Эхо последней смены

Лес не был похож на тот, что окружал лагерь. Он был мертвым, выкрашенным в цвета запекшейся крови и пепла. Небо над головой напоминало открытую рану, из которой сочилась густая, давящая темнота. Чуя бежал. Его легкие горели, словно он глотал битое стекло вместо воздуха. Хвойные ветки, похожие на костлявые пальцы, хлестали по лицу, оставляя саднящие полосы, но он не останавливался. Под ногами хрустели не ветки, а что-то подозрительно похожее на сухие кости. — Помоги... — донесся до него слабый, едва различимый шепот. Чуя резко затормозил, едва не вписавшись в искривленный ствол старой сосны. Его сердце пропустило удар, а затем пустилось вскачь, когда он поднял взгляд. На толстом суку, мерно покачиваясь в такт невидимому ветру, висела Мизуки. Её длинные волосы закрывали лицо, но синюшный оттенок кожи на тонкой шее и неестественный излом головы говорили сами за себя. Рядом, на соседнем дереве, замер Акира. Его вечно радостное лицо превратилось в застывшую маску ужаса, а широко открытые стеклянные глаза, казалось, все еще искали спасения. Чуть дальше, словно гирлянды в адском саду, висели остальные ребята из отряда. Последним был Русукэ. Его ноги едва касались земли, а из-под ногтей на землю капала темная, почти черная жидкость. — Нет... нет, это не может быть правдой! — закричал Чуя, пятясь назад. Его голос сорвался на хрип. — Русукэ! Мизуки! Он развернулся, чтобы бежать прочь из этого кошмара, но наткнулся на чью-то грудь. Жесткую, холодную, как гранитная плита. Чуя медленно поднял голову. Перед ним стоял Дазай. Его бинты в лунном свете казались ослепительно белыми, почти светящимися. В правой руке он сжимал длинный армейский нож, по лезвию которого лениво стекала капля крови. Дазай не выглядел удивленным или напуганным. Напротив, его губы растянулись в той самой ехидной, изломанной ухмылке, которую Чуя ненавидел каждой фиброй души. — А ты упрямый, Чуечка, — прошептал Дазай, наклоняясь к самому его уху. Холод его дыхания обжег кожу сильнее льда. — Я же говорил: посмотрим, как долго ты продержишься в своей броне. Видишь? Брони больше нет. Только ты и я в этом гнилом лесу. Дазай медленно поднял нож, приставляя острие к горлу Чуи. — Хочешь знать, что будет дальше? — его глаза вспыхнули недобрым, почти безумным блеском. — Дальше будет тишина. Чуя почувствовал, как сталь начинает врезаться в кожу, и в этот момент из его груди вырвался крик — первобытный, полный отчаяния и боли. — А-А-А-А-А! Звук собственного голоса ударил по ушам, разрывая пелену кошмара. Чуя подскочил на кровати, едва не врезавшись головой в верхний ярус. Его футболка насквозь пропиталась липким холодным потом, волосы прилипли ко лбу, а сердце выбивало такую чечетку о ребра, что казалось, они вот-вот треснут. В комнате было темно, только тусклый свет луны пробивался сквозь пыльное окно, обрисовывая контуры мебели. — Твою мать! Чуя! — с соседней койки подскочил Русукэ, испуганно хлопая глазами. Он едва не запутался в одеяле, пытаясь нащупать тапочки. — Ты чего так орешь? Я чуть заикой не остался! С другой стороны комнаты послышалось шуршание. Рен, обычно спавший как убитый, тоже сел на кровати, протирая заспанные глаза. Его лицо в полумраке выглядело бледным и встревоженным. — Накахара, ты в порядке? — голос Рена подрагивал. — Ты так кричал... как будто тебя резали. Чуя судорожно хватал ртом воздух, не в силах вымолвить ни слова. Его взгляд метался по комнате, проверяя, на месте ли ребята. Живые. Целые. Не висящие на деревьях. — Я... я просто... — он прижал ладони к лицу, пытаясь унять дрожь. — Просто сон. Хреновый сон. Русукэ подошел ближе и осторожно положил руку ему на плечо. — Хреновый — это слабо сказано, друг. Ты весь дрожишь. Может, воды принести? Или позвать... — он замялся, — Дазая-сана? У него вроде аптечка была, может, успокоительное даст? При упоминании этого имени Чую передернуло. Перед глазами снова вспыхнула ухмылка вожатого и блеск ножа. — Нет! — почти выкрикнул он, а затем тише добавил: — Никого не надо звать. Я сам. Просто дайте мне минуту. Он сел на край кровати, опустив босые ноги на холодный пол. Реальность постепенно возвращалась: запах старого дерева, сопение парней, далекий стрекот сверчков за окном. Но где-то на задворках сознания все еще звучал вкрадчивый голос Дазая: *«Дальше будет тишина»*. — Ложитесь спать, — бросил Чуя, не глядя на друзей. — Извините, что разбудил. Больше не повторится. Но сам он знал — уснуть этой ночью он уже не сможет. Потому что в темноте за дверью, в длинных коридорах лагеря, кто-то продолжал улыбаться его страху.

***

Утро в лагере не принесло долгожданного облегчения. Свет, пробивающийся сквозь немытые окна, казался слишком ярким, почти агрессивным. Он вонзался в зрачки, отзываясь тупой, пульсирующей болью в витках затылка. Чуя стоял перед треснувшим зеркалом в умывальнике, плеская в лицо ледяную воду. После вчерашнего «приступа» и странного разговора с Дазаем на плацу его тело чувствовало себя на удивление легким, словно с него сняли пудовые оковы, но в голове по-прежнему ворочался тяжелый ком недосказанности. — Эй, Накахара, ты там не утоп? — в дверях появился Русукэ, на ходу застегивая пуговицу на рубашке. — Живее, а то всю запеканку без нас сожрут. Чуя вытер лицо жестким полотенцем, которое пахло хлоркой. — Иду я, иду. Не ори под ухом, и так голова как колокол. Они вышли из жилого корпуса. Путь до столовой пролегал через длинную сосновую аллею, где вековые деревья смыкались кронами высоко над головой, создавая вечную полутень. Обычно этот путь занимал не больше пяти минут, но сегодня он казался бесконечным. Тревожность нарастала с каждым шагом. Это не было похоже на обычный страх; это было физическое ощущение чужого взгляда, который скользил по его лопаткам, задерживался на шее, почти касался кожи. Чуя резко обернулся. Никого. Только Рен, идущий чуть позади и задумчиво ковыряющий заусенец на пальце. — Ты чего дергаешься? — Рен поднял на него глаза. Его взгляд был слишком спокойным, почти изучающим. — Кажется, что кто-то следит, — вполголоса ответил Чуя, стараясь, чтобы его не услышал идущий впереди и что-то насвистывающий Русукэ. — Неужели ты не чувствуешь? Рен остановился, оглядел пустую аллею, густые кусты папоротника и замершие верхушки сосен. — Здесь никого нет, Чуя. Только птицы. И, может, белки. Ты после того сна никак не отойдешь? — Да не в сне дело! — Чуя раздраженно дернул плечом, но в этот момент его взгляд зацепился за окно на втором этаже административного корпуса. Там, в тени тяжелых штор, стояла темная фигура. На таком расстоянии было невозможно различить лица, но Чуя готов был поклясться, что видел блеск стекол очков или... бинтов. Фигура не шевелилась. Она просто наблюдала за тем, как три подростка пересекают территорию лагеря. «Дазай», — мелькнуло в голове. «Он что, вообще не спит? Или его единственная работа здесь — доводить меня до паранойи?» — Пошли быстрее, — бросил Чуя, ускоряя шаг. Голова отозвалась резким уколом боли, заставив его поморщиться. Несмотря на это, он чувствовал странный прилив сил. Его чувства обострились до предела: он слышал, как гудит шмель в траве в десяти метрах от него, ощущал слабый запах пригоревшей каши из столовой и тонкий, едва уловимый аромат каких-то медикаментов, который, казалось, преследовал его еще из спальни. — Слушай, Накахара, — Русукэ внезапно остановился у самого входа в столовую, преграждая путь. — А ты помнишь, как мы вчера вечером в карты играли? Перед тем, как ты... ну, сознание потерял. Чуя нахмурился. Воспоминания о вчерашнем вечере были рваными, как старая кинопленка. — Помню. Мы сидели на веранде. А что? — Да так... — Русукэ странно хмыкнул, обмениваясь коротким взглядом с Реном. — Просто ты тогда сказал одну вещь. Про это место. Что-то вроде того, что лес за забором — это не лес, а стены. Чуя замер, взявшись за ручку двери. — Я такое говорил? — Ага. И еще просил нас проверить, есть ли у нас пульс, — Русукэ нервно рассмеялся, толкая тяжелую дубовую дверь. — Смешно, да? Ну, пошли жрать. Запах еды, шум голосов и звон посуды ударили по ушам. Столовая была заполнена детьми, вожатые сновали между столами, и всё выглядело так буднично, так правильно, что Чуя на секунду усомнился в собственном рассудке. Но когда он садился за стол, его взгляд снова упал на окно — на этот раз уже в столовой. Отражение в стекле исказилось, и ему показалось, что за его спиной стоит вовсе не Рен, а высокая фигура в бинтах, которая медленно подносит палец к губам, призывая к тишине. Чуя моргнул. Морок исчез. Перед ним стояла тарелка с серой кашей и стакан мутного чая. — Приятного аппетита, — донесся до него чей-то голос. Он поднял голову и увидел Акиру, который сидел за соседним столом и улыбался своей безупречной, пугающе симметричной улыбкой.

***

После завтрака липкое чувство тревоги не исчезло, оно лишь трансформировалось в тупую, ноющую тяжесть где-то под ребрами. Солнце поднялось выше, заливая лагерь «Сосны» густым, почти осязаемым зноем. Воздух дрожал от стрекота цикад, и этот звук ввинчивался в виски Чуи, заставляя его морщиться при каждом резком движении. На кружок рисования он шел вместе с Мизуки. Девушка всегда была легкой на подъем, щебетала о чем-то несущественном, размахивая папкой с эскизами, но сегодня даже её жизнерадостность натыкалась на глухую стену. Чуя шел чуть позади, постоянно оглядываясь через плечо. Ему казалось, что тени в кустах жасмина движутся не в такт ветру, а за каждым стволом дерева прячется чей-то длинный, перебинтованный силуэт. — Чуя, да что с тобой такое? — Мизуки резко остановилась и развернулась к нему. Её каштановые локоны блеснули на солнце. — Ты за последние десять минут обернулся раз двадцать. У тебя на затылке глаза выросли или ты клад ищешь? Чуя вздрогнул, едва не наступив ей на кеды. — Ничего я не ищу. Просто... голова болит. И солнце бесит. Мизуки прищурилась, внимательно изучая его лицо. Она подошла ближе, так что он почувствовал тонкий аромат её шампуня — что-то яблочное, слишком домашнее для этого странного места. — Не ври мне. Ты бледный как поганка, и руки у тебя трясутся. Ты после того случая на плацу сам не свой. Тебе кто-то угрожает? Или это из-за Дазая-сана? Он на тебя так странно смотрит иногда... При упоминании Дазая Чуя невольно сжал кулаки. — Оставь это, Мизуки. Ладно? Ничего не происходит. Я просто не выспался. И не надо на меня так смотреть, я не маленький ребенок. Девушка обиженно поджала губы. Её искреннее желание помочь разбилось о его холодную колючесть. — Знаешь что, Накахара? — она сердито дернула плечом, поправляя лямку сарафана. — Я пытаюсь быть к тебе доброй, потому что мы вроде как друзья. Но если ты решил поиграть в «загадочного одинокого волка», то валяй. Только не жди, что я буду бегать за тобой с влажным полотенцем. — Я и не просил, — буркнул Чуя, отводя взгляд в сторону леса. — Ну и отлично! — выпалила она. — Тогда дойдем молча. Оставшийся путь прошел в тяжелой, удушливой тишине. Даже птицы, казалось, притихли, наблюдая за их ссорой. Мизуки демонстративно прошла в самый дальний угол, с грохотом отодвинула тяжелый табурет и уселась спиной к остальным, уткнувшись в свой альбом. Чуя, чувствуя себя последним подонком и одновременно жертвой обстоятельств, выбрал место у самого входа. Он открыл блокнот, взял угольный карандаш, но рука не слушалась. Вместо привычных четких линий выходили какие-то рваные, агрессивные штрихи. *«Почему она злится? Я просто не хочу впутывать её в это дерьмо»,* — думал он, краем глаза наблюдая за затылком Мизуки. Она рисовала быстро, нервно, то и дело стирая написанное так сильно, что бумага жалобно поскрипывала. Мизуки в дальнем углу даже не обернулась. Она демонстративно надела наушники, полностью отгородившись от мира. Чуя вздохнул, пытаясь сосредоточиться на натюрморте из пыльных кувшинов в центре комнаты, но краем уха всё равно улавливал каждый шорох снаружи. Ему казалось, что за стеклом, в густой зелени леса, кто-то стоит. Кто-то, кто не рисует, а только наблюдает. — Ты сегодня злой, — шепнул знакомый парень с его же отряда, склонившись к его уху. — Видел бы ты свое лицо. Дазай-сан сказал, что творчество должно освобождать, а ты выглядишь так, будто сам себя в клетку запер. — Да пошел он, твой Дазай-сан, — прошипел Чуя, втыкая карандаш в бумагу. Грифель с сухим треском сломался. Обиженное молчание Мизуки давило на него сильнее, чем головная боль. Он хотел подойти, извиниться, сказать, что просто напуган до чертиков, но слова застревали в горле. В этом лагере правда казалась чем-то опасным, чем-то, что может убить.

***

Голос Дазая с оповещением о конце занятий раздался по комнате. Чуя первым вскочил со своего места, едва не опрокинув табурет, и, не оглядываясь на Мизуки, которая медленно и подчеркнуто аккуратно складывала свои карандаши в пенал, выскочил на улицу. Ему нужно было смыть с себя этот день. Смыть запах графита, ощущение чужих взглядов и липкую обиду Мизуки, которая, казалось, заполнила всё пространство между ними. В уборной жилого корпуса было сыро и прохладно. Чуя до упора выкрутил кран, и из старых труб с натужным воем хлынула ледяная вода. Он подставил под струю ладони, а затем начал остервенело плескать воду в лицо, пока кожа не онемела от холода. — Приди в себя, придурок, — прошептал он своему отражению. С капель на ресницах мир казался размытым и зыбким. — Это просто лагерь. Просто дурацкое лето. Он задержал взгляд на зеркале чуть дольше, чем следовало. Ему на мгновение почудилось, что за его плечом, в тени дверного проема, мелькнула белая полоска бинта. Чуя резко обернулся, тяжело дыша, но за спиной была лишь кафельная стена с отбитым краем. Когда он вернулся к отряду, атмосфера на улице разительно изменилась. Тишина леса была разорвана азартными криками и глухими ударами мяча. Между двумя высокими соснами ребята уже успели натянуть потрепанную волейбольную сетку. Жара начала спадать, и в вечернем воздухе, пронизанном золотыми лучами заходящего солнца, кружилась пыль, выбитая десятками ног. — Накахара! — Русукэ, раскрасневшийся и потный, замахал ему рукой. — Давай к нам! У нас недобор, а эти обормоты из второго отряда нас всухую делают! Чуя помедлил. Он увидел Мизуки — она стояла по другую сторону сетки, в команде противников. Она коротко взглянула на него, но тут же отвернулась, принимая боевую стойку. Её лицо было сосредоточенным и холодным. — Эй, Чуя, ты с нами или как? — Рен подошел ближе, подбрасывая мяч на ладони. — Говорят, ты в школе неплохо играл. Покажи им, что наш отряд — это не только нытики и книголюбы. Чуя почувствовал, как внутри него просыпается спортивная злость — единственное чувство, которое всегда помогало ему заглушить страх. Физическая нагрузка — вот что ему было нужно. — Ладно, — Чуя стянул с себя лишнюю кофту, оставаясь в одной майке, и перепрыгнул через невысокое ограждение площадки. — Кого нужно разнести? — Вот это настрой! — хохотнул Русукэ. — Становись в заднюю линию. Игра закипела с новой силой. Чуя двигался резко, почти инстинктивно. Прыжок, удар, перекат. Сетка пружинила, мяч с гулким хлопком впечатывался в ладони, обжигая кожу. На какое-то время всё остальное перестало существовать: и странный Дазай, и подозрительные сны, и шепот леса. Был только мяч и ритм игры. — Мой! — крикнула Мизуки, мастерски принимая сложную подачу Чуи. Она подбросила мяч высоко вверх, давая пас своему нападающему. — Не пропусти! — рявкнул Чуя, выпрыгивая у сетки для блока. Его пальцы коснулись мяча одновременно с руками игрока противника. Секундное противостояние в воздухе — и мяч с треском рухнул на сторону «второго отряда». — Есть! — Русукэ подскочил к Чуе и хлопнул его по плечу. — Красава! Видел, как она на тебя посмотрела? Ты её почти припечатал! Чуя вытер пот со лба, тяжело дыша. Он посмотрел на Мизуки через ячейки сетки. Та стояла, тяжело вздымая грудь, и в её глазах на мгновение мелькнуло что-то похожее на прежнее тепло, смешанное с азартом. Но она тут же взяла себя в руки и снова отвернулась. — Играем дальше! — крикнула она, подбирая мяч. — Счёт еще не в вашу пользу! Чуя усмехнулся. Впервые за весь день он почувствовал, что почва под ногами стала твердой. Но где-то на периферии зрения, там, где заканчивалась освещенная площадка и начиналась черная стена леса, ему всё еще казалось, что кто-то стоит и внимательно ведет счет их маленькой войны.

***

Игра была в самом разгаре. Азарт пульсировал в жилах Чуи, вытесняя липкие страхи утренних часов. Он только что отбил сложный мяч, чувствуя приятное жжение в предплечьях, и уже готовился к новой подаче, как вдруг мир вокруг него предательски качнулся. Золотистый свет заката мгновенно потускнел, словно кто-то выкрутил яркость на старом телевизоре. Гул голосов ребят — смех Русукэ, выкрики Рена, звонкий голос Мизуки — внезапно превратился в невнятный, искаженный шум, похожий на гул воды в ушах. Чуя моргнул, пытаясь сфокусировать взгляд, и его сердце пропустило удар. Там, на самой кромке леса, где густые тени сосен сплетались в непроглядную чащу, стоял человек. Он был неестественно высоким и пугающе худым, его силуэт казался вырезанным из самой ночной тьмы. Но самым страшным был не его рост. В опущенной руке незнакомца тускло, почти издевательски, блеснуло лезвие длинного ножа. Человек не шевелился, он просто смотрел прямо на Чую, и даже с такого расстояния Накахара чувствовал его ехидную, торжествующую ухмылку, застывшую на бледном лице. — Эй... — выдохнул Чуя, но звук застрял в пересохшем горле. Земля ушла из-под ног. Шатаясь, словно пьяный, он инстинктивно двинулся прочь от сетки, в сторону старой деревянной лавки. Каждый шаг давался с трудом, перед глазами плыли черные пятна, а фигура с ножом, казалось, медленно растворялась в сумерках, оставляя после себя лишь ощущение ледяного холода. — Накахара? Ты чего, перегрелся? — донесся до него чей-то далекий голос. Чуя не ответил. Он почти рухнул на скамью, вцепившись пальцами в шершавое дерево. Голова раскалывалась. В ту же секунду рядом возникла фигура. Дазай. Он появился так стремительно, словно соткался из самого воздуха. Его длинные пальцы, прохладные и уверенные, легли на плечо Чуи, удерживая его от падения. — Ну надо же, наш маленький герой решил устроить драму прямо посреди матча? — голос Дазая звучал как обычно — с легкой насмешкой, но в нем проскальзывала странная, несвойственная ему внимательность. — Дыши глубже, Чуя. Смотри на меня, а не в лесную чащу. Там нет ничего, кроме комаров и старых веток... верно? Дазай протянул ему открытую бутылку воды. Чуя жадно схватил её, чувствуя, как ледяная влага обжигает горло, возвращая его в реальность. Неподалеку стояла Мизуки. Она сжимала волейбольный мяч так сильно, что костяшки её пальцев побелели. Её взгляд, полный нескрываемой злости и обиды, был прикован к Дазаю, который так заботливо склонился над Чуей. Она видела, как этот странный вожатый, которого она опасалась, сейчас занимает всё пространство вокруг её друга, оттесняя всех остальных на задний план. Она хотела подойти, хотела оттолкнуть Дазая и сама помочь Чуе, но какая-то невидимая стена, исходящая от этой парочки, не давала ей сделать и шагу. — Отойди от него, Дазай-сан... — едва слышно прошептала она, но её слова потонули в шуме продолжающейся игры. Спустя пару минут туман в голове Чуи начал рассеиваться. Дрожь в руках утихла, а зловещий силуэт в лесу казался теперь лишь игрой воображения, порожденной усталостью и стрессом. — Тебе лучше? — тихо спросил Дазай. Он не убирал руку с плеча Чуи, и, к своему огромному удивлению, Накахара поймал себя на мысли, что не хочет, чтобы тот уходил. Рядом с Дазаем было... тепло. Несмотря на его странные шутки, бинты и пугающую проницательность, от него исходила аура абсолютного спокойствия и странной, почти мистической защищенности. В этом безумном лагере, где в тенях прячутся люди с ножами, именно этот невыносимый человек казался единственным островком безопасности. — Да... — выдохнул Чуя, закрывая глаза и подставляя лицо прохладному вечернему ветру. — Почти. Спасибо. — Не за что, рыжик, — Дазай усмехнулся, и на этот раз в его улыбке не было яда. — Просто постарайся не умирать до ужина. Чуя слабо улыбнулся в ответ, чувствуя, как комфортное тепло, исходящее от соседа по лавке, окончательно вытесняет страх. Но вопрос о том, кто стоял в лесу, всё еще тлел в глубине его сознания холодным угольком.

***

Шумная толпа подростков, сытых и разморенных после ужина, потянулась из столовой обратно к жилым корпусам. В воздухе витал густой аромат сосновой смолы и остывающей земли. Чуя шел чуть позади всех, всё еще чувствуя странную легкость в ногах после того инцидента на площадке. У самого входа в лагерный городок, там, где старые фонари только начинали неуверенно мигать, высокая фигура отделилась от тени массивных ворот. — Накахара, задержись на секунду, — голос Дазая прозвучал мягко, но в нем была властность, которая заставила Чую замереть на месте. Остальные ребята, переговариваясь и толкая друг друга, прошли мимо. Мизуки обернулась, её глаза блеснули в полумраке тревогой, но она не решилась остановиться, подталкиваемая идущим сзади Русукэ. Когда они остались вдвоем под приглушенным светом фонаря, Дазай сделал шаг ближе. Его лицо, обычно скрытое за маской иронии, сейчас казалось непривычно серьезным. — Как ты себя чувствуешь? — спросил он, внимательно вглядываясь в лицо Чуи. — Голова не кружится? После того, как ты едва не сполз с лавки, я начал всерьез опасаться за целостность твоей рыжей макушки. Чуя неловко качнул головой, стараясь не смотреть Дазаю прямо в глаза — те казались слишком глубокими, словно затягивали в омут. — Всё... относительно хорошо, — буркнул он, поправляя воротник футболки. — Просто переутомился. Жара, игра, всё сразу. Не стоит так из-за этого дергаться. Дазай усмехнулся, но в этой усмешке не было привычного холода. Он медленно поднял руку и положил её на плечо Чуи. Ладонь была тяжелой и удивительно теплой. Его длинные пальцы словно невзначай скользнули выше, к самому краю роста волос, едва заметно коснувшись чувствительной кожи на шее. Это прикосновение было коротким, почти невесомым, но по телу Чуи прошел электрический разряд. — Пожалуйста, — Дазай понизил голос до шепота, наклоняясь к самому уху Накахары, — не делай так больше. Ты меня по-настоящему напугал тогда. Моё сердце — если оно у меня вообще есть — чуть не выпрыгнуло из груди, когда я увидел, как ты бледнеешь. Чуя почувствовал, как жар приливает к щекам, и на этот раз это был не солнечный удар. Он смущенно кивнул, глядя на свои ботинки, и тихо ответил: — Ладно. Я буду осторожнее... Дазай. — Вот и славно, — Дазай убрал руку, и Чуя внезапно почувствовал себя так, словно его лишили щита. — Иди отдыхай. Нам еще нужно пережить завтрашний день. Они разошлись в разные стороны: Дазай направился к вожатскому корпусу, растворяясь в сумерках своей неспешной, вальяжной походкой, а Чуя побрел к себе, чувствуя странное смятение в груди. Он не заметил, что за углом ближайшего домика, скрытая густой тенью кустов сирени, стояла Мизуки. Она видела всё: и этот интимный жест, и то, как Дазай касался шеи Чуи, и то, как её друг, всегда такой ершистый и дерзкий, сейчас послушно кивал этому странному человеку. В её душе холодным комом росло дурное предчувствие. Слишком много внимания. Слишком много тепла там, где должен быть лишь профессиональный интерес вожатого. «Что ты задумал, Дазай?» — пронеслось в её голове, и она сжала кулаки так, что ногти впились в ладони.

***

Вернувшись в корпус, Чуя рухнул на кровать, даже не снимая кед. Потолок старого деревянного здания, казалось, медленно опускался, сдавливая грудную клетку. В голове был настоящий хаос: перед глазами то всплывал жуткий силуэт с ножом у кромки леса, то ощущалось обжигающее прикосновение пальцев Дазая к шее. «Что со мной не так?» — злился он на самого себя, чувствуя, как лицо снова начинает гореть. — «Это просто лагерь. Просто дурацкий вожатый. Просто... переутомление». Но мысли роились, как потревоженные осы. Не выдержав этого внутреннего гула, Чуя резко сел, схватил полотенце и пакет с мыльными принадлежностями. Душ казался единственным спасением — горячая вода должна была смыть и липкий страх, и это странное, пугающее волнение. В душевой было пусто и гулко. Одинокая лампочка под потолком едва светила, окутывая углы желтоватым, болезненным светом. Чуя зашел в кабинку и до упора выкрутил кран. Струи почти кипящей воды ударили по плечам, заставляя кожу мгновенно покраснеть. Он стоял, зажмурившись, позволяя пару наполнить легкие. Шум воды заглушал все остальные звуки, создавая иллюзию абсолютной изоляции от мира. Чуя долго и остервенело тер шею мочалкой — именно то место, которого коснулся Дазай, — словно пытаясь стереть само воспоминание о его прикосновении. — Соберись, Накахара, — прошептал он сам себе, выключая воду. — Ты просто перегрелся на солнце. Он вышел из кабинки, обмотав полотенце вокруг бёдер. Воздух в помещении стал плотным от пара. Чуя подошел к ряду раковин, чтобы умыться холодной водой, но стоило ему поднять взгляд на запотевшее зеркало, как сердце рухнуло куда-то в район желудка. У соседней раковины, всего в паре метров от него, стояла Мизуки. — Мизуки? — сорвалось с его губ. — Ты что здесь забыла? Это мужской корпус... Она не ответила. Девушка стояла к нему полубоком, низко опустив голову. Но что-то в её позе было глубоко неправильным, изломанным. Когда она медленно повернула лицо к нему, Чуя невольно отпрянул, больно ударившись локтем о кафельную стену. Это была она, и в то же время — не она. Лицо Мизуки казалось мертвенно-бледным, осунувшимся, с глубокими темными тенями под глазами, которые налились болезненной краснотой. Но самым страшным был нож в её руке — длинное, холодное лезвие, точь-в-точь как у того существа в лесу. Она сжимала его так сильно, что костяшки пальцев превратились в белые пятна. На её губах расплылась медленная, ломаная улыбка, совершенно не вяжущаяся с её обычным добрым образом. В этой улыбке не было тепла — только безумие и какая-то древняя, ледяная ярость. — Ты ведь не веришь ему, Чуя? — прохрипела она голосом, похожим на шорох сухой листвы. Чуя зажмурился на секунду, тряхнул головой, пытаясь сбросить наваждение. — Уходи... исчезни! — крикнул он, чувствуя, как по спине ползет холодный пот. Когда он снова открыл глаза, перед раковиной никого не было. Только капля воды лениво сорвалась с крана и с гулким звуком разбилась о фаянс. Тишина в душевой стала оглушительной. — Проклятье... — Чуя вцепился пальцами в край раковины, тяжело дыша. Его начало трясти — не от холода, а от нарастающего раздражения и глухого беспокойства. Это уже не было похоже на простой солнечный удар. Лагерь словно начинал играть с его разумом, подсовывая образы самых близких людей в кошмарном обличье. «Если я схожу с ума, то почему это выглядит так реально?» — подумал он, глядя на свое отражение, в котором теперь отражался только он сам — напуганный и окончательно запутавшийся подросток.

***

Чуя ворвался в комнату, едва не выломав дверь. Сердце всё еще колотилось о рёбра, как пойманная птица, а перед глазами стоял жуткий образ безумной Мизуки с ножом. Ему нужно было перебить этот вкус страха чем-то резким, осязаемым. Он схватил со стола помятую пачку сигарет, зажигалку и, не набрасывая куртку, выскочил на улицу. Место для курения, которое они облюбовали с Русукэ, находилось за старым заброшенным складом, у самой границы с лесом. Там пахло сырой древесиной, прелой травой и свободой. Чуя чиркнул зажигалкой. Огонек на мгновение выхватил из темноты его бледное лицо и подрагивающие пальцы. Он сделал глубокую затяжку, наполняя легкие горьким дымом, и прислонился спиной к шершавой стене склада. Тишина ночного лагеря казалась неестественной, почти вакуумной. На середине сигареты по загривку пробежал холодок. Чуя резко обернулся, готовый увидеть кого угодно — от монстра до директора, — но из тени медленно выступил Дазай. Он стоял, прислонившись к дереву, и на его губах играла та самая нечитаемая, лисья ухмылка. Свет луны отражался в его глазах, делая их похожими на два темных зеркала. — Молодой человек, — вкрадчиво произнес Дазай, подходя ближе. Его голос в ночной тишине звучал объемно, обволакивающе. — Сигаретки не найдется для бедного вожатого, измученного проверками и вашими капризами? Чуя фыркнул, стараясь скрыть, как сильно вздрогнул. — Вы же вроде как должны подавать пример, Дазай-сан. Здоровый образ жизни и всё такое. — О, мой пример слишком опасен для подражания, — Дазай протянул руку, и Чуя, помедлив, достал из пачки вторую сигарету. Несколько минут они стояли в тишине. Только два оранжевых огонька мерцали в темноте, а дым тонкими лентами уходил в черное небо. В голове Чуи всплыли слова, которые когда-то сказал ему Рен — странные, неуместные для обычного разговора, но сейчас они казались единственно важными. — Послушайте, — Чуя посмотрел на Дазая сквозь пелену дыма. — Как вы считаете... реальность вообще существует? Или всё, что мы видим — просто сбой в программе? Дазай медленно выпустил струю дыма, глядя на звезды. — Твой друг Рен забивает тебе голову интересными вещами, Накахара. Что такое реальность? Это лишь набор электрических сигналов, которые наш мозг интерпретирует как «твёрдое», «холодное» или «страшное». Если завтра твои нейроны решат, что небо зеленое, а я — всего лишь плод твоего воображения, сможешь ли ты доказать обратное? — Но ведь есть факты! — возразил Чуя, чувствуя, как его затягивает в этот спор. — Есть боль, есть чувства, есть... другие люди! — Другие люди? — Дазай усмехнулся и сделал шаг к нему, вторгаясь в личное пространство. — Ты уверен, что они существуют вне твоего сознания? Может быть, этот лагерь, этот лес и даже я — лишь декорации к твоему личному спектаклю. И как только ты закроешь глаза навсегда, всё это исчезнет. Наступила тяжелая, вязкая тишина. Чуя чувствовал, как реальность вокруг действительно начинает истончаться. Но в этот момент он ощутил нечто совершенно осязаемое. Рука Дазая, теплая и уверенная, легла на его талию. Это было невесомое прикосновение, почти случайное, но от него по телу Чуи разлилось странное спокойствие, смешанное с трепетом. Он не отстранился. Напротив, в этот момент физическая близость Дазая казалась единственным якорем в мире, который рушился. Дазай наклонился, и Чуя почувствовал его дыхание на своей щеке. Мягкий, почти мимолетный поцелуй коснулся его кожи, заставив сердце Чуи на мгновение замереть. — Да, Чуя, — прошептал Дазай прямо ему в ухо, и его голос был полон странной, пугающей нежности. — Возможно, мы и есть иллюзия. Сон, который видит кто-то другой. Но это никто не может доказать. А пока... этот сон кажется мне чертовски приятным.