигрывая время и проверяя почву. Его голос стал осторожнее. Чуя лишь коротко, без интонации, бросил в ответ: — Ага, ага. Про того самого. Это «ага» не прояснило ничего. Оно лишь подтвердило, что интерес есть, но его природа неясна. Лейтенант медленно кивнул, как бы собираясь с мыслями, и его следующий ответ уже не был простым докладом. — Его только что вывели на улицу, — сказал лейтенант, и в его голосе прозвучала плохо скрываемое пренебрежение. Он глянул в сторону двери, ведущей во внутренний двор. — Явно не из благих побуждений. Морозят, вероятно. Твои… — он запнулся, поправил себя, — Ведро искали. Наверное, водой обливать. Я не стал останавливать. Всё равно тот парень смертник. Умереть от болезни быстрее, чем от истощения. «всё равно смертник» повисло в сыром воздухе как дешёвое оправдание. Лицо северянина не изменилось. Но что-то в глазах щёлкнуло — не ярость, не шок, а мгновенная досада. Все его планы, все осторожные размышления, весь тот внутренний монолог о долге и милосердии были сметены одним этим сообщением. Исправлять все придётся не в тёмной камере и уединении, о котором он думал, а прилюдно. Шаги собеседника стихли в канцелярии, оставляя генерала одного в приёмной. Его работа выполнена. Остальное — заботы других людей. Железная створка с грохотом распахнулась, впуская внутрь порыв морозного воздуха и доносящиеся с улицы звуки — грубый смех, выкрики и глухой плеск воды. Трое людей в серых халатах стояли, куря, у стены. А поодаль, у колодца, была одна фигура. Дазай. Его вывели не «на прогулку». Его вывели издеваться. Пленный стоял на коленях в снегу, спиной ко двору. На нём не было ни шинели, ни обуви — только грязное, порванное больничное кимоно, промокшее насквозь и прилипшее к телу. Он был бос. Его руки, скованные за спиной, неестественно вывернуты. На больной ноге покоится чужой сапог. Видимо, чтобы не брыкался. Один из тиранов, здоровенный детина, только что опрокинул над его головой ведро. Не пустое. Вода, смешанная с грязью окатила пленного с ног до головы. Теперь он сидел, сгорбившись, но с поднятой головой. Другая вода, чистая и ледяная, уже застывала тонкой коркой льда на его волосах, плечах, на тонкой ткани рубахи. Люди в форме перешёптывались, перебрасывались короткими, грубыми фразами. Для них это была рутина. «Смертник». «Южный выродок». «За наших». Но кажется, что между ними была перепалка. С такого расстояния не видно лиц, зато заметно, как мужчины багровеют , а галдёж нарастает. Чуя замер. Он видел, как плечи пленного судорожно вздрагивают с каждым прерывистым вдохом. Видел, как пальцы его босых, посиневших ног впиваются в снег. То, что происходило прямо сейчас, было больше, чем жестокость. Это был перебор, животный садизм, маскирующийся под «справедливость». Война — это одно. Но это… Он сделал шаг ближе, затем ещё один. Слышимость улучшалась. До сих пор никто не заметил присутствия генерала. Дазай не кричал и не просил пощады. Он говорил. Говорил, будто находится в баре со своими знакомыми. Плохо замаскированная ненависть граничила с актёрскими возгласами. — А мне, по-вашему, плакать или умолять? — он плюнул розовой слюной на снег, глядя на ближайшего самурая, того, что с ведром. — У вас на это особые фетиши, товарищ-не-знаю-ваше-имя? Я искренне благодарен за организацию душа, хоть от потных ваших рук отмылся. На свежем воздухе не слышно исходимой от вашего по-свински грязного тела вони. Может, и вам стоит облиться? Как ваша семья с вами в одном доме уживается? Бедная жена… Должно быть, не знает, как сбежать из супружеской постели. Она у вас вообще есть? На лицо вы страшнее, чем моя жизнь. А тот, высокий, — он кивнул на другого, стоявшего поодаль, — тот хоть симпатичнее. Чего ж ты не подходишь, красавчик? Стесняешься? Он закончил хриплым, надрывным смешком, который тут же перешёл в приступ кашля. В глазах, воспалённых и лихорадочно блестящих, читалось не сумасшествие, а ледяная, отточенная ярость. Шатен не просто издевался. Он методично провоцировал, искал слабые места, пытаясь хоть как-то, словами, дать сдачи. Разговоры — единственный способ, которым можно выработать энергию и хоть немножко, но согреться. Это способ не чувствовать себя опущенным. Упомянутый «высокий» самурай, молодой парень, корчил лицо, полное брезгливости, и отступил на шаг. — Мужики, да он ещё и пидор, по-моему, — сдавленно фыркнул третий, толкая товарища в плечо. В его голосе звучала не столько злоба, сколько туповатое отвращение и смущение. Чуя слышал всё это, видел всю картину целиком. Ему становилось также мерзко, как тому мужчине, что обвинил Дазая в мужелюбстве. Также мерзко, как самому Дазаю, вынужденному терпеть происходящее без шанса на избавление. И Накахара вопреки своим целям.. Позволяет. Безучастно стоит в стороне и наблюдает. Чем он лучше тех людей? Да он, получается, соучастник. — Оригинальные утренние ритуалы, ребята, — раздался его голос, ровный и спокойный, разрезая морозный воздух. — Не припоминаю, чтобы я давал вольность выводить заключённого из камеры. Босиком. На мороз. Обливая водой, которой лошадей поят. — Он сделал паузу, давая словам осесть. — Назовите номер приказа. Самый крупный из них, тот, что с ведром, инстинктивно выпустил ручку, и ведро с глухим стуком упало на снег. — Уходите внутрь. Чтобы ни души во дворе не осталось, пока я здесь. — Лакированный носок сапога указал на фигуру в снегу. — И накиньте на него что-нибудь. Осаму, чувствуя, что внимание от него отходит, поутих. Вид у него был отстранённый, будто разбирательства начальства его не касались. Его мир сузился до собственного тела: он пытался согреться дыханием, дул на онемевшие конечности, связанные жестяной проволокой, не подозревая , что таковым образом выпускает тепло из тела в два раза быстрее. Пар вырывался изо рта и неощутимо касался костяшек на пальцах. Еще никогда в жизни он не испытывал такой боли. Кожа рук трескалась и огрубевала. Появлялись ранки, которые начинали кровоточить. Ощущения, будто невидимая рука отрывается от него куски кожи. Кровь внутри вен кристаллизуется, колит мягкие ткани и нервы изнутри. Особенно ныла та самая нога — она болела невыносимо. «Высокий» первым опомнился, сорвал с себя собственный потрёпанный бушлат и неуклюже накинул его на дрожащие плечи Дазая. Тот даже не вздрогнул, только зрачки, обрамленные карей радужкой сузились, следя за каждым движением Чуи. — Вы слышали приказ, — голос Накахары оставался тихим, но в нём зазвучала сталь. — Или вам нужно его повторить в письменном виде? Мужчины тронулись с места и быстрым шагом, утопающем в снегу, поспешили к дверям. Ушли и те, кто находился у стены, чувствуя неладное. Двор опустел. Они остались наедине. Осаму, оставшись без присмотра, начал подавать признаки самодеятельности. Он не был как либо привязан. Глупые самураи об этом не подумали и очень зря. Первое, что он сделал, это с отвращением скинул с себя чужую одежду. Собственное достоинство было выше чувства самосохранения. Лучше сдохнуть от холода, чем быть дважды униженным. Наверняка, ему осталось недолго. Он надеется, что ему осталось недолго. Холод ускорит процесс. А вы для чего остались, товарищ генерал? — его голос был хриплым, но язвительным. — Ревнуете, что не только вам достаются комплименты? Боюсь, карлики не в моём вкусе, хотя мускулатура у вас недурна. — Он исподлобья наблюдал, как в руке Чуи блеснуло лезвие ножа. Вот она, смерть. Наконец-то. Его заколют прямо во дворе. Не в тухлом помещении, а под солнцем. Под небом. Под богом, наблюдающим за своим рабом с небосвода. Но нож пошёл не на него. Лезвие скользнуло по мокрой, замёрзшей ткани его накидки. Нитки трещали. Горячие пальцы коснулись холодной кожи, и Дазая пронзило странное чувство — между желанием взвыть и прижаться к этому живому теплу. В мокрой больничной накидке было холодно, но по крайней мере он не оставался нашим и по пояс и оттого полностью незащищённым. Ветер ударил в спину, но теперь его торс и руки были укутаны в тёплый, сухой плащ самого Накахары. Генерал, оставшись лишь при шарфе и теплой униформе, стоял, заслоняя его от ветра. Конечно, плащ был не по размеру, но раз уж заключённый так брезгует отданной мучителями одеждой, то делать нечего. Теперь мёрзнут они двое. Накахара, оставшийся без верхней одежды. И Дазай, который по прежнему показывает недовольство, но не пытается скинуть с себя одежду, хранящую тепло хозяина. Ему про прежнему холодно, но не так сильно. Теперь хотя бы его тело находится в тепле. Хочется отправить туда же и руки, но Накахара не даёт. Он тянет кисти на себя, поддевает пальцем проволоку, стягивающую запястье, и разрезает ее ножом. — вам следует остановиться, Накахара-сан. Я.. — в его голосе не было прежней силы. Он не мог сопротивляться, когда Чуя взял его замёрзшие, скрюченные руки и начал натягивать на них свои собственные, тёплые изнутри варежки. Ощущение возвращающегося тепла в пальцах было почти болезненным. Тепло, обволакивает его кисти. Пальцы начинает покалывать от тепла. Обретается чувствительность. Мягкий ворс лижет обмороженную кожу. Осаму испытывает угрызение за то, что на подсознательном уровне не может оттолкнуть. Мысли, неуверенные и деструктивные, бьются о тегки черепной коробки. — Ударю. Накахара-сан, я ударю, прекрати этот спектакль. Я не буду потешать твое эго. Не стану игрушкой, которую ты.. Вы.. Которую вы захотели наказали, а захотели спасли от собственного наказания. Вам не сломить меня такими играми. Вы ведь не собираетесь оказать мне милость и сидеть здесь вечно. Совершите акт благородства , укроете меня от холода , а после вновь отнимете все и уйдёте как только мое тело привыкнет к теплу. Из-за минутной передышки после — мне станет еще холоднее. Этого вы добиваетесь? Лучше снимите с меня свои одежды как можно быстрее и прикажите людям закончить начатое. У меня был шанс умереть, как вы и велели, теперь все мои старания напрасны. Все мои.. — обязательно. Ударь потом, — спокойно парировал Чуя, не отрываясь от своей задачи. Он подобрал сброшенный бушлат и начал закутывать в него его окоченевшие, босые ноги. — Сначала нужно согреться. Чуя не знает, как доведёт это недоразумение до больничного крыла. Придётся отогреть ноги и вновь вести его несколько метров по снегу. По другому просто никак. Свои сапоги он снять не готов. Не настолько велика его вина. — Я ошибся, — тихо, но чётко сказал Чуя. — Я рассудил поверхностно, не узнав всей сути. — Он достал из кармана белый платок и вложил его в руки Дазая. — Сестра велела вернуть. Голубые глаза пристально следят за тем, как Дазай опустил взгляд на ткань в руке. Кёка была права — на солнце его глаза были карамельными, с яркими прожилками, но сейчас, в тени, они казались чёрными, пустыми провалами. Безэмоциональные, помутневшие от нестабильного состояния. — Я благодарен тебе за великодушие, — продолжал Чуя, подбирая слова. — И хочу проявить благодарность не только на словах. Думаю, ты понимаешь, что я не могу даровать свободу, но могу сделать твоё заключение до обмена… более щадящим. Два любых пожелания в пределах разумного в обмен за две спасённые души. Ты можешь просить сейчас, а можешь подумать. Я не тороплю с ответом. Смена камеры, удобства, вещи в личное пользование, кроме оружия. И можешь не просить неприкосновенности — я не давал указа истязать тебя. Думаю, это был разовый инцидент от людей, жаждущих мести и расправы за товарищей. Заглядывать в лицо Дазая бесполезно. Оно нисколько не изменилось с момента ухода самураев. Кажется, его вообще не интересует происходящее вокруг. Невидящий взор устремлен далеко за горизонт. Туда, куда вечером закатится солнце. — извинения от такого человека, конечно, что-то на грани восьмого чуда света. — медленно и вкрадчиво начинает парень, переводя взгляд на зажжённую сигарету в Накахаровских губах. — можно? Тон меняется. Легкий, певучий и ровный, будто он снова актерничает, выдавливая из себя более-менее дружелюбный вид. Тело все еще дрожит, как и голос, но не так сильно. Голова скрыта капюшоном, в всё остальное тело укутано в мягкие меха. Щедрость Чуи поражает пленного. Тот молча поправляет шарф и достаёт из портсигара новую никотиновую палочку. Поджигает и без резкостей подносит сразу к лицу Осаму. Нарочно или просто из-за недальновидности? Рискованный жест. Дазай мог вырвать руку, попытаться напасть. Во дворе они одни. Чуя бы не отбился. Но он лишь наклонил голову, обхватил фильтр губами и глубоко, с наслаждением затянулся.Осаму курит прямо с рук. Парень затягивается, ощущая туман в лёгких, медленно наполняющий и голову. За такое время можно было бы и бросить, но сложно отказать себе даже в таком крохотном удовольствии, способном подлатать нервы. — хорошо, — медленно продолжает он, раскуривая никотин. — за эти недели пленных вернули домой? Я хочу, чтобы всех, за кого не дали выкупа, отпустили сегодня же к вечеру. Пусть возвращаются на родину и не страдают в чужих краях. Большинство из этих людей бедны. У семей нет возможности отстегивать вам космические суммы. Я бы дал из собственной казны, но сам не имею к ним доступа здесь , а все мои приближённые и друзья, которые могли бы управлять моими финансами, погибли. Шатен замолкает. Брови невольно изламываются , показывая горечь от сказанного. Анго Сакагучи, верный логист, был застрелен и затоптан в толпе бойни. А Ода.. Ода Сакуноске, его друг и товарищ, он умер еще задолго до битвы. В его имение врезался осколок от огнестрельного снаряда. Воспламенение дерева унесло жизнь его детей. В этот же вечер Сакуноске погиб сам, не в силах перенести утраты. — отпусти оставшихся. Остальных, уже умерших в бою или при заточении — похорони по человечески. Отправьте трупы семьям, чтобы те упокоились в родной земле. Либо кремируйте и отправьте урнами. Тех, кого нельзя собрать и опознать, закопайте хотя бы в братской могиле и отпойте с церковью. Они заслуживают этого. Сигарета тлеет. Теперь от неё остался лишь сероватый дымок. Дазай не выпускает окурок без рук. Просто разглядывает обгоревшие края. — это первое мое желание. А второе.. Ты упоминал про Библию в моей сумке. Эта книга вам не нужна, поверь. Она не несёт в себе ценность , но там... Находится то, что очень дорого мне. Слишком личное. Я не хочу, чтобы твои шакалы касались её. Открывали, читали.. Да просто... Просто.. Накахара, сожги её. Сожги или спрячь. Закопай, выкинь в воду. Не важно, что ты с ней сделаешь, но не позволяй никому открывать и читать содержимое. Это второе мое желание. Слова повисают в воздухе. Стих даже ветер, позволяя слышать собственное дыхание и шум за пределами двора. — я не могу выполнить первое твое желание. — тихо сказал Чуя, выкидывая окурок в снег. — прости. — почему? — тихий вопрос Дазая наивен. Также, как интонация, содержащая детскую прямоту. Простое слово, сказанное на выдохе, показалось Чуе таким отчаянным. Оно сопровождалось шмыганьем носа. Отчего казалось, что шатен вот вот разрыдается из-за отказа. — по приказу свыше все пленные были прилюдно казнены. Ты в то время находился в лазарете без сознания. Я просил за тебя.. — тихо признался Чуя. — просил, чтобы не поднимали с койки и не заставляли насильно лицезреть их смерть. Относительно этого я как никто другой понимаю тебя и твои чувства, как человек, занимающий такую же должность. Больно видеть, как гибнут те, кто тебе доверял. Карие глаза увлажняются моментально. Это напоминает рыжему его младшую сестру. Кёка едва не расплакалась, когда подумала о смерти чужого генерала. Слёзы вытекают в уголках глаз. Видно, что шатен и сам это замечает. Пытается сморгнуть и скрыть. Стирает очередную слезу Накахаровской перчаткой и рвано всхлипывает. Это не останавливается. Будто все, что шатен копил себе, выплеснулось наружу. Благополучие выживших — последнее, чем можно было себя успокаивать. Он надеялся, теплил надежду, что хоть кто-то из его людей сейчас сидит в кругу семьи. Любимый, пригретый, накормленный горячей пищей и уложенный в постель. А в итоге? Он — единственный, кто выжил из полка? Ни кого не пощадили. Ни единой души. Это не справедливо. Это просто не справедливо. Его косяк был привести этих людей сюда. Его оплошность. За нее отплатили все. Все кроме него. Не на ком выместить даже свою злость. Под боком только Чуя. Безвинный генерал, который даже сочувствует ему. Просил ли он? Может, это очередная ложь? Может именно его приказ лишил выживших жизни? Истерия берет верх. Сильный руки тянут его в сторону. О чем Дазай предупреждал? Что ударит? Он ударит. Слова не были пустым звуком. Шатен брыкается, запутавшись в тканях. Сжатый кулак находит столкновение с твердым торсом Накахары, который сократил дистанцию до неподобающего. Он слишком близко. Дазаю хочется его отстранить. Слезы исчезают, давая волю эмоциям через кулаки. Чуя меньше по комплектации, но по сравнению с ослабевшим телом он точно сильнее. Удары блокируются до момента, пока Сам Дазай не получается подзатыльник. Волосы дёргают вверх , а затем мир резко качается и стремительно идет к низу. Парень жмурится, готовый к встрече носа со снегом, но на этом все прекращается. Минута, другая и волосы перестают трещать в чужих руках также , как и мысли перестают роиться в голове. Теперь там пусто. Все, что интересует Дазая это то, почему Накахара под варежками носит черные перчатки. Когда Чуя потянул его за плечи, чтобы поднять, Осаму не сопротивлялся. Послушно опёрся на подставленное плечо, позволил обхватить себя за талию и, волоча больную ногу, пошёл куда вели. Его не волновал холод, не волновала чужая близость. Он лишь машинально разглядывал ярко-рыжие волосы генерала, освещённые утренним солнцем. Одной рукой он цепко держался за плечо Чуи, в другой, зажатой в варежке, до боли сжимал возвращённый детский платок. Маленький, белый, вышитый лоскуток был сейчас чем-то сродни талисмана. Он не принёс удачу, но был теплым напоминанием о милой девочке, утренней посиделке дома, когда Дазай неволей показалось, что он наконец-то оказался в уюте. Снег во дворе был утоптан до грязи. Чуя, тяжело дыша, почти нёс на себе ввалившуюся в полуобморочное состояние ношу. Дазай шёл, но его ноги почти не слушались, каждый шаг был пыткой для обоих. Плащ генерала волочился по земле, собирая снег. Они миновали главный корпус тюрьмы и свернули в узкий, малоиспользуемый проход между зданиями, ведущий к задним воротам гарнизона. Здесь было ещё тише. Чуя знал, куда идёт. Его шаги были уверенными, даже когда груз на его плече становился всё тяжелее. Он привёл их к невзрачному, одноэтажному зданию из серого кирпича на самой окраине комплекса. Вывеска гласила: «Патологоанатомическое отделение и архив». Место, куда редко заглядывали живые. Чуя толкнул боковую дверь плечом, и они вошли в полумрак, пахнущий формалином, пылью и… странно, крепким кофе. Коридор был узким и пустым. Где-то вдалеке слышался ровный, монотонный гул холодильного прибора. Чуя, не останавливаясь, двинулся к единственной двери в конце, из-под которой струился жёлтый свет. Он вошёл без стука, зная, что человек за дверью уже давно к этому привык и не будет против. Комната была завалена стопками пожелтевших бумаг, старыми медицинскими инструментами в стеклянных шкафах и… банками с консервированными органами, стоявшими на полках, как обычные консервы. За столом, заваленным бумагами и исписанными чертежами, сидел человек в белом, уже не совсем чистом халате. Он был худым, с острыми чертами лица и тёмными волосами, подстриженными под боб-каре. В руках он держал увесистый медицинский справочник, но читал, судя по всему, совсем другую, тонкую книжку в кожаном переплёте, спрятанную внутри. На столе дымилась кружка с очень крепко пахнущим напитком. Человек не поднял головы при их входе. — Ты опять принёс мне работу раньше, чем наступление вечера, Накахара? Я же говорил, мой мозг отключается ровно в… Глаза наконец оторвались от строчек. Увиденное заставило замолчать. Его взгляд, быстрый и пронзительный, скользнул с измождённого лица Чуи к бледной, почти безжизненной фигуре в его плаще. — О. Это уже не прошлогодний акт вскрытия, — констатировал мужчина сухо. — Он ещё дышит? — Дышит, Док, — хрипло ответил рыжий, с трудом удерживая Дазая, который начал сползать по стене. Генерал юга был слишком ослабевшим. Легко держать тело, пусть и больше собственного, только когда оно находится в относительном сознании и не норовит выскользнуть из захвата — Помоги. Человек, которого Чуя назвал «Доком», отложил книгу, медленно поднялся и подошёл ближе. Капельница, до этого стоявшая в углу, покатилась следом. Движения были точными, экономичными. Он приложил два пальца к шее Дазая, потом грубо оттянул ему полузакрытое веко, посветив в глаз карманным фонариком. — Гипотермия, вероятные внутренние кровотечения от побоев, сепсис начинается, судя по температуре. Перелом на месте перелома, загноение. И, о чудо, ещё и обморожение конечностей. Прекрасный набор. — Его голос был ровным, без сочувствия, но и без сарказма. Констатация фактов. — Ты хоть понимаешь, кого тащишь сюда? Это же южный генерал. Весь гарнизон ищет с ним встречи, чтобы доделать работу. Место ему за решёткой, а лучше в могиле, но никак не на моем столе. — Знаю, — коротко бросил Чуя. — И он останется здесь. Тайно. Вылечи его. Док посмотрел на него поверх очков, которые надел, чтобы лучше разглядеть пациента. Тонкие серые пальцы почесали шрам на щеке. — «Вылечи его». — повторил мужчина, не сдержав кривляний. — Ты сейчас не в своём кабинете, Чуя. Приказы здесь не работают. Здесь только анатомия, физиология и моё личное любопытство. А оно говорит мне, что эта конкретная анатомия сулит одни проблемы. — Он спас Кёку, — тихо, но чётко сказал Чуя. — Когда меня не было. И его за это пытали мои же люди. Это несправедливо, понимаешь? Мне совесть не позволяет просто так взять и кинуть человека благодаря которому мои близкие сейчас дома в безопасности. На лице «Дока» что-то дрогнуло. Не сострадание, а скорее интерес, как у учёного, столкнувшегося с неожиданным переменным в уравнении. Видно, что на Дазая в широком понимании ему плевать. Одним человеком больше, одним меньше — от него не убудет. Но раз просит друг, то .. Это конечно ничего не меняет, но да ладно. — Сентиментальность. Опасная штука для самурая. Сегодня ты пожалел генерала-вредителя, завтра каннибала-маньяка, а потом побежишь закрывать своей спиной анархиста. Ладно. — Он вздохнул, как будто сдаваясь перед особенно сложной головоломкой. — Положи его туда, на свободный стол. Аккуратно только, а то он душу отдаст. Плащ свой сними, он мокрый и только мешает. И варежки тоже. Надо оценить нанесенный ущерб. Док повернулся к шкафу и начал доставать инструменты, бутылки с растворами, чистые бинты, которых требовалось не малое количество на такое-то тело. Его движения были выверенными, быстрыми. Чуя, следуя указаниям, осторожно уложил Дазая на холодный металлический стол, обычно служивший для иных целей и уже "готовых", оставших окончательно пациентов. Дазай лишь глухо простонал, когда его коснулась холодная поверхность. Снова холодно. И снова больно спину из-за незаживших рубцов. Руки в черных перчатках не дают перевернуться. В свктет лампы Осаму может видеть только ясные голубые глаза и отблески рыжих волос. — А теперь, дорогой командир, — сказал Док, надевая латексные перчатки с пружинистым звуком, который отдавался в тишине лаборатории, — можешь идти. Твоё присутствие, властная аура, давящая не бедного генеральчика и прочие аспекты только мешают процессу восстановления здоровья. Топай восвояси и принеси мне через час чистую одежду его размера, пару мотков марли, а то боюсь моих запасов не хватит.. Ммм, горячего бульона и… — он бросил взгляд на бледное лицо Дазая, — что-нибудь крепкое. Для меня. Эта ночь обещает быть долгой и неспокойной. Чуя кивнул, последний раз взглянув на обеспокоенную фигуру на столе. Волей-неволей, но встревоженный и непонимающий взгляд шатена из раза в раз возвращался к человеку, которого он знает дольше, чем циничного медика. — Будь с ним… помягче что ли, — негромко бросил Накахара на пороге, зная нрав своего друга. — Может, анестезию использовать, раз всё так плохо? Окочурится иначе. Док, уже надевший перчатки, лишь хмыкнул в ответ, не оборачиваясь. — Мягкость — это для психологов. А я патологоанатом по призванию. Анестезия будет, когда придёт её время. Сначала надо понять, от чего конкретно он «окочурится». А теперь иди. Ты тут лишний. Чуя кивнул, но перед уходом наклонился к столу. Его пальцы в перчатке скользнули по огрубевшей, потрескавшейся коже руки Дазая. Тот, даже в полузабытьи, рефлекторно дёрнулся, и его длинные, тонкие пальцы начали беспорядочно скручиваться, разрывая сухую кожу в кровь. Не зная, что с этим делать, Чуя достал из кармана белый платок и аккуратно вложил его в холодную ладонь. Пальцы Дазая тут же сжались — сначала вокруг ткани, а потом, случайно, и вокруг пальцев Чуи. Захват был слабым, но упорным. Чуя замер. Он стоял так несколько долгих секунд, чувствуя под перчаткой ледяное, судорожное прикосновение. Дазай, казалось, не отдавал себе отчёт в своих действиях. Его грудь слабо вздымалась, а взгляд, уставленный в потолок, был мутным. Но он не отпускал руку. Будто это случайное касание было единственной нитью, связывающей его с реальностью. Постепенно, с заметным усилием, его пальцы начали разжиматься. В такт этому движению веки окончательно сомкнулись. — Эй, не спать! — резко скомандовал Док, заметив это. — Чуя, растолкай своего обалдуя и сам уже исчезни с глаз моих долой, пока рядом не лёг. Нечего тут сопли разводить и миловаться. Чуя , будто ошпаренный, выдернул руку из ослабевшего захвата, последний раз взглянул на бледное, безжизненное лицо на столе, и вышел. Он оставлял своего врага на попечение одного из немногих в этом городе, кому доверял достаточно, чтобы показать слабость и пойти против всех уставов. Дверь закрылась. В комнате, пропахшей формалином и лекарствами, остались только тихие звуки — звон стеклянных пузырьков, шелест бинтов и ровное, сосредоточенное дыхание Дока. Он склонился над телом, и в его глазах, обычно скучающих, зажёгся холодный, профессиональный интерес. Сложный случай. Интересный случай. Док — его настоящее имя было известно немногим, да и он сам его почти не использовал — скинул с лица маску усталой небрежности. Теперь он был полностью сосредоточен. Его движения стали ещё более экономичными, точными, лишёнными лишних жестов. Он осмотрел Дазая быстро, профессионально, как хирург на поле боя: оценил цвет кожи, состояние зрачков, прощупал пульс на шее и запястье — там, где это было ещё возможно. — Гипотермия, обезвоживание, обширные гематомы, вероятные переломы рёбер, начинающийся сепсис, обморожение второй-третьей степени на конечностях, — бормотал он себе под нос, занося наблюдения в умственный протокол. — И всё это украшено шоковым состоянием. Чудеса, а не пациент. Тело, покрытое синяками, ссадинами и следами от ударов, было жалким зрелищем. Док не моргнул и глазом. Он достал из шкафа инфракрасную лампу, установил её над столом, затем приступил к капельнице, ловко вводя иглу в вену на относительно сохранившейся руке. Физиологический раствор, тёплый, начал капать. Только потом, когда основные угрозы жизни были хотя бы начали купироваться, он взялся за диагностику. Пальцы, чувствительные и сильные, осторожно прощупали грудную клетку. Щелчок, лёгкий хруст — подтверждение перелома. Он наложил временную, тугую повязку. Осмотрел ногу — старый, плохо сросшийся перелом, усугублённый новыми повреждениями. Потребуется операция, но не сейчас. Самым страшным были руки. Пальцы посинели, кожа на них лопнула, местами обнажая более глубокие ткани. Док покачал головой. Часть, возможно, уже не спасти. Он обработал раны антисептиком — безжалостно, но быстро, — наложил специальную мазь от обморожения и забинтовал стерильными бинтами. Всё это время Дазай оставался без сознания. Лишь изредка его тело вздрагивало от болезненных манипуляций, и на лбу выступал холодный пот. Док работал молча, лишь изредка ворча себе под нос комментарии о глупости человеческой жестокости и удивительной живучести человеческого тела. Через час вернулся Чуя. Минута в минуту, будто он все это время сидел под дверью. Как и было велено мужчина принёс чистую одежду, термос с бульоном и небольшую фляжку с виски. Всё добро он молча поставил на свободный стол и замер у двери, наблюдая, как его друг вводит пленному обезболивающее и антибиотики. — Ну? — спросил он наконец, голос его был приглушённым. — Жив, — отрезал Док, не глядя на рыжего. — Пока. Шансы… скажем так, не нулевые. Но кроме того что бы подлатать тело нужен покой, уход и время. Много времени. И тишина. — Он наконец повернулся к Чуе, вытирая руки. — Ты понимаешь, что это значит? Он не может просто исчезнуть. Люди будут искать. Твои же болванчики. Очень умныц ход с твоей стороны запереть его в отдельной башне, но ты ведь понимаешь, что туда кому-то придётся ходить. И этот кто-то удивится, когда принесёт миску бодяги, чтобы влепить ее в лицо предателю, а обнаружит пустое помещение. Поползут слухи. Умереть такой человек без огласки не мог. Прикрывать твои доблестные порывы не в моём репертуаре. Моя часть — держать его здесь и не дать сдохнуть. За остальное отвечаешь ты. — Скажи, когда он придёт в себя, — сказал Чуя, уже поворачиваясь к выходу. — Обязательно, — ответил Док, возвращаясь к своим пробиркам. — Мне самому интересно, что за человек выживает в такой мясорубке. И ради чего. Дверь снова закрылась. В полумраке лаборатории, под мягким светом инфракрасной лампы, Дазай лежал неподвижно, лишь грудь его медленно поднималась и опускалась под стерильными бинтами. А Док, попивая принесённое виски, устроился в кресле поблизости, приготовившись к долгой, бдительной ночной вахте у постели самого необычного пациента в своей карьере. Поход в храм с Кёкой состоялся этим же днём, как и обещал Чуя. Погода стояла обманчиво ясная — солнце слепило глаза, отражаясь от снега, но воздух был колючим и морозным. Тучи разбежались за время, пока Накахара прохлаждался в штабе. Кёка, одетая в лучшее своё зимнее кимоно тёмно-синего цвета с вышитыми серебряными волнами по подолу, выглядела не по-детски серьёзной. В руках она несла небольшую, аккуратно завёрнутую в ткань фуросики коробочку с подношением — рисовыми лепёшками моти, которые сама же и помогала лепить накануне. Чуя шёл рядом в своей повседневной, но чистой форме, без плаща, что остался в лаборатории. Он чувствовал себя немного неуклюже в этой роли — не генерала, а старшего брата, сопровождающего сестру. Храм, небольшой и старый, стоял на окраине жилого квартала. Его деревянные ворота-тории, выкрашенные в вермильон, ярко алели на фоне снега. В воздухе витал сладковатый запах сандалового дыма и воска. Было немноголюдно — будний день, да и война наложила свой отпечаток. Кёка вела себя с сосредоточенной важностью. Она тщательно омыла руки и рот у каменного бассейна тэмидзуя, следуя ритуалу, затем подошла к главному залу. Чуя последовал за ней, повторяя те же мысли механически механически, его мысли были далеко от высших. Она бросила монетку в деревянный ящик для пожертвований, звонко позвонила в колокол, чтобы привлечь внимание ками, и, сложив руки, склонилась в почтительном поклоне. Потом дважды хлопнула в ладоши, чётко и громко, как учила мать. Чуя проделал то же самое, но его движения были пустыми, лишёнными веры. Он больше верил в силу людских действий, чем в незримого святого. Затем Кёка подошла к стойке, где продавали освящённые таблички эма и свечи. Она долго выбирала, темные брови были сведены в строгую черту. Наконец, она указала на самую большую, самую дорогую восковую свечу. С резными спиралями. — Эту, пожалуйста. Монах, пожилой мужчина с усталым лицом, кивнул и подал свечу. Кёка бережно взяла её, оплатила своими монетками, и, подойдя к специальному подсвечнику, зажгла от другой горящей свечи. Пламя вспыхнуло, осветив её сосредоточенное личико. Она установила свечу рядом с десятками других, и её яркое, ровное пламя сразу выделилось среди более мелких и уже тусклых. Девочка закрыла глаза, сложила ладони перед грудью и замерла. Её губы чуть шевелились, произнося беззвучную молитву. Чуя наблюдал за ней, и странное чувство — смесь нежности, вины и усталости — сжало ему горло. Она молилась за того, кого он вчера едва не убил, а сегодня тайно выхаживал в морге. За «доброго дядю Осаму». Мир в её голове был простым и правильным: помог — значит, хороший. За хороших нужно молиться. Генерал слишком долго косился на прилавок со свечами. Его выбор должен был быть посредственным. Подошла бы любая, самая дешевая и скудная свеча, но голубые глаза пали на молочно-белую свечу средних размеров. Она была такая чистая по сравнению остальным рядом желтоватых. Фетиль был коричневого оттенка. Как его волосы. Как его глаза. На корпусе был выдавлен крест и крохотные образы ангелов. На самом основании значился символ "спасение". Свеча оставалось последней. Накахара долго колебался, но в итоге взял треклятый воск. Вместе с этим он приглядел амулет омамори. Тоже молочного оттенка. Он не был похож на простые, массовые обереги из дешёвого шёлка. Его ткань — плотный, благородный шёлк цвета полуночного индиго, глубокий и насыщенный. Дазаю... Пошёл бы такой цвет. Он ассоциируется с тайнами, загадкой и россыпью фейерверков. Прямо как смешливые искры, которые можно заметить в темных упрямых глазах.Вышивка была выполнена золотыми нитями. Не жёлтыми или бледно-золотистыми, а именно ярким, чистым золотом, которое мерцало даже в приглушённом свете храма, будто вобрав в себя частицы солнца. Узор был сложным и символичным. В центре, занимая большую часть лицевой стороны амулета, был вышит карп кои. Но не просто рыба. Это был драконий карп — могучее существо в динамичном, мощном изгибе, застывшее в момент прыжка против невидимого течения. Каждая чешуйка на его теле была тщательно проработана золотым стежком, создавая иллюзию переливчатой, живой брони. Его плавники и хвост были изображены как языки пламени или всплески воды, стилизованные под волны. Глаз карпа, крошечная бусинка из чёрного камня, казался живым и полным неукротимой воли. Карп плыл вверх, преодолевая золотые стилизованные волны, вышитые у его основания. Это прямой символ преодоления трудностей, упорства и стремления к цели. По краям амулета шла кайма из золотых иероглифов — не стандартные благопожелания, а, судя по всему, специальная, редкая молитва (норито) о выздоровлении, стойкости духа и защите от злой участи. Иероглифы были старинными, немного витиеватыми, что говорило о том, что амулет был сделан не на поток, а, возможно, по особому заказу или хранился для особых случаев. На обратной стороне, также золотом, был вышит символ самого храма — стилизованное восходящее солнцем, знак несокрушимости и нового начала. Амулет источал лёгкий, едва уловимый аромат сандала и старой, добротной бумаги, в которую его, видимо, заворачивали для хранения. Консультант, передавая его Чуе, держал амулет с особым почтением, а монах у алтаря кивнул одобрительно, увидев его выбор. Этот о-мамори был не просто оберегом. Он был символическим доспехом, вышитой молитвой о силе для того, кто находится на грани, и напоминанием о том, что даже самое трудное восхождение можно преодолеть. Именно поэтому его и посоветовали для «доброго дяди Осаму», чья жизнь сейчас и была той самой борьбой карпа с водопадом. Вместе с покупками он встал подле сестры и тоже зажёг свечу. Пламя отразилось в голубых глазах брата и сестры. От свечи разлилось приятное благовоние от плавленного воска, которое Накахара вдохнул полной грудью. Собственная молитва не имела связного текста. Чуя каялся и просил одновременно. За себя, за родных. О Дазае он не хотел зарекаться даже в мыслях, но неволей все же подумал и о его благополучии. Пусть выберется с целыми конечностями и отсутствием осложнений. Кёка закончила. Она ещё раз поклонилась алтарю и обернулась к брату, её лицо просияло облегчением. — Готово. Теперь всё будет хорошо. — Уверена? — не удержался Чуя, и в его голосе прозвучала лёгкая, горькая ирония. — Конечно! — Кёка уверенно кивнула. — Самые большие свечи всегда помогают. А ещё я очень старалась, когда молилась. Они вышли из храма. Солнце било в глаза. Кёка, выполнив свою миссию, снова стала обычной девочкой — она заметила бездомного кота у ограды и тут же забыла о высокой духовности, пытаясь его подозвать. Чуя шёл рядом, и пламя той большой свечи, ровное и яркое, стояло у него перед глазами. Символ детской, непоколебимой веры в справедливость, которую он, взрослый и ответственный, уже почти растерял. И ради которой теперь ввязывался в опасную, двойную игру. Этот поход в храм не принёс ему успокоения. Он лишь отчётливее обозначил пропасть между простым миром его сестры и сложным, грязным миром, в котором приходится вариться ему. Мечтая стать самураем он не предполагал, что эта должность хранит за собой столько неприятностей. Обратный путь от храма был более оживлённым. Кёка, сбросив с себя груз торжественности, болтала без умолку — о коте у ограды, о красоте золотой вышивки, о том, как она представила, что «дядя Осаму» уже чувствует себя лучше. Чуя слушал её вполуха, отвечая односложно. Его мысли были заняты другим — как незаметно передать этот амулет по назначению. Нести его прямо в лабораторию днём было слишком рискованно. Нужно было дождаться ночи. Вечером, после ужина, когда Кёка ушла делать уроки, а Коё-сан занялась рукоделием, Чуя под предлогом «проверки ночных постов» снова вышел из дома. В кармане его шинели, рядом с холодным металлом пистолета, лежал тёплый от тела, завёрнутый в платок шёлковый квадратик. Лаборатория тонула в кромешной тьме, лишь одинокое окно на первом этаже слабо светилось жёлтым квадратом. Чуя обошёл здание с тыла и тихо постучал в запасной вход — три коротких, два долгих. Через мгновение дверь приоткрылась, и в щели мелькнуло бледное лицо Дока. — Опять ночные визиты? У меня тут не гостиница, — проворчал он, но впустил Чую внутрь. В лаборатории было тихо. Дазай лежал на своей импровизированной койке, повернувшись лицом к стене. — ну ты представляешь... Все таки перевернулся гаденыш. Я ж недавно переворачивал. Чуя, иди сам разбирайся со своим аборигеном. Если его ребро срастётся не правильно — меня не вините. Казалось, упомянутый "абориген" спал. Воздух пах лекарствами и сладковатым запахом варёного риса — Док, видимо, только что поужинал. — чего это ты там прячешь? Письма любовные? Накахара, собиравшийся вложить амулет в руку больного не замеченным, смутился. Какие к бесам любовные письма? Было бы кому ох носить. Разве к этому лохматому чудовищу? Чуя молча достал из кармана свёрток. Он развернул платок, и в тусклом свете лампы золотая вышивка на тёмно-синем шёлке мерцающим пятном вспыхнула в полумраке комнаты. — Наивно. Но… — он бросил взгляд на неподвижную спину Дазая, — возможно, к месту. Хоть какая-то мысль, кроме возможной ампутации пальцев. Накахаре пришлось вновь касаться этого тела. Укладывать больного как полагается на спину, запястьями вверх и головой прямо. Кожа у Дазая была по прежнему холодной, но не до абсурдности. Слабый пульс нащупывался. Оказалось, что несчастный платок до сих пор был в ладони. Неужели Дазай не выпустил его даже в беспамятстве? Значит, амулет тоже не выпустит. Чуя вкладывает его в ту же ладонь и на этот раз сам сжимает холодные пальцы. — Ладно, я пошёл, — бросил он в пространство и направился к выходу. — И не возвращайся до завтра, — отозвался Док, уже погружаясь в изучение какой-то новой медицинской брошюры. — Нам всем нужен покой. Особенно ему. А ты ходишь сюда, как его верная супруга. — еще одна подобная шуточка и я не посмотрю на то, что мы друзья и ты мне помогаешь. — предостерег северянин и недовольно тряхнул копной рыжих волос. — ага-ага, потом перед остальными мне выскажешь. Айс бы тебя удушил на месте за такие действия. Кстати, в бар придешь? Как обычно в конце недели гуляем за счет пианиста. — сообщает док, отрывая голову от книги. — обязательно. Дверь в помещение закрылась. Чуя вышел также через задний вход и направился к дому, где его ждала семья. Перед отходом ко сну нужно еще выгулять Сида.