Эхо последней смены

Всемь утра. Время, когда само мироздание кажется совершившим чудовищную ошибку, а теплая подушка ощущается как единственный верный друг, который никогда не предаст. Утренний воздух, пропитанный ночной прохладой и терпким, почти осязаемым запахом сырой хвои, нещадно кусал за открытые участки кожи, стоило только высунуть нос из-под защитного купола одеяла. Но поспать не давала одна конкретная, бинтованная сволочь. Дазай Осаму. Вожатый, чья энергия по утрам казалась Чуе чем-то противоестественным, кощунственным и нарушающим все законы физики. Осаму носился по домику с грацией надоедливого призрака, поднимая всех на уши своим бодрым, а оттого еще более раздражающим голосом. — Просыпаемся, маленькие сони! Солнце высоко, а ваши великие амбиции всё еще киснут под одеялами! — его голос доносился из коридора вперемешку с бесцеремонным грохотом дверей. Чуя, зарывшись лицом в подушку и закутавшись в одеяло по самый затылок, обменялся коротким страдальческим взглядом с Русукэ. Его сосед по комнате выглядел как ожившая иллюстрация к слову «тлен»: всклокоченные каштановые волосы, превратившиеся в подобие вороньего гнезда, заспанные глаза и выражение лица человека, которого прямо сейчас ведут на казнь, причем без права на последнее желание. — За что нам это, а?.. — прохрипел Русукэ, вслепую шаря ногой под кроватью в поисках тапок. — Ранние подъемы в каникулы — это преступление против человечества, караемое трибуналом. — Это не жизнь, это выживание в условиях деспотизма одного конкретного придурка, — отозвался Чуя, наконец заставляя себя сесть. Ступни коснулись ледяного пола, и по позвоночнику пробежала резкая дрожь, окончательно вырывая его из остатков сна. Кое-как натянув одежду, они поплелись к небольшому деревянному строению, служившему общим санитарным узлом. Это был тесный домик, строго разделенный на мужскую и женскую половины, каждая из которых была рассчитана максимум на пять человек. Внутри пахло дешевым мятным мылом, хлоркой и застоявшейся сыростью. Умывание превратилось в настоящий подвиг: вода в железных кранах была настолько холодной, что казалось, будто в лицо плеснули жидким азотом. Чуя фыркал, отдувался и пытался укротить свои огненно-рыжие волосы, которые после ночи напоминали взорвавшуюся сверхновую. Расческа с треском застревала в колтунах, и Накахара тихо матерился под нос, пока Русукэ рядом пытался не уснуть прямо над раковиной, прислонившись лбом к холодному зеркалу. Затем последовала зарядка. На сером, еще влажном от росы асфальте вожатые заранее расчертили мелом границы — эдакие «загоны» для каждого отряда. Всё это действо напоминало Чуе какой-то странный сюрреалистичный ритуал: под бодрую, бьющую по ушам музыку сотни детей вяло махали руками, а вожатые пытались изобразить искренний энтузиазм. — И раз, и два! Выше руки, Накахара, ты машешь ими как вареная лапша! — долетел до него насмешливый голос Дазая. Чуя проигнорировал выпад, вяло переминаясь с ноги на ногу. Какой прок от размахивания конечностями на холоде, если единственное, чего требует организм — это ведро горячего кофе и еще пять часов тишины? Но вот, наконец, настал черед завтрака. Дазай, словно пастух, погнал свой сонный отряд в столовую. Внутри витал густой аромат свежесваренной каши и приторно-сладкого чая. На длинных столах дымились тарелки с чем-то неопределенно-злаковым, обильно сдобренным куском тающего сливочного масла. На удивление, каша оказалась не просто съедобной, а по-настоящему «домашней» — согревающей и сытной. Чуя почувствовал, как приятное тепло разливается по телу, возвращая ему способность соображать. Пока дети активно работали ложками, Дазай стоял у стены, привалившись плечом к косяку. Он медленно пил свой чай, не спуская глаз с подопечных. Его взгляд, обычно насмешливый, сейчас был каким-то странно-задумчивым, словно он уже просчитывал все их будущие шалости. После трапезы отряд переместился в общую гостиную. Дети разбрелись по диванам, кто-то уселся прямо на ковер, подминая под себя мягкие подушки. Дазай вышел в центр комнаты, заложив руки за спину. — Итак, мои маленькие подопытные, внимание! — начал он, и в голосе проскользнули властные, почти театральные нотки. — От директора поступило распоряжение: каждый из вас обязан выбрать кружок. Вариант «ничего не делать и плевать в потолок» в списке отсутствует. У нас есть четыре направления: Музыка, Рисование, Театральный и Спорт. Сразу предупреждаю: те, кто решит поиграть в партизан и не выберет сам, будут распределены насильно туда, где останется меньше всего народа. Обычно это самые жуткие места. Даю вам пять минут на размышления, а потом жду вердикт. В гостиной поднялся гул. Чуя нахмурился, подпирая подбородок кулаком. Вся эта лагерная суета вызывала у него глухое раздражение — он ненавидел принудиловку. Он начал методично отсеивать варианты. Спорт? Сразу в топку. Бегать по жаре, потеть под крики тренера и бороться за мяч — сомнительное удовольствие. Музыка? Природа наградила его отличным вкусом, но обделила и слухом, и голосом, а терзать инструменты у него не было ни малейшего желания. Театральный? Чуя представил себя в нелепом костюме какого-нибудь гриба или принца, заучивающим тонны пафосного текста, и его передернуло. Это был кратчайший путь к нервному тику. Оставалось рисование. «Тихо, спокойно, сидишь себе в уголке, пачкаешь бумагу, думаешь о своем — и никто тебя не трогает», — рассудил он. Идеальное прикрытие для того, чтобы переждать лагерную смену. Рядом зашептались остальные. Русукэ, не раздумывая, ткнул пальцем в спорт. — Да ладно тебе, Чуя, там же халява! — убеждал он друга. — Попинаем мяч, подышим воздухом, девчонок поразглядываем. А рисование… ну, это же чисто бабская тема, сидеть и мазюкать цветочки. Чуя лишь выразительно закатил глаза. Спорить не было сил. Мизуки, сидевшая неподалеку, тоже выбрала рисование, одарив Чую ободряющей улыбкой. Тихий парень по имени Рен, их третий сожитель по комнате, неожиданно для всех записался в театральный кружок — видимо, в его тихом омуте действительно водились черти. Большинство парней, как стадо, потянулись в спорт, а девочки распределились равномерно. Только Аками, боевая подруга Мизуки, решительно заявила, что пойдет на физкультуру, чем вызвала немало удивленных смешков со стороны мальчишек. Пять минут истекли. Дазай достал длинный список и щелкнул ручкой. — Накахара, — позвал он, вскинув бровь. — Каков твой тернистый путь? — Вообще-то, я хочу домой, — буркнул Чуя, поправляя воротник. — Но раз такого пункта в твоем хваленом списке нет, то пиши на рисование. Он устало вздохнул, уже представляя себе тихие часы с кистью в руках. Когда с именами было покончено, Дазай захлопнул папку и расплылся в такой широкой и многообещающей улыбке, что у Чуи внутри всё похолодело. — Прекрасно! А теперь слушайте логистику. Через двадцать минут занятия начинаются у всех. Музыка — у Фудзико из первого отряда. Это вон тот домик, — он указал на карте на скромное строение, которое внутри, по слухам, было напичкано дорогущими инструментами и мягкими коврами. — Театральный ведет Ханако из второго отряда. Всё действо — в актовом зале. Огромная сцена, красный бархат занавеса… Здание, конечно, просит ремонта, но дух драмы там так и прет. Спортивная площадка — владения Кадзуки из третьего отряда. Там всё новое: турники, блестящие канаты, поля для баскетбола с новенькими сетками. Дазай сделал эффектную паузу, и его темные глаза блеснули предвкушением. — А рисование… рисование веду я. Соседнее здание с музыкой. Внутри очень атмосферно: мольберты, ряды столов вдоль стен, шкафы, забитые красками и бумагой. И мой стол прямо по центру, чтобы я мог видеть каждое ваше неверное движение. В гостиной воцарилась такая тишина, что было слышно, как жужжит муха на окне. Чуя замер, осознавая масштаб катастрофы. Он так тщательно планировал свой «тихий уголок», а в итоге угодил прямиком в логово врага. — И учтите, — добавил Дазай, направляясь к выходу своей легкой, парящей походкой, — если кто-то решит прогулять или будет отлынивать, этот счастливчик пойдет сразу на все четыре кружка одновременно. В качестве почетного гостя. Все меня поняли? Вопросы? Вопросов не было. Было только острое желание Чуи провалиться сквозь землю. В ответ на колючую тишину, повисшую в гостиной, Дазай лишь шире растянул губы в своей фирменной, едва уловимой ухмылке — так улыбается кот, точно знающий, в какой из коробок спрятана напуганная мышь. Он небрежно поднялся, поправил рукава своей неизменной песочной парки и, не проронив ни слова, зашагал к выходу. Его шаги по деревянному настилу звучали легко и ритмично, предвещая «веселые» часы в кружке рисования. Тем временем ребята потянулись по своим комнатам. Воздух в коридорах был наэлектризован: кто-то восторженно предвкушал театральные подмостки, а кто-то, как Русукэ, уже мысленно примерял футбольные бутсы. В комнате Чуи градус недоумения зашкаливал. — Чуя! Ну вот объясни мне, на кой черт тебе это рисование? — Русукэ с размаху плюхнулся на скрипучую кровать, закинув руки за голову. — Это же тоска зеленая, чистый девчачий клуб. На физкультуре хоть движуха, азарт, кровь разгоним! — Да не хочу я полдня как загнанная лошадь носиться, — огрызнулся Чуя, раздраженно швыряя на тумбочку пустую банку из-под газировки. — Еще и вонять потом на всю округу, обливаясь потом под этим палящим солнцем... Нет уж, увольте. Я лучше в холодке посижу, кисточкой потыкаю. Чуя недовольно цокнул языком и уставился в потолок, изучая паутинку трещин на старой побелке. Мысли о Дазае в качестве «учителя» вызывали глухое раздражение в груди, пока в дверь не раздался негромкий, почти робкий стук. После его резкого «Входите!» в проеме показалась голова Мизуки. Ее глаза блестели мягким любопытством, а на губах играла полуулыбка. — Чуя, ты когда собираешься? Пошли вместе, а то я в этих тропинках до сих пор путаюсь, — предложила она. — Пошли, как раз собирался, — Чуя соскочил с кровати, одним движением натянул поношенные кеды и, бросив короткое «не скучай, атлет» Русукэ, вышел в коридор. Путь до художественного домика пролегал через тенистую аллею, где воздух, казалось, застыл, пропитанный густым запахом разогретой на солнце хвои и сухой земли. — Слушай, а почему всё-таки рисование? — Мизуки взглянула на него сбоку, щурясь от бликов света, пробивающихся сквозь листву. — Ну... — Чуя засунул руки глубоко в карманы. — Как по мне, это самый легкий вариант. Нет этой безумной лагерной суеты, никаких кроссов и воплей вожатых. Тишина, покой и минимум телодвижений. — В этом есть смысл, — тихо рассмеялась она. Но «тишина и покой» дали трещину в ту же секунду, как они переступили порог. Внутри домик оказался светлым, почти стерильным классом, где в воздухе витала гремучая смесь запахов: свежий ватман, едкая гуашь, разбавленная водой акварель и тонкий аромат какого-то антисептика. Повсюду, словно скелеты диковинных существ, стояли деревянные мольберты, а на партах ровными стопками лежали листы бумаги. Во главе этого творческого хаоса за столом восседал Дазай. Он сосредоточенно листал какие-то ведомости, но стоило двери скрипнуть, как он медленно поднял взгляд. Чуя с Мизуки, не сговариваясь, проскользнули в самый конец класса и заняли последнюю парту, надеясь стать частью интерьера. Постепенно комната заполнилась: набралось человек тринадцать. Самые маленькие и активные сразу оккупировали передние ряды, раскладывая свои пеналы с почти религиозным трепетом. Дазай выждал театральную паузу, обводя притихших детей внимательным взором. — Приветствую вас, юные дарования, — начал он, и его голос, обманчиво бархатистый, заполнил каждый уголок комнаты. — Меня зовут Дазай, и на ближайшие часы я — ваш наставник в мире искусства. Надеюсь, вы будете вести себя благоразумно, и у нас не возникнет... острых углов. На фразе «острых углов» его взгляд, холодный и острый, как бритва, впился в Чую. Накахара почувствовал, как по позвоночнику пробежала ледяная дрожь, а мелкие волоски на руках встали дыбом. Он тут же отвел глаза, уставившись на чистый лист перед собой, чувствуя, как внутри закипает смесь ярости и непонятной тревоги. — Ваша первая задача проста и фундаментальна: нарисовать плакат вашего отряда. Там, на стеллажах, вы найдете всё: от угля до акрила. Если кому-то понадобится помощь в поиске «своего пути» — не стесняйтесь. Я приду на помощь каждому, — Дазай растянул губы в улыбке, которая почему-то напоминала оскал. Время потекло тягуче, словно подсохшая краска. Чуя старался не поднимать головы, сосредоточенно вырисовывая контуры на ватмане. Несколько раз он чувствовал на себе тяжелый, изучающий взгляд Дазая, но упорно делал вид, что поглощен работой. Вожатый же вел себя на удивление профессионально: он бесшумно скользил между рядами, наклонялся к малышам, направляя их неокрепшие руки, и давал советы, которые действительно имели смысл. В какой-то момент, желая отвлечься от гнетущего присутствия Дазая, Чуя осторожно, почти неосознанно приобнял Мизуки за плечо. Девушка в ответ лишь тепло улыбнулась, не отрываясь от раскрашивания общего плаката. К ним присоединились еще двое ребят из их отряда — вчетвером они работали слаженно, и к концу занятия их плакат уже выглядел как маленькое произведение искусства. Когда занятие закончилось, Чуя первым вылетел на крыльцо, жадно глотая свежий воздух. Он с наслаждением потянулся, чувствуя, как затекшие мышцы отзываются приятной болью. Но стоило ему расслабиться, как за спиной снова раздался скрип двери. — Мой отряд, не разбегаемся, — Дазай вышел следом, крутя на пальце связку ключей. — Идем кучно. По расписанию — обед, и я не намерен искать вас по лесам, если вы проголодаетесь в неположенном месте. По дороге к столовой к Чуе пристроился Русукэ. Он выглядел так, будто его пропустили через центрифугу: потный, взлохмаченный, но с довольной ухмылкой. — О, я смотрю, ты продуктивно позанимался? Чистенький, даже руки не в краске, — хохотнул он. — А ты, я так понимаю, всё это время хуи пинать изволил? — парировал Чуя, вытирая лоб. — Обижаешь! Мы там в футбол рубились, я три гола забил! — Русукэ возмущенно всплеснул руками. — Не думал, что ты такого плохого мнения о друге. В столовой стоял привычный гул и звон посуды. На обед давали наваристый суп с зеленью и ароматную лапшу с тушеными овощами. Еда была на удивление вкусной, но Чуя не мог избавиться от чувства странности, глядя на Дазая. Тот сидел за отдельным столом, подперев подбородок рукой, и к еде даже не прикоснулся. Он вообще казался лишним в этой праздничной суете столовой — холодным, отстраненным и совершенно не голодным. После трапезы Дазай вернул их в корпус. — Набирайтесь сил, детишки, — бросил он на прощание, окинув всех скучающим взглядом. — Не чудите, будьте хорошими детьми. Едва вожатый скрылся в своей каморке, Чуя и Русукэ, не сговариваясь, переглянулись. Схватив припрятанную пачку сигарет, они молниеносно выскользнули из комнаты и, петляя между кустами, пробрались к самому забору, за хозпостройки. Там, в тени старых сосен, Чуя наконец-то чиркнул зажигалкой. Первая затяжка принесла блаженное расслабление. Сизый дым медленно поднимался вверх, тая в лучах полуденного солнца. — Ну что, как тебе второй день этого дурдома? — спросил Русукэ, стряхивая пепел на сухую траву. — Не знаю... — Чуя привалился спиной к шершавой коре дерева. — Странные ощущения. Словно под микроскопом сижу. Только сейчас он внимательно присмотрелся к другу. Русукэ был воплощением хаоса: вечно всклокоченные каштановые волосы, яркие, почти изумрудные глаза, в которых вечно плясали чертики, и потрепанные жизнью кеды, которые явно прошли не один десяток километров. В нем было столько жизни, сколько Чуя в себе сейчас не находил. Вдруг воздух вокруг словно похолодел. Накахара снова почувствовал тот самый взгляд — тяжелый, липкий, сдавливающий горло. Он резко обернулся и замер: далеко в лесной чаще, за густыми стволами деревьев, замер неподвижный темный силуэт. Лица не было видно, но Чуя кожей чувствовал — за ними наблюдают. Русукэ, заметив его остекленевший взгляд, тоже обернулся. Не сговариваясь, они синхронно затушили окурки и, почти срываясь на бег, бросились обратно в корпус. — Блять... Что это было? — прошипел Русукэ, когда они захлопнули за собой дверь комнаты. — Нас что, спалили? — Не знаю, — Чуя лихорадочно запихивал пачку в самый дальний угол сумки. — Но главный вопрос — кто это, мать его, был? — Странно, что к нам не подошли. Просто стояли и смотрели... Как маньяки какие-то. Не успели они отдышаться, как по коридору пронесся бодрый хлопок. Дазай созывал всех на улицу. Когда Чуя вышел из комнаты, он столкнулся с вожатым взглядом. Тот стоял у окна, и на его лице сияла та самая зловещая ухмылка. Он смотрел на Чую так, будто читал его мысли, как открытую книгу, смакуя каждое слово. — У нас сейчас по расписанию игры на воздухе, — пропел Дазай, обходя Чую кругом. — Кто хочет активности — марш к Кадзуки-сану за инвентарем. А те, кто не хочет... — он наклонился к самому уху Накахары, обдав его запахом чего-то горького и холодного, — просто не делайте ничего противозаконного. Вы же всё поняли, мои хорошие? В ответ на предложение вожатого ребята лишь согласно закивали, и Дазай, одарив их очередной загадочной полуулыбкой, повел группу в самое сердце лагеря. Перед ними раскинулось огромное игровое поле, поросшее невысокой, выгоревшей на солнце травой. Пыль лениво поднималась из-под ног, замирая в неподвижном воздухе. С края поля высились самодельные трибуны — ряды грубо сколоченных лавок разного размера, потемневших от дождей и времени. Почти все парни, подгоняемые азартом, тут же рванули в каптерку за инвентарем: послышались удары мяча, звонкие выкрики и топот. Но часть ребят предпочла остаться в тени. Чуя уютно устроился на одной из верхних лавок в компании Русукэ, Мизуки и Аками. Аками сегодня была в ударе. Она то и дело поправляла волосы и бросала на Русукэ такие красноречивые взгляды, что тот начинал путаться в собственных словах. Когда она перешла к откровенному флирту, подсаживаясь к нему всё ближе, Русукэ покраснел до корней волос и стал отчаянно изучать свои шнурки. Чуя, наблюдая за этой сценой, не выдержал и негромко прыснул. Его смех быстро перерос в беззвучные корчи — он закрыл лицо ладонями, а в конце и вовсе начал театрально «утирать слезы» воображаемым платочком, подмигивая совершенно растерянному другу. Часы пролетели незаметно. Золотистый свет сменился глубоким фиолетовым бархатом сумерек. Воздух стал влажным и тяжелым, а из лесной чащи на охоту вылетели первые полчища голодных комаров. Дазай, всё это время наблюдавший за ними со стороны, словно тень, наконец подал голос, собирая всех на ужин. Столовая встретила их тусклым светом и звяканьем алюминиевых ложек. Ужин выдался, мягко говоря, тоскливым: холодная, слипшаяся каша и почти прозрачный чай. Ребята ели молча, уставшие и немного притихшие. После трапезы все потянулись в корпус — пришло время вечернего собрания в гостиной. В холле было уютно. Ребята расселись кто где: на старых диванах, на ковре, на подоконниках. Мизуки, словно ища защиты от вечерней прохлады, села вплотную к Чуе, доверчиво прижавшись плечом к его боку. От нее пахло цветочным мылом и немного — хвоей. — Ну что, как вам второй день в нашем маленьком раю? — голос Дазая, стоящего в центре круга, звучал мягко, но в нем слышалась странная усмешка. В ответ раздался нестройный хор голосов: «Нормально...», «Хорошо...», «Пойдет...». — Вяло, господа, очень вяло, — Дазай поправил рукав парки. — Но у меня есть новость, которая должна встряхнуть ваши сонные души. В честь открытия смены мы с коллегами решили устроить дискотеку. Что скажете? Гостиная мгновенно преобразилась. По рядам прошел электрический разряд, послышался оживленный шепот, девчонки начали переглядываться, а парни — выпрямлять спины. — Судя по вашим лицам, идея пришлась по вкусу, — Дазай хитро прищурился. — Танцы будут завтра, ближе к вечеру. Все подробности — утром. А сейчас — у вас есть ровно тридцать минут до отбоя. Всем доброй ночи и приятных сновидений. Вожатый стремительно вышел из корпуса, скрывшись в темноте аллеи. Собрание тут же распалось. Кто-то побежал в душ, сражаясь за очередь, кто-то сразу завалился спать. Чуя и Русукэ оказались в тишине своей комнаты. — Ну что, Ромео, — Русукэ плюхнулся на кровать и заложил руки за голову, — кого на танец пригласишь? Завтра твой шанс. — Хм... — Чуя на мгновение замер, расшнуровывая кеды. Перед глазами всплыло лицо Мизуки. — Наверное, Мизуки. Она... хорошая. Спокойная. — О-о-о, — Русукэ ехидно растянул губы, — я вижу, наш грозный Чуя поплыл! Влюбился, признай! Чуя мгновенно вспыхнул. — Не неси ерунду, кретин! — он схватил подушку и с силой запустил ее в друга. — Ни в кого я не влюбился, просто она нормальный человек в этом дурдоме! — Ага, рассказывай сказки! Влюбился, точно тебе говорю! — Русукэ со смехом увернулся от снаряда. — Ой, иди ты нахуй, а! — буркнул Чуя, забирая подушку обратно. Он выключил свет и забрался под одеяло. Но сон не шел. Чуя долго ворочался, слушая мерное дыхание соседа. Перед глазами, словно кадры старой пленки, проплывали события дня: странная улыбка Дазая, его пронзительный взгляд и тот застывший, пугающий силуэт в лесу. Кто это был? И почему от этого воспоминания сердце до сих пор сбивалось с ритма?