Заткнись сейчас

***

Холодный зимний воздух пробирал до костей, цепляясь за обнаженную кожу шеи ледяными лапами. Конечно, когда ты идешь нараспашку, да еще и без шарфа в минус десять, где же тут не будет задувать. Но Лёша шёл уверенно, на чистой, горькой злости, что жгла изнутри куда сильнее декабрьского мороза. А что самое главное — двигался целенаправленно и почти не поскальзываясь на своих абсолютно не предназначенных для такой погоды найках, уже давно потерявших девственную чистоту. Его тёмно-синяя пуховая куртка Stone Island была расстёгнута, под ней мелькал серый худи, — дерзкий вызов стихии. Вторая подряд сигарета дотлевала в онемевших пальцах. Сорвался. Снова. Давно уже не курил ничего тяжелее ашки, но сегодняшний день вывернул его наизнанку и вытряхнул всё, даже то, что, казалось, намертво приросло к рёбрам. Сначала были съёмки для канала Ильюхи, потом поездка за новенькой клавиатурой, а затем эта идея с новогодним кукингом. И он, как последний идиот, согласился. Согласился, потому что в глубине души надеялся, что это хоть как-то вернёт тот самый старый вайб, тот уют, который теперь казался музейным экспонатом. Но главный экспонат, тот, что заставлял сердце биться чаще, — Александр Парадеев — внезапно материализовался из ничего, как всегда, легко и бесцеремонно. И вот теперь Лёша стоял у алкомаркета, и каждая затяжка была попыткой выжечь из легких память о сегодняшнем вечере. О том, как всё было почти хорошо.

***

Идея о возобновлении традиции новогоднего кукинга на твиче зрела уже давно. Больше всех агитировал Гориллыч, его богатырская фигура буквально вибрировала от энтузиазма. Остальные — Илья, Влад — отнеслись с привычной снисходительной ухмылкой, но в принципе были не против. Все, кроме Лехи. Для него сама идея казалась издевательством над памятью о прошлом, над тем, что они когда-то называли «полным составом». Над самим званием «Хазяевов». — Да вся эта новогодняя возня никому нахуй не интересна, — перед запуском стрима Кореш предпринял последнюю, отчаянную попытку саботировать эту пытку. Он стоял, засунув руки в карманы чёрного бомбера Alpha Industries, его тёмно-карие глаза, обычно такие насмешливые, сейчас были серьёзны и мрачны. — Я сразу говорю — делать я нихуя не собираюсь. Хотите видеть моё недовольное ебало — вперёд. Ради хайпа потерпим. — Ой, Лех, да завали ты уже, — не выдержал Данила, проводя рукой по своим коротко стриженным вискам. Его понять можно было. Слушать это нытьё, это ворчание под нос на протяжении последнего часа было тем ещё испытанием. Но все парни прекрасно знали нрав Кореша — его ершистость и колючесть были лишь панцирем, под которым скрывалась ранимая, преданная до безумия натура. Поэтому они терпеливо ждали, пока тот выдохнет яд и, как всегда, в итоге согласится. — Не хочешь готовить — не надо. Просто рядом постоишь, за компанию, — Гориллыч похлопал его по плечу своей тяжелой, сильной ладонью, и это прикосновение, такое братское и простое, на мгновение обезоружило Лёшу. Илья и Влад ушли уже вперёд, погружённые в обсуждение какой-то новой идеи для ролика. Леша проводил их тяжёлым, усталым взглядом и повернулся к Даниле. В его глазах не осталось и тени шутки. — Какую компанию? — тихо, но очень чётко проговорил шатен. Голос его звучал глухо, будто из пустоты. — Моя компания осталась в 22-м. И ты сам прекрасно это понимаешь, — он ткнул указательным пальцем Даниле прямо в грудь, несильно, но с такой концентрацией боли, что Гориллыч невольно отступил на полшага. — Я сделаю это, но только ради тебя, брат. Только. — Спасибо, Лех, — грустно, по-настоящему грустно улыбнулся Данила. В его глазах мелькнуло понимание и сочувствие. — Да и не всё так плохо, как ты говоришь. Наша компания будет почти в полном составе. — Полном? — проходя автоматические двери ТЦ, усмехнулся Леша, горько скривив губы. — Трое мушкетёров, бля. Или оленей? Новый год же у нас. Не хватает только одного рога. — Ну почему трёх… — не успел договорить Данила, как сзади Лёху кто-то резко, с силой потянул за капюшон худи. Рывок был таким неожиданным, что Лёша едва устоял на ногах, потеряв равновесие и врезаясь спиной в высокую, крепкую фигуру позади себя. Запах — свежий, с оттенком дорогого парфюма, морозной свежести и чего-то неуловимо своего — ударил в нос раньше, чем пришло понимание. — Какого хуя?! — вырвалось у Лёши, пока он пытался отцепить капюшон от цепких пальцев. — И тебе привет, — знакомый, низкий, с той самой лёгкой, уникальной картавинкой голос прорезал шум толпы. Ну конечно. — Соскучились по мне? «Соскучились» было мягко сказано. Александр Парадеевич на целую неделю в очередной раз смотал в Штаты. Его уже не ждали в этом году, он извинялся в общем чате, ссылался на нелётную погоду и новогодний ажиотаж в аэропортах. Все смирились. Работа есть работа. А для Саши такие внезапные одиночные вояжи всегда были способом перезагрузиться, сбежать от давления, набраться новых впечатлений. Лёша это понимал умом. Но сердце — это глухое, ноющее предательское пятно в груди — каждый раз сжималось от обиды и непрошеной, дурацкой тревоги. — Ещё чего, — пробурчал Кореш, наконец высвободив капюшон и резко разворачиваясь. — Я надеялся, ты с концами туда уже смотал, — съязвил он, поднимая взгляд. И вот он, Александр Парадеев, во всей своей небрежной, сводящей с ума красоте. Он был выше Лёши на полголовы. Его светлые, почти белёсые волосы, чуть отросшие после последней стрижки, были скрыты под белой вязаной шапкой и капюшоном чёрного худи Balenciaga, накинутого поверх тонкой, но тёплой чёрной куртки. Широкие, винтажные джинсы и потрёпанные конверсы довершали образ. Но всё это меркло перед его лицом. Чёткие, будто высеченные скульптором скулы, прямой нос, и глаза — яркие, пронзительно-зелёные, как светлячки в тёмном лесу, способные излучать то бездонную теплоту, то холодную, отстранённую насмешку. Сейчас в этих глазах, когда он услышал колкость Лёши, мелькнула быстрая, как вспышка, эмоция — что-то между уколом боли и разочарованием. Но почти мгновенно она сменилась привычной, добродушной, немного ленивой улыбкой, обнажившей ровные зубы. Саша почти сразу отвёл взгляд в сторону, будто намеренно избегая встречи с этими сверлящими тёмными карими глазами, которые он когда-то читал как открытую книгу, а теперь видел лишь глухую стену. «Типичный Парадеевич», — пронеслось в голове у Лёши с горькой усмешкой. «Чертовски красив в самом простом и банальном наряде. Аж бесит», — Леха невольно закатил глаза, стараясь подавить подступающую к горлу слабость. Он снова здесь. Близко. И снова недосягаемо далеко. — Ну что, какие планы? — обратился уже к Гориллычу Александр, легко переведя тему, будто и не было этой едкой встречи. — О, вам понравится, — посылая Лёхе свой фирменный, полный тайного смысла взгляд, доверительно проговорил Данила. Готовка, как оказалось впоследствии, была ещё полбеды. Ведь готовить они должны были в костюмах эльфов. Ребята, на удивление, и это почти сразу поддержали с хохотом. Один лишь Лёха наотрез отказался переодеваться в этот «пидорский наряд». Но у Гориллыча и на этот каприз Лёхи нашёлся компромисс. Поэтому Алексей щеголял по кухне в наряде Деда Мороза, напевая под нос мотивы праздничных песен и поедая параллельно с этим мандарины. Слово он своё сдержал. А именно, то, что ничего полезного он делать не будет. Но друзья были и за это благодарны парню, ведь Лешу действительно было страшно подпускать к чему-либо колюще-режущему, а уж тем более — горячему. Стрим на удивление проходил спокойно и в дружеской атмосфере. Ребята шутили, распределяясь, кто что будет готовить. Потом они долго бродили по ТЦ, выбирая продукты. Леша в очередной раз язвительно пошутил про замену Фрамы в составе на Раговского, а Саша в это время делился впечатлениями от Флориды. Леха, конечно, делал вид, что ему смертельно скучно и неинтересно, уткнувшись в телефон, но каждый раз, когда картавый голос Саши становился чуть оживлённее, описывая океан или встречу со старым знакомым, Лёша невольно прислушивался, ловя каждую интонацию, мысленно рисуя картины, где его нет. Ему было одновременно мучительно и сладко слушать этот голос, который уже глубоко и надолго засел где-то на подкорке. Всё было почти ничего. Леша даже на время проникся азартом Гориллыча и усерднее принялся чистить мандарины, чувствуя на себе чей-то взгляд. Он поднял глаза и встретился с Сашей, который стоял у своей столешницы, сосредоточенно пытаясь собрать бургер. Зелёные глаза смотрели на него задумчиво, почти нежно. Лёша быстро опустил взгляд, чувствуя, как по щекам разливается жар. «Прекрати», — приказал он себе. И Лёха развернулся на сто восемьдесят, делая вид, что его заинтересовала раковина, которая, по его словам, была: «Ебать, как похожа на твою, Ильюх!». Позже, проходя среди кухонных тумб, он снова невольно задержался рядом с Парадеевым. Тот, кажется, уже полностью погрузился в своё творение. Заметив краем глаза заинтересованный вид Алексея, Саша ловко ухмыльнулся уголком губ и протянул ему нож, рукояткой вперёд. Лёша недоумённо окинул взглядом протянутое «орудие убийства» томатов. — Поможешь? — тихо спросил Парадеев, и в его голосе прозвучала та самая, опасная, сближающая интимность, которая заставляла Лёшу терять почву под ногами. — Хочу приготовить Биг Тейсти. Чёртов манипулятор. Знает ведь о его слабости. Помнит, как они раньше, после ночных стримов, заказывали эту нелепую, жирную, безумно вкусную радость и делили один на двоих, споря из-за последнего кусочка сыра. У Лёхи всё внутри сжалось, а в висках застучало. Он медленно принял нож. Их пальцы соприкоснулись на долю секунды — кожа Саши была прохладной от помидоров, но это мимолётное прикосновение обожгло Лёшу, будто раскалённым железом. Он едва не выронил нож, чувствуя, как по спине пробежали мурашки. Затем, сделав над собой невероятное усилие, он шагнул вперёд, вставая так близко к Саше, что их плечи почти соприкасались. Боковым зрением он видел каждый ресничный луч на его профиле, каждое движение мышц челюсти. — Только без лука, — хмыкнул Лёша, пытаясь вложить в голос хоть каплю привычного сарказма, но получилось лишь сдавленно и глухо. — Конечно, — улыбнулся Саша, и в его улыбке была такая безоружная, тёплая благодарность, что Лёше захотелось развернуться и уйти. Но ноги не слушались. Он замер в этой опасной близости, в пространстве, где пахло свежими овощами, специями и чистым, знакомым ароматом Сашиного парфюма. Где прошлое витало между ними почти осязаемым призраком, а настоящее было натянуто, как струна, готовая лопнуть от любого неверного движения. Арендованная кухня была залита мягким светом гирлянд, которые развесил Гориллыч. Лёша, облачённый в нелепый, но тёплый костюм Деда Мороза с искусственной бородой, съезжавшей набок, чувствовал себя сейчас защищённым этим маскарадом. Пока он пытался ровными колечками дорезать несчастные помидоры, его взгляд, будто намагниченный, скользил к Саше. Тот выглядел непринуждённо и чертовски привлекательно, и это бесило Лёшу ещё больше. Почему он всегда так выглядит? Почему даже его внимательное лицо, когда он жарит котлеты для бургеров, до сих пор вызывает в груди Лёши глухую, ноющую боль? Лёша наблюдал, как ловкие пальцы Саши управляются с ингредиентами, как он слегка прикусывает нижнюю губу, сосредотачиваясь. Это была знакомая до мелочей картина. Пять лет. Пять лет Лёша носил в себе это чувство, как занозу под ногтем, которая сначала просто мешала, а потом начала гноиться. Он научился мастерски отводить глаза, сдерживать порыв коснуться, превращать нежность в колкость. Он построил стену, кирпичик за кирпичиком, и теперь сам же мучился в этой крепости одиночества. А Саша… Саша, казалось, всё так же стоял по ту сторону, иногда с недоумением поглядывая на выросшую преграду, иногда пытаясь достучаться. Но Лёша был неумолим. Это было безопаснее. Так не было шанса разрушить всё. Разрушить остатки от их некогда близкой дружбы. В какой-то момент они начали работать почти синхронно. Лёша подавал помидоры и салат, а Саша тем временем аккуратно собирал бургер. Их локти иногда соприкасались, плечи находились в сантиметре друг от друга. Воздух между ними стал густым, наэлектризованным и невысказанным. Лёша чувствовал каждое движение Саши, каждое его микродыхание. Ему хотелось отодвинуться, но ноги будто приросли к полу. Хотелось обернуться и… Нет. Нельзя. Это ловушка. И в этот момент ловушка захлопнулась. — Ребята, Кореш и Парадеевич снова вместе! — жизнерадостный голос Ильи прозвучал, как сирена воздушной тревоги. Среди иголок, стоящей на столешнице ветви ели, сверкнул объектив камеры. Лёху будто окатили ледяной водой. Всё внутреннее тепло, вся хрупкая, едва наметившаяся близость мгновенно испарились, оставив лишь холодный ужас и ярость. Он осуждающе, почти враждебно бросил взгляд на Илью, затем на красный огонёк камеры. Отходить сейчас — значит, подлить масла в огонь, создать ещё больший контент для обсуждения. Он замер, чувствуя, как по лицу растекается фальшивая, натянутая улыбка. Добил, как всегда, Гориллыч, появившись в кадре с довольной физиономией в эльфийском колпаке. — Да, у нас тут уже было возвращение Парадеевича из 2021, — Данила театрально указал на стрижку Саши, ту самую, более короткую, как было раньше. — Осталось только теперь тебе, Лёх, вернуть прядь розовую. Финиш. Прямое попадание. Слова повисли в воздухе, словно ядовитый газ. «Розовая прядь». Символ самого яркого, самого болезненного и самого глупого периода в его жизни. Периода падения, потерь и отчаянных попыток собрать себя по кусочкам, окрашивая боль в неоновые цвета. Шутка? Да. Для них — просто ностальгический прикол. Для него — публичное вскрытие незажившей раны перед десятками тысяч глаз. В горле встал ком. Весь мир сузился до красной точки на камере. Он чувствовал, как дрожат его руки, спрятанные в широких рукавах костюма. «Отшутись. Сделай вид. Будь нормальным», — билась в панике мысль. Лёха силой воли заставил уголки губ поползти вверх. — Может, ещё и пиджак белый вернуть? — выдавил он, и голос прозвучал неестественно громко и плоско. Но его взгляд, полный немой агонии, встретился на долю секунды с взглядом Саши. И в зелёных глазах Парадеева что-то мгновенно изменилось. Исчезла лёгкая улыбка, появилась мгновенная, острая тревога. Он увидел. Он понял. Возможно, не всю глубину, но боль — узнал точно. И прежде чем кто-то успел что-то добавить, Саша чиркнул лопаткой по сковороде, с которой уже шёл лёгкий дымок. — Ой, всё, я спалил сыр! — он нарочито громко и с комичным ужасом в голосе отпрыгнул от плиты, заслоняя собой Лёшу и отводя объектив камеры на себя. — Гориллыч, это всё из-за твоих дурацких эльфийских заговоров на кухне! Смех и шутки переключились на него. Кризис был мгновенно устранён. Лёша, всё ещё дрожа внутри, медленно выдохнул. Он смотрел на спину Саши, на его уверенные движения, на то, как он легко и непринуждённо взял удар на себя, прикрыв его. И от этого в груди стало ещё больней и тяжелее. Потому что это было доказательством. Доказательством той самой ненужной, невыносимой заботы, которая делала стену вокруг его сердца ещё более хрупкой и бесполезной.

***

Теперь, стоя на пустынной улице, Лёша затушил окурок о подошву кроссовка. «Nike Air Force 1». Белые. Когда-то Саша сказал, что они ему идут. Он больше их не носил. До сегодняшнего дня. Идиот. Снова позволил себе эту слабость. И снова обжёгся. Мороз усиливался, но внутри становилось ещё холоднее. Он потянулся за третьей сигаретой, глядя на жёлтый свет алкомаркета. Нужно было заглушить это. Заглушить голос, взгляд, эту чёртову заботу. Заглушить пять лет молчания и одну вечность невысказанной любви, которая теперь горела в горле, как вот эта дешёвая, забытая за три года горечь табака. Лёша вновь судорожно чиркнул зажигалкой, прикрывая ладонью трепещущий огонёк от ветра. Глубокий, едкий дым обжёг лёгкие, и он закашлялся. Кашель перешёл в спазм, и он прислонился к холодной стене, чувствуя, как подкатывает тошнота. От неприятного привкуса, от эмоций, от всего этого дерьма. Он бросил пить. Давно. Официально — потому что «здоровье», «всем надоело тащить меня с уборной», «пора взрослеть». Неофициально, в потаённых глубинах своей души, которую он никогда и никому не показывал, — потому что алкоголь стирал границы. Стирал ту тонкую грань, которую он провёл между собой и Сашей. Под градусом он становился беззащитным. Глаза предательски смягчались, руки тянулись туда, куда не должны были, а речь всё меньше контролировалась и он мог ляпнуть что-нибудь непоправимое. Язык их дружбы — это всегда был язык прикосновений. Именно это Лёша осознал слишком поздно, когда уже было нечего спасать. Он думал, что он просто такой — не особо любящий объятия, но терпимый к чужим. Пока не понял, что терпит и даже жаждет прикосновений только одного человека. Саша. Тактильный, как кот. Выражавший радость, поддержку, солидарность, да вообще любую эмоцию через физический контакт. И Лёша, этот вечно брюзжащий, колючий Кореш, в его присутствии таял. Превращался в того, кто готов был терпеть (и тайно обожать) эти пьяные, дружеские объятия после удачного стрима, когда Парадеев, смеясь, висел у него на шее, пахнущий энергетиком и своим парфюмом. Того, кто замирал, когда Саша в порыве веселья целовал его в висок или щёку. А однажды, после какой-то особенно дурацкой победы в игре, Лёха, захлёбываясь смехом и адреналином, впился зубами блондину в шею, «мстя» за что-то, а потом, притворно жалея, запечатал «ранку» быстрым, шутливым поцелуем. Кожа под губами была тёплой, солоноватой от пота, а сердце колотилось так, будто хотело вырваться и остаться на том самом месте. И были те самые, ставшие легендарными у фанатов, моменты «прайм-эры». Когда они засыпали в обнимку на одном диване после марафона, пока другие разъезжались по домам. Лёша просыпался от тяжести на груди и тепла вдоль всего бока и лежал, не двигаясь, боясь спугнуть этот мираж, пока не затекала рука. Когда Саша, взволнованный или счастливый, мог в порыве схватить его за лицо и расцеловать в макушку, крепко обнимая так, что рёбра трещали, а Лёша, фальшиво ворча, только сильнее вжимался в это объятие, тайно вдыхая его запах. Каждое такое прикосновение было для него и блаженством, и пыткой. Игрой на лезвии ножа. Он боялся, что однажды не сможет отпустить. Что его пальцы, вцепившиеся в ткань Сашиной футболки, не разожмутся. Что его губы, предназначенные для шутливого поцелуя в щёку, по ошибке найдут другие губы уже в совершенно не «братском» поцелуе. Алкоголь увеличивал этот риск в геометрической прогрессии. Поэтому он завязал. Лучше уж быть сухим, колючим и отстранённым, чем пьяным, откровенным и навсегда потерянным. Теперь, стоя в лифте, который с лёгким скрежетом тащил его на восьмой этаж, он видел эти воспоминания, как отрывки из чужого, счастливого фильма. Они проносились перед глазами, яркие и беззвучные: смех Саши крупным планом, его собственная расслабленная улыбка, которой теперь не было, их сплетённые руки на спинке дивана. Дверь квартиры захлопнулась с тихим, но таким окончательным щелчком. Тишина. Холод. Пустота. Не та уютная, наполненная смехом и гулом голосов пустота после съёмок, а мёртвая, гулкая. Он сбросил куртку на пол, пнул кроссовки, которые «шли ему». В носках прошёл на кухню. Рука сама потянулась к верхнему шкафчику, к той самой «полке запасного апокалипсиса». Там лежала одна-единственная бутылка. «Jack Daniel’s», старая, пыльная. Последний реликт. Его личное «чёрное дело». Он поставил её на стол с глухим стуком. Бутылка была полной, тяжёлой. Жидкий янтарь колыхнулся за стеклом, маняще и угрожающе. Лёша сел на стул и уставился на неё. Пальцы сами собой обхватили горлышко, привычным движением открутили пробку. Резкий, сладковато-терпкий запах ударил в нос, вызвав немедленный рвотный рефлекс и… нахлынувшую волну тёплых, пьяных, опасных воспоминаний. Память тела — это самое подлое. Он налил. Не в рюмку, а в простой гранёный стакан, до половины. Золотистая жидкость мерцала в свете одинокой кухонной лампы. «За что?», — спросил он себя мысленно, глядя на своё отражение в тёмном окне. За сегодняшний день? За шутку про розовую прядь? За ту боль в зелёных глазах, которую он сам и вызвал своей колкостью? Или за все пять лет этого немого, безнадёжного стояния рядом, за все неслучившиеся поцелуи, за все объятия, которые он отталкивал, чтобы не сгореть? Он поднял стакан. Рука не дрожала. Внутри было ледяное, выжженное спокойствие отчаяния. Сегодня стена дала трещину. Она могла рухнуть. И чтобы её укрепить, нужно было снова стать тем, кем он был в самые тёмные времена. Немного огрубевшим, немного отравленным, но зато — безопасным. Неспособным на откровенность. — За взросление, блять, — прохрипел он в тишину и поднёс стакан к губам. Вкус был знакомым, как удар по лицу. Огонь покатился по горлу, разлился в желудке тёплой, лживой волной. Он зажмурился, ожидая, когда придёт забвение, отупляющая волна, которая смоет и сегодняшнюю боль, и все прошлые прикосновения. Но вместо этого, сквозь алкогольный туман, всплыло одно-единственное, кристально ясное ощущение. Не образ, не звук, а именно ощущение: память кожи о том, как сегодня в кухне, среди запаха помидоров и гирлянд, плечо Саши на секунду, на миллиметр, коснулось его плеча. И как всё его существо, всё это измученное, спрятанное любовью тело, вздохнуло и прошептало: «Вот он. Дом». Лёха открыл глаза. Слёз не было. Была только пустота, жгучая, как виски в горле. Он отставил стакан, так и не допив. Не поможет. Ничто уже не поможет. Потому что даже самый крепкий яд не мог убить то, что стало частью его клеток, его дыхания, самой его сути — эту тихую, безумную, вечную войну между страхом потерять и невозможностью приблизиться. Затем он сделал ещё один глоток, потом ещё. Огонь в груди сменился тупой, разливающейся теплотой. Острые углы мира начали слегка закругляться, жгучая горечь воспоминаний притупилась, уступив место тяжёлому, апатичному вату. Он сидел за кухонным столом, уставившись в тёмный экран телефона, когда тот завибрировал, разрывая тишину громким, настойчивым звонком. На дисплее — «Ильюха». Шатен долго смотрел на имя, пока звонок не оборвался. Через секунду зазвонило снова. Он вздохнул, провёл рукой по лицу и принял вызов. — Алло, — его голос прозвучал на удивление ровно, лишь с лёгкой, едва уловимой хрипотцой. Тренированный годами стримов контроль давал о себе знать даже сейчас. — Лех, привет, это я… — в трубке послышалось нехарактерное для Ильи неуверенное бормотание. — Слушай, я… насчёт того, что на стриме. Про розовую прядь. Это была глупость, мужик. Я не подумал. Совсем не хотел тебя задеть, честно. — Да всё нормально, — автоматически, почти бодро парировал Лёша. Глаза его были пустыми, он смотрел на бутылку. — Шутка как шутка. Не зацикливайся. Пауза на другом конце провода затянулась. Слишком затянулась. — Лёх… ты… ты что, пил? — голос Ильи стал тише, острее. В нём появились нотки тревоги. «Чёрт. Слишком трезво звучал? Или наоборот?» — пронеслось в голове у Кореша. Он фальшиво рассмеялся, коротко и сухо. — Да что ты, Ильюш. Праздник же на носу. Просто… расслабился немного. Всё пучком. — Где ты? Дома? — настойчивость Ильи росла. — Ты точно в порядке? — Да дома, дома. В хрущёвке родной. С видом на трубы. Всё у меня прекрасно. Обижаться мне не на кого, кроме как на самого себя, — фраза вышла горькой, несмотря на все усилия. — Не парься. — Лёш, послушай… — Всё, Ильюш, целую, — перебил его Кореш, нарочито громко чмокнув в микрофон. — Плохо тебя слышно, связь глючит. Спокойной. Он нажал на красную трубку, отключил звук и швырнул телефон на диван. Тишина снова поглотила его, но теперь она казалась громче, давящей. Он долил в стакан. Рука уже не была такой твёрдой, и жидкость плеснула на стол. Не раздумывая, шатен вытер лужу рукавом худи. Мысли начали путаться, плыть. Парень потянулся за сигаретами, встряхнул пачку. Последние две. «Как быстро испаряются», — промелькнуло смутно. Нужно выйти. Курить здесь не хотелось, квартиру потом не проветришь. Да и вид… вид бы не помешал. Лёха, пошатываясь, поднялся, зажал стакан в одной руке, сигареты и зажигалку — в другой. Натянуть на босые ноги какие-то старые кеды, стоявшие у двери, у него не вышло, потому тот просто смирился и выбрался в подъезд без обуви вовсе. Холодный линолеум заставил его вздрогнуть. Он дошёл до конца коридора, к тяжёлой железной двери, ведущей на общий балкон. Балкон был огромным, бетонным, на всю длину дома. С него открывался потрясающий, почти панорамный вид на спящий город: тёмные силуэты многоэтажек, мерцающие гирляндами окна, далёкие красно-белые нити магистралей. Лёша прислонился к холодному парапету, закурил. Ветер был сильнее, чем внизу, он выл в уши, срывая дым и отчаянно пытаясь проникнуть под тонкую ткань худи. Но Лёше было почти жарко изнутри от выпитого. Так он и стоял, глядя на огни, которые расплывались в его глазах в цветные пятна. Горечь табака смешивалась со сладковатым послевкусием виски. Он допил стакан, поставил его на широкий выступ парапета рядом. Закурил вторую, последнюю сигарету. Руки сами тянулись сделать хоть что-то, занять себя. И вот, пытаясь стряхнуть пепел, он неловко дёрнул локтем. Стакан с глухим, звенящим звуком опрокинулся. Лёша инстинктивно рванулся вперёд, чтобы поймать его, но нога, одеревеневшая от холода и алкоголя, подвела. Он поскользнулся на луже от растёкшегося виски, тело нелепо закрутилось, и он с глухим стуком ударился боком о низкий бетонный бортик. Половина его туловища опасно нависла над пропастью, холодный воздух восьми этажей обжёг лицо. — Твою мать! — вырвалось у него, больше от досады, чем от страха. Страх придёт позже. Сейчас же он просто пытался оттолкнуться и отползти назад, на безопасный бетон. Но не успел. Железная дверь балкона с оглушительным лязгом распахнулась, ударившись о стену. И прежде чем Лёша успел понять, что происходит, на него налетела тень. Сильные руки вцепились в него с такой нечеловеческой силой, что больно сводило мышцы. Его грубо, почти жестоко, оттащили от края и швырнули спиной на холодный, грязный пол балкона. Воздух вырвался из лёгких. — Какого хуя, Парадеевич?! — прохрипел Лёша, пытаясь отдышаться и вскочить. Голова закружилась. — Что ты вообще здесь забыл?! Но когда он поднял взгляд, слова застряли в горле. Саша стоял над ним, заслоняя свет из подъезда. На нём не было ни куртки, ни даже нормальной обуви — только тёмные спортивные штаны, лёгкая футболка и кроссы... Два совершенно разных кроссовка, причём перепутанные в ногах. Волосы взъерошены, лицо бледное, почти белое в тусклом свете. Грудь его вздымалась тяжело и часто, будто он бежал сюда со всех ног. Но самое страшное были глаза. Эти всегда спокойные, насмешливые или тёплые зелёные глаза сейчас были полны чистого, неконтролируемого ужаса. В них читалась паника, которая глубже и искреннее любой ярости. — А что ты творишь, а?! — голос Саши сорвался на крик, хриплый, надтреснутый. Он не кричал так почти никогда. — В край ебнулся?! Что ты там делал, блять?! Что?! Лёша застыл. Алкогольный туман рассеялся на секунду, смытый ледяным ужасом в глазах другого. Он видел, как дрожат руки Саши, сжатые в кулаки. Видел, как тот облизнул пересохшие губы, не в силах унять дрожь. — Это не… — начал было Лёша, его собственный голос прозвучал слабо и глупо. — Не то, что я думаю?! — Саша перебил его, сделав шаг вперёд. Он казался огромным, заполнившим собой всё пространство. Его тень накрыла Лёшу. — А что тогда, Лёх? Что блять с тобой не так? Объясни! Сигареты? Бухло? На балконе в минус десять, босиком?! — он говорил резко, отрывисто, каждое слово било, как плеть. И тут Лёша заметил деталь, от которой внутри всё перевернулось. По щеке Саши, от виска к скуле, катилась одна-единственная, быстрая, почти невидимая слеза. Она блеснула в отражённом свете города и исчезла, словно её и не было. Саша, видя, что Лёша не отвечает, только смотрит на него широко раскрытыми, пьяными и потерянными глазами, выдохнул сдавленно. Паника в его взгляде начала сменяться чем-то другим — изнеможением, болью, беспомощностью. Он резко наклонился, снова схватил Лёшу — уже не так грубо, но с той же железной решимостью — под мышки и потащил к двери. — Иди отсюда. Иди, пока не замёрз насмерть, идиот, — он бормотал сквозь зубы, почти не обращая внимания на невнятное бормотание и слабые попытки сопротивления Лёши. Он втолкнул его в тёплый подъезд, затем в квартиру, захлопнул дверь. Лёша, спотыкаясь, прислонился к стене в прихожей. Перед ним, тяжело дыша, стоял Саша. Дрожащий от холода и адреналина. С глазами, в которых всё ещё плескался шторм. — Ты… — начал Саша, и голос его всё ещё дрожал, но уже не от крика, а от чего-то сдерживаемого, тлеющего. — Ты вообще отдаёшь себе отчёт? А? Лёша опустил взгляд. Алкогольная волна отхлынула, оставив после себя мерзкое, липкое похмелье стыда и осознания всей идиотичности ситуации. Но признать это вслух? Ни за что. — Отдаю, — буркнул он, стараясь вложить в голос привычное равнодушие. — Гулял. Расслаблялся. Мешаешь. — Расслаблялся? — Саша фыркнул, но звук вышел горьким, почти болезненным. Он сделал шаг вперёд, сокращая и без того крохотную дистанцию в прихожей. От него всё ещё веяло холодом улицы и диким, животным страхом. — На краю пропасти, пьяный в дым, босиком? Это у тебя такой релакс, да? — Мой способ, мои проблемы, — огрызнулся Лёша, отворачиваясь, делая вид, что хочет пройти на кухню. Рука Саши, быстрая и цепкая, схватила его за запястье. Прикосновение обожгло. — Да хватит уже вести себя как мудак! — Саша дёрнул его, заставив повернуться лицом к лицу. В зелёных глазах теперь горел не ужас, а ярость. Ярость от бессилия, от непонимания, от пяти лет этой чёртовой неразберихи. — Что с тобой происходит, Лёх? Годами! Что? Почему ты… почему ты от всех отгородился? От… от меня? Последние слова он выдохнул почти шёпотом, и в них прозвучала та самая боль, которую Лёша боялся услышать больше всего на свете. Она пронзила его, как нож. И вместо того чтобы дрогнуть, сдаться, он, защищаясь, нанёс удар сам. Самый болезненный, какой только мог придумать. — А тебе-то что? — Лёша вырвал руку, его карие глаза, обычно скрывающие всё, теперь сверкали озлобленной, раненой искренностью. — Не притворяйся, что тебе не всё равно. Не притворяйся моим другом, Парадеевич. Не надо этой… этой оперы. У тебя своя жизнь, свои поездки, свои интересы. А я — часть старого декора. Который уже облупился и мозолит глаза. Так что иди и… отцепись. Он видел, как по лицу Саши прокатилась волна чего-то непереносимого. Как скулы напряглись, как губы плотно сжались. Казалось, ещё секунда — и в воздухе запахнет настоящей дракой. — Притворяюсь? — Саша прошипел. Он снова шагнул вперёд, наступая, загоняя Лёшу в угол буквально и метафорически. Его руки уперлись в стену по обе стороны от головы Лёши, запирая его в пространстве между своим телом и холодной плиткой. — Ты хочешь знать, почему я примчался сюда, как угорелый, в чём был? Почему Илья, услышав твой пьяный бред, первым делом написал не Гориллычу, а мне? Почему я, блять, знал наизусть дорогу до твоего дома, хотя ты сто лет не приглашал меня даже на порог? Лёша не мог отвести взгляд. Он тонул в этих зелёных глазах, в которых бушевала буря из боли, гнева и чего-то ещё, что он боялся определить. Его собственное сердце колотилось так, что, казалось, вот-вот вырвется. Он видел, как Саша заносит руку. Инстинктивно, ожидая удара, которого, впрочем, заслуживал всеми правдами и неправдами, Лёша зажмурился. Вся его поза выражала ожидание расплаты — напряжённые плечи, сжатые веки, чуть повёрнутая вбок голова. Но удар не пришёл. Вместо грубой силы к его обветренным, холодным губам прикоснулось что-то совсем иное. Мягкое. Тёплое. Дрожащее. Лёша вздрогнул всем телом, как от удара током. Карие глаза распахнулись в немом, абсолютном, всепоглощающем неверии. Перед ним, в сантиметре, были закрытые веки Саши, его длинные, влажные от недавних слез ресницы. Его губы… его губы были на его губах. Этот первый поцелуй был коротким, стремительным, как вспышка. Больше испуганный вопрос, чем утверждение. Саша прикоснулся к нему легко, почти несмело, уголками губ, поймав нижнюю губу Лёши в едва ощутимое, трепещущее пленение. Он почувствовал шероховатость обветренной кожи, холод снаружи и скрытое тепло внутри, слабый привкус табака и виски — горький, отчаянный, знакомый. Испугавшись собственной дерзости, реакции, всего, Саша резко отпрянул, будто и вправду обжёгся. Его зелёные глаза, широко раскрытые, метались, читая на лице Лёши шок, который граничил с ужасом. Он сделал шаг назад, дыхание сбилось. — Я… прости, я не… — начал он заплетающимся, потерянным голосом, и в этом «прости» была вся мировая глупость и отчаяние. Но Лёша больше не слышал слов. Тихий щелчок, последний защёлкнувшийся пазл в его душе, прозвучал громче любого крика. Стена рухнула. Не с треском, а с тихим, облегчающим вздохом, похожим на тот, что издаёт лёд на реке, когда весна наконец-то берёт своё. Всё, что копилось годами — запретные желания, тоска по прикосновениям, яростная, безумная любовь, которую он хоронил в самом тёмном углу сердца, — вырвалось наружу единым, всесокрушающим потоком. Он не думал. Он действовал. Его рука, ещё недавно такая вялая от алкоголя, взметнулась вверх и вцепилась в волосы на затылке Саши, короткие, мягкие, слегка влажные от снега или пота. Лёша потянул его к себе — не грубо, но с неотвратимой, повелительной силой, в которой не было места сомнениям. Он сомкнул их губы снова, но теперь уже по-другому. Это был ответ. Глухой, хриплый стон вырвался из его груди и был поглощён этим поцелуем. Он двигал губами жадно, почти отчаянно, как человек, нашедший воду в пустыне. Он чувствовал, как Саша сначала замер от неожиданности, тело напряглось, а затем — о, Боже, — затем расслабилось, сдалось, ответило. Губы Саши разомкнулись под его натиском, и поцелуй стал глубже, влажнее, горячее. Исчезла горечь табака, остался только чистый, мятно-сладкий вкус самого Саши, смешанный со слезами и этим неповторимым, родным запахом его кожи. Лёша толкнул его вперёд, не размыкая губ, двигаясь на ощупь, слепо, ведомый лишь одним инстинктом — быть ближе. Его спина оторвалась от стены. Они споткнулись о брошенные у порога белые найки, и один кроссовок, подпрыгнув, грустно шлёпнулся на бок. Прошли несколько шагов в сторону кухни, и Лёша почувствовал, как его нога ударяется о металлическую ножку стула. Звонкий, дребезжащий звук заполнил тишину, но он был тут же поглощён их тяжёлым, прерывистым дыханием. Он прижал Сашу к краю кухонного стола, почувствовав, как тот вздрогнул от легкого удара. Руки Лёши скользнули с затылка на щёки, на шею, впиваясь пальцами в напряжённые мышцы плеч, как будто он боялся, что это видение рассыплется, если он не будет держаться изо всех сил. Вся его вселенная сузилась до этого: до тепла другого тела, до влажного прикосновения губ, до пульса, стучащего в висках в унисон. До тихого, сдавленного стона, который издал Саша, когда Лёша прикусил его нижнюю губу, и до немого ответного рывка, которым тот притянул его ещё ближе, так что между ними не осталось и миллиметра свободного пространства. Они целовались так, будто это был первый и последний поцелуй в их жизни. Как будто за этим окном не было восьми этажей, зимней ночи и всего остального мира, который теперь должен был как-то, чёрт побери, в этой новой вселенной существовать. Саша оторвался на мгновение, чтобы перевести дух, его лоб прижался ко лбу Лёши. Дыхание сбитое, горячее, смешивалось в маленьком пространстве между их лицами. Зелёные глаза, теперь тёмные, почти чёрные от расширившихся зрачков, смотрели на него бездонно, вопросительно и в то же время с такой всепоглощающей жаждой, что у Лёши перехватило дыхание. — Лёх… — прошептал блондин, и это было не имя, а молитва, признание и вопрос в одном звуке. Лёша в ответ только глухо застонал, снова найдя его губы. Но теперь руки Саши пришли в движение. Они скользнули с его плеч вниз, ладони сквозь тонкую ткань серого худи Лёши ощупывали напряжённые мышцы спины, рёбра, позвоночник. А затем — медленно, почти нерешительно, но с непреодолимой настойчивостью — одна из его ладоней двинулась вперёд, к животу. Холод. Резкий, обжигающий контраст после жара их тел. Пальцы Саши, окоченевшие от бега по морозу без перчаток, коснулись оголённой кожи Лёши под задраным худи. Лёша дёрнулся всем телом, как от удара, и в глазах у него действительно вспыхнули белые, искрящиеся звёздочки. Это не было больно. Это было… невыносимо остро. Холод прикосновения прогорал до самых костей, смешиваясь с внутренним пожаром, и от этого контраста всё внутри свело судорогой сладкого мучения. — А-ах… — вырвалось у него прямо в губы Саше, сдавленный, разбитый звук. Саша, казалось, понял. Его пальцы на секунду замерли, прижатые к горячей коже, отогреваясь о неё, а затем двинулись дальше. Вверх, по напряжённому прессу, к грудной клетке. Холод сменился теплом его ладоней, но след, будто от прикосновения раскалённого или ледяного металла, остался. Каждое нервное окончание на животе и груди Лёши кричало, пело, взрывалось фейерверком ощущений. Его собственная рука судорожно вцепилась в ткань футболки Саши на спине, сминая её. Возбуждение, тлеющее где-то в глубине с первого их соприкосновения, теперь вспыхнуло ярким, неконтролируемым пламенем. Оно раскатилось горячей, тяжёлой волной от живота вниз, заставив кровь гудеть в ушах и пульсировать в висках. Лёша почувствовал, как всё его тело наливается густым, сладким жаром, как мышцы бедер непроизвольно напрягаются, прижимаясь к бедру Саши, зажатому между ним и столом. Он оторвался от его губ, запрокинув голову назад, чтобы хоть как-то вдохнуть. Горло работало, глотая воздух, который казался слишком густым, слишком насыщенным запахом другого человека — потом, холодом, парфюмом и чем-то неуловимо своим, Сашиным. Его бёдра сделали ещё один, совсем уж неприличный толчок вперёд, в поисках трения, давления, чего угодно, чтобы облегчить это тугое, болезненное и восхитительное напряжение внизу живота. Швы джинс стали невыносимо тесными. Саша, наблюдая за его реакцией, за его запрокинутой головой, обнажившей длинную линию шеи, припал губами к его горлу. Сначала просто касаясь, затем — кусая, целуя, оставляя влажные, горячие следы на коже. Его рука под худи Лёши тем временем поднялась выше, к соску. Большой палец провёл по нему, сначала едва касаясь, затем — надавливая, растирая. Острая, почти болезненная искра ударила оттуда прямо в пах, и Лёша сдавленно вскрикнул, впиваясь пальцами в волосы Саши, прижимая его лицо к своему горлу. — Саш… — он хрипел, не в силах выговорить больше. Тело его трепетало, как натянутая струна, готовая лопнуть от каждого прикосновения, каждого вздоха. Мир сузился до этого кухонного стола, до рук, исследующих его тело под одеждой, до горячего рта на его шее, до нестерпимого, дикого желания, которое наконец-то, наконец-то вырвалось на свободу и грозило смести всё на своём пути. Он чувствовал ответное напряжение в теле Саши, прижатого к нему, ту же готовность, тот же голод. И это доводило до безумия. Сашина рука, скользившая по его животу, не остановилась. Её движение было властным и неотвратимым. Ладонь прошла ниже, к поясу джинс, к тому самому месту, где всё напряжение в теле Лёши собралось в тугой, болезненно-сладкий узел. Пальцы нащупали металлическую пуговицу, и в этот же момент Саша всей своей массой, всем своим весом, всё ещё не отрывая губ от его шеи, развернул их. Лёша, опьянённый ощущениями, потерял равновесие и позволил этому случиться. Спина его мягко, но уверенно упёрлась в край кухонного стола. Холодная столешница проступила сквозь тонкую ткань худи, но он почти не чувствовал этого — всё его существо было сосредоточено на руке, лежащей на его ширинке, и на глазах Саши, которые теперь смотрели на него сверху вниз. В этих зелёных глубинах не осталось ни паники, ни вопросов. Была только тёмная, бездонная решимость. Пальцы Саши ловко расстегнули пуговицу, потом — молнию. Резкий, металлический звук прозвучал в тишине невероятно громко. Лёша вздрогнул, и его собственная рука инстинктивно накрыла руку Саши, пытаясь остановить. — Не… — выдавил он, голос — хриплый разрыв, полный стыда, страха и невероятного, неконтролируемого желания. — Не надо… Саша не отстранился. Он наклонился ещё ближе, и его губы почти коснулись уха Лёши. Дыхание было горячим, а голос — низким, густым, без тени сомнения или просьбы. Это был приказ. — Заткнись сейчас. И он поцеловал его. Глубоко, властно, перекрывая кислород и любые возможные возражения. В то же время его рука резким, уверенным движением сняла с Лёши худи одним рывком через голову. Ткань мелькнула в воздухе и мягко шлёпнулась куда-то на пол. Лёша остался стоять перед ним, прижатый к столу, обнажённый до пояса, дрожащий от холода и пожирающего огня внутри. Саша не стал медлить. Его губы оторвались от губ Лёши и начали свой путь вниз. По резкой линии челюсти, к чувствительному месту под ухом, от которого по спине пробежала судорога. Вдоль напряжённой шеи, где пульсировала жила. Он целовал и кусал его ключицы, скользил губами по грудной клетке, задерживался на сосках, заставляя Лёшу выгибаться и стонать, вцепившись пальцами в край стола, чтобы не рухнуть. Каждый поцелуй, каждое прикосновение языка было как удар током, подгоняющим волну возбуждения всё выше, всё нестерпимее. Парадеевич опустился на колени. Его руки легли на бёдра Лёши, крепко удерживая его на месте. Глаза, поднятые вверх, встретились с его взглядом, полным животного ужаса и ожидания. И тогда, не отводя взгляда, Саша потянул вниз джинсы и боксеры, высвобождая его и без того болезненно напряжённое, полное возбуждения тело. Воздух коснулся горячей кожи, и Лёша зажмурился, чувствуя, как по лицу растекается жгучий румянец стыда. Но стыд был ничто по сравнению с тем, что случилось дальше. Первое прикосновение было шоком. Не губами, а щекой. Саша прижался лицом к его внутренней стороне бедра, оставив там влажный, горячий след, а затем провёл кончиком носа по всей длине, от основания до головки, вдыхая его запах, изучая. Лёша издал звук, которого никогда от себя не слышал — нечто среднее между рычанием и мольбой. И только затем, будто удовлетворив своё любопытство, Саша взял его в рот. Мир взорвался в белое, слепящее ничто. Тепло. Влажность. Невероятная, всепоглощающая мягкость, обхватившая его. Лёша буквально взвыл, откинув голову назад так, что кости хрустнули. Его руки, уже не державшиеся за стол, впились в светлые волосы Саши, не толкая, а просто цепляясь, как за якорь в шторм. Тело выгнулось дугой. Саша не спешил. Он действовал с методичной, почти безумной концентрацией, как будто это было самое важное дело в его жизни. Он исследовал его длинными, медленными движениями языка от самого основания до кончика, закручивая его вокруг головки, заставляя Лёшу дёргаться и хрипло ругаться. Он брал его глубже, до самого горла, и Лёша чувствовал, как сжимаются мышцы его глотки, и это сводило его с ума. Потом снова замедлялся, играя, лаская только кончик, доводя до исступления. Руки Саши не были пассивны. Одной он крепко держал Лёшу за бедро, прижимая его к столу, а пальцы другой скользнули ниже, к его промежности, надавливая, массируя ту невероятно чувствительную точку через тонкую ткань. Двойная стимуляция была слишком сильной, слишком интенсивной. Лёша захлёбывался воздухом, его живот судорожно сжимался, ноги дрожали. Белый туман заполнял сознание, оставляя только это — всепоглощающее, экстатическое ощущение, поднимающееся из самой глубины живота, сжимающее всё внутри в тугой, невыносимый ком. — С-Саш… я… сейчас… — он успел проронить хриплое предупреждение, но Саша только глубже взял его в рот, и его зелёные глаза, полные слёз от напряжения, поднялись к нему, давая разрешение, поощряя. Кульминация накрыла его не волной, а взрывом. Взрывом молчания и света за закрытыми веками, взрывом спазматических толчков, которые вырывались из него, в то время как Саша, не отстраняясь, принимал всё, проглатывая с тихим, сдавленным звуком. Лёша кричал, но крик был беззвучным, его горло свела судорога, а тело билось в конвульсиях абсолютной, животной разрядки. Когда последние спазмы отступили, его ноги подкосились. Он бы рухнул на пол, если бы не Саша, который мягко, но твёрдо придержал его, не давая соскользнуть со стола. Затем он медленно поднялся на ноги, вытирая тыльной стороной ладони влажные губы. Его лицо было раскрасневшимся, дыхание сбитым, но в глазах стояло какое-то странное, хрупкое спокойствие. Они молча смотрели друг на друга в полумраке кухни, слушая, как бьются их сердца, пытаясь осознать ту бездну, которую только что перешли. Между ними лежало всё — годы, слова, невысказанные чувства и теперь вот это. Этот поступок, сметающий все границы. Лёша, всё ещё опираясь на стол, чувствуя, как подкашиваются колени, увидел в глазах Саши то же смятение, что бушевало в нём самом. И это смятение, эта уязвимость в зелёных глазах, обычно таких уверенных, зажгли в нём новую волну — уже не отчаяния, а обладания. Он протянул руку, пальцы вцепились в ткань футболки на груди Саши, и потянул его к себе. Их губы встретились снова, но теперь в этом поцелуе не было прежней отчаянной жадности. Была потребность. Потребность подтвердить, что это реально. Лёша позволил рукам скользнуть вниз, по груди, по животу, к поясу тех самых спортивных штанов. Его пальцы, всё ещё дрожащие, нащупали резинку и проскользнули под неё, ища, находя уже готовое, твёрдое доказательство ответного желания. Саша резко отстранился, разорвав поцелуй. Его дыхание было прерывистым. Он поймал запястье Лёши, ещё не выпуская его руку из-под ткани штанов, и прижал её ладонью к своему возбуждению. Зелёные глаза, тёмные и бездонные, впились в карие, где вновь заплясали отражённые огни города и собственное, нарастающее безумие. — Блять, я так хочу тебя, придурок, — буквально прорычал Саша, и в его голосе была хриплая, звериная искренность, смешанная с немой мольбой. И прежде чем Лёша успел что-то ответить, Саша наклонился, подхватил его под колени и спину, легко, почти без усилий подняв на руки. Лёша, от неожиданности, инстинктивно обвил его шею. Его пронесли через темноту прихожей, мимо обронённых кроссовок, упавшей с вешалки куртки, и через мгновение он мягко приземлился на кровать в своей же спальне, в клубах холодного постельного белья. Саша навис над ним, на коленях, всё ещё в тех самых штанах и перепутанных кроссовках, с разгорячённым, серьёзным лицом. — Сам ты придурок, — парировал Лёша, но голос его был тихим, беззлобным. Он поднял руку, коснулся пальцами щеки Саши, проводя по скуле, по влажным от пота вискам. — Я хочу тебя уже больше пяти лет. Хватит заставлять меня ждать. Эти слова, наконец вырвавшиеся наружу, прозвучали в тишине комнаты как приговор и как освобождение. Глаза Саши на мгновение расширились, и в них мелькнула та самая боль, которую Лёша видел раньше, но теперь она растворилась в чём-то более тёплом, более безоговорочном. — Ждать больше не нужно, — просто сказал Саша, и в его голосе прозвучала та же твёрдая нежность, что и в прикосновениях. Он отстранился, чтобы сбросить наконец с себя те самые спортивные штаны и нелепо надетые кроссовки. Лёша за этим наблюдал, приподнявшись на локтях, чувствуя, как его собственное тело, только что пережившее взрыв, снова начинает медленно, но верно пробуждаться от близости этого человека, от его обнажённости, от того, как свет из окна падает на его кожу, выхватывая рельеф мышц. Саша вернулся к нему, но не с прежней яростью. Его движения стали намеренно медленными, почти церемонными. Он лег рядом, лицом к лицу, и снова поцеловал Лёшу — долго, глубоко, без спешки, как будто изучая заново вкус его губ после всего, что произошло. Его руки скользили по бокам Лёши, по рёбрам, по талии, задерживаясь на бёдрах, словно заново выстраивая карту его тела в своей памяти. — Тебе… тебе точно… — начал Лёша, прерывая поцелуй, и в его голосе снова зазвучала тень старой неуверенности, страх сделать что-то не так, страх, что это слишком. — Точнее не бывает, — перебил его Саша, целуя уголок его рта, затем щёку. — Доверься. Просто доверься мне. Одна его рука потянулась к прикроватной тумбочке. Лёша, затаив дыхание, слышал, как открывается ящик, как шуршат пакеты. Он зажмурился, когда услышал щелчок открывающегося флакона. Холодная, скользкая жидкость коснулась его внутренней поверхности бедра, и он вздрогнул. Пальцы Саши, осторожные и настойчивые, начали свою работу. Сначала это было просто нанесение лубриканта, лёгкие, размазывающие круговые движения. Затем один палец — указательный, наверное, — начал оказывать мягкое, но неотступное давление. Лёша вдохнул глубже, пытаясь расслабиться, но тело, всё ещё наэлектризованное, сопротивлялось. — Дыши, — прошептал Саша ему в губы, не останавливая движений. — Я здесь. И он снова поцеловал его, отвлекая, уводя сознание в сторону от этого интимного, уязвимого вторжения. Поцелуй работал как наркотик. Лёша растаял под ним, и в этот момент первый палец мягко, но окончательно вошёл в него. Ощущение было странным, непривычным, но не болезненным. Скорее, это было чувство растяжения, наполнения, которое он никогда бы не допустил бы в своем сознании ранее. Он издал тихий, сдавленный звук прямо в рот Саше. Тот ответил глухим стоном, медленно двигая пальцем, давая время привыкнуть. Через минуту, когда напряжение начало спадать, Саша добавил второй. Вот тут Лёша не сдержался и застонал уже громче, выгнувшись. Было тесно, непривычно, но по-прежнему — не больно. Скорее, нарастающее чувство глубокого, внутреннего давления, которое странным образом успокаивало и возбуждало одновременно. Саша продолжал целовать его, шептать что-то неразборчивое, ободряющее, пока его пальцы двигались внутри с терпеливой, почти хирургической точностью, растягивая, подготавливая, находя те самые чувствительные точки, от которых у Лёши темнело в глазах и перехватывало дыхание. — Всё… всё нормально, — сам себе говорил Лёша хриплым шёпотом, когда пальцы убрали. Он чувствовал пустоту, странную и некомфортную, и тут же ждал большего. — Давай уже. Саша приподнялся над ним, опершись на локти. Его лицо было серьёзным, сосредоточенным. Он нанёс лубрикант уже на себя, и Лёша, глядя на это, почувствовал новый, щемящий спазм желания и страха внизу живота. Саша аккуратно раздвинул его бёдра, встал между ними. — Смотри на меня, — тихо приказал он. — Только на меня. Лёша не мог оторвать взгляд от этих зелёных глаз, которые сейчас были для него целой вселенной. Он чувствовал прикосновение, тупое, широкое давление там, где только что были пальцы. Он снова глубоко вдохнул, выдохнул, пытаясь расслабиться, и уткнулся лицом в шею Саши, обняв его за спину. Это был жест полного доверия, полной капитуляции. Саша вошёл. Медленно, с чудовищным самообладанием, миллиметр за миллиметром, давая тканям растянуться и принять его. Первое ощущение было огненным, обжигающим от непривычного растяжения. Лёша вскрикнул, впиваясь ногтями в его плечи. Но боль быстро отступила, сменившись всепоглощающим чувством наполненности, единения, которого он даже не мог себе представить. Он чувствовал каждую прожилку, каждый нерв в своём теле, сфокусированные на этом одном, невероятно тесном соединении. Саша замер, полностью внутри, тяжело дыша ему в волосы. — Боже… Лёх… — его голос сорвался, и в нём была такая хрупкость, что у Лёши навернулись слёзы. — Ты в порядке? Лёша мог только кивнуть, прижимаясь к нему сильнее. Слова были невозможны. Он был полон. И не только физически. Та пустота, что годами грызла его изнутри, та ледяная крепость — всё это было заполнено, растоплено этим теплом, этой близостью. И тогда Парадеев начал двигаться. Нежно. Сначала почти неуверенно, короткими, бережными толчками, внимательно следя за каждой реакцией Лёши. И Лёша отвечал ему — сначала робко, затем всё смелее, находя свой ритм, поднимая бёдра навстречу. Боль ушла, оставив после себя нарастающую, глубокую, пульсирующую волну удовольствия. Оно было не таким острым, как прежде, не таким взрывным. Оно было глубже, проникало в самую сердцевину, разливаясь тёплым, тягучим нектаром по всем венам. Они двигались вместе, как в каком-то древнем, забытом танце. Лоб касался лба, дыхание смешивалось, губы находили друг друга в немых, прерывистых поцелуях. Руки Саши лежали на его бёдрах, то лаская, то слегка направляя. Лёша обвил его ногами, стараясь притянуть ещё глубже, ещё ближе. Мир за пределами этой кровати, этой комнаты перестал существовать. Была только эта синхронность тел, этот тихий стон, вырывающийся из груди в такт движениям, этот пот, солёный на губах, и эти глаза — зелёные, прикованные к карим, — в которых отражалось одно и то же: изумление, боль, нежность и любовь, наконец-то нашедшая выход. Ритм ускорялся сам собой, подчиняясь нарастающему накалу. Нежность начала граничить со страстью, толчки становились глубже, увереннее. Лёша закинул голову назад, подставляя горло для поцелуев, и Саша припал к нему, его дыхание стало чаще, движения — менее скоординированными, более животными. — Я… я не могу… — выдохнул Саша, и его голос был полон того же отчаянного предчувствия, что и у Лёши. — Я тоже… — прошептал Лёша. Его собственное тело снова зажглось, на этот раз изнутри, от каждого толчка, от трения, от того, как их животы соприкасались. Второй раз сегодня, но на этот раз всё было по-другому. Медленнее, глубже, важнее. Они достигли пика почти одновременно. Без крика, без резких движений. Это был долгий, вытянутый во времени спазм, который сковал их тела в одном последнем, тугом объятии. Лёша чувствовал, как его изнутри заливает тепло, и это чувство наполнения, завершённости, окончательного единения заставило его беззвучно закричать, прижимая к себе Сашу изо всех сил. Саша, в свою очередь, зарылся лицом в его плечо, и его тело вздрогнуло в последней, долгой судороге. Они так и застыли — сплетённые, тяжело дыша, покрытые липким потом, не в силах и не желая пошевелиться. Постепенно мир начал возвращаться: скрип кровати под их весом, далёкий гул города за окном, холод простыней под спиной. Но внутри, в самом центре этого нового мира, была тишина. Мирная, утомлённая, абсолютная. Прошло несколько минут, а может, и часов — время потеряло смысл. Саша первым осторожно двинулся, чтобы не давить своим весом, но Лёша тут же притянул его обратно, не желая отпускать даже на сантиметр. — Куда? — прохрипел он в его мокрые от пота волосы. — Никуда, — так же тихо ответил Саша. — Никуда уже. Он перевернулся на бок, увлекая Лёшу за собой, и теперь они лежали лицом к лицу, всё ещё соединённые, но уже не так тесно, с ногами, переплетёнными под одеялом. Саша провёл пальцем по щеке Лёши, смахивая невесть откуда взявшуюся слезинку, потом по губам, будто заново запоминая их форму. — Лёх, — сказал он, и это было просто имя, но в нём звучало всё. — М-м? — Лёша прикрыл глаза, прижимаясь лбом к его плечу. Он боялся смотреть. Боялся, что это сон. — Я не знаю, как это сказать, чтобы не звучало идиотски. После всего… — Саша сделал паузу, ища слова. — Я не притворялся. Никогда. Даже когда тебе казалось, что я от тебя отдалился. Это просто… это было невыносимо. Быть так близко и понимать, что ты отстраняешься. Что я тебе мешаю. Лёша открыл глаза. В полумраке комнаты зелёные глаза Саши светились, как два спокойных, глубоких озера. — Ты никогда мне не мешал, — выговорил Лёша с трудом. Голос был хриплым, сорванным. — Это я… я мешал себе. Потому что боялся вот этого. Боялся, что всё развалю. Нашу дружбу, команду… всё. А оказалось… — он кашлянул, пытаясь прогнать ком из горла. — Оказалось, что без этого всё уже было развалено. Изнутри. Мной же. — Ничего не развалено, — твёрдо сказал Саша. Он притянул Лёшу ближе и поцеловал его в лоб, долго и нежно. — Просто перестроилось. В нечто большее. На что у меня, кстати, ушло тоже… ну, года четыре точно. Чтобы понять. Лёша оторвал голову от его плеча и уставился на него. — Чего? — Понять, что я не просто скучаю по своему лучшему другу, который вдруг стал угрюмым как туча, — усмехнулся Саша, но в усмешке не было насмешки, только усталая нежность. — А что я схожу с ума от одного его взгляда. Что ревную ко всем, с кем он общается. Что хочу быть не просто рядом, а вот так. Всегда. Тишина снова повисла в воздухе, но на этот раз она была тёплой и сладкой, как мёд. Лёша чувствовал, как внутри него что-то щёлкает, как тысячи сломанных шестерёнок встают на свои места. — Идиот, — выдохнул он наконец, и его губы дрогнули в улыбке. Первой за весь этот бесконечный день — не кривой, не натянутой, а настоящей, немного сонной и безумно счастливой. — Прям такой же идиот, как и я. — Парочка, — согласился Саша, улыбаясь в ответ. — Значит… любишь, да? — спросил Лёша, пряча лицо в его шее, чтобы не видеть его реакции на эту дурацкую, детскую формулировку. Саша засмеялся. Тихим, грудным, счастливым смехом, от которого всё внутри Лёши зазвенело. — Да, придурок. Люблю. Больше пяти лет, если уж на то пошло. Лёша молчал, переваривая это. Любит. Его. Все эти годы. Не он один нёс этот крест в одиночку. Горечь, злость, страх — всё начало таять, как иней на стекле под утренним солнцем. На их месте оставалась только лёгкость, странная и непривычная. — Ну, раз так… — начал он, поднимая голову. В его глазах, всё ещё влажных, блеснул озорной, знакомый Саше огонёк. — Может, и правда розовую прядь вернуть? Для стиля, так сказать. Саша рассмеялся громче, откинув голову на подушку. Он потянулся и легонько шлёпнул Лёшу по затылку. — Да заткнись ты. Мне и так с тобой хватит головной боли. И без розовых прядей. Лёха ухмыльнулся и прижался к нему, слушая, как под его щекой бьётся спокойное, уверенное сердце. За окном по-прежнему была зимняя ночь, мороз и темнота. Но здесь, в этой комнате, среди сброшенной на пол одежды и тихого дыхания друг друга, наступила своя весна. Им предстояло ещё многое обсудить, многое пройти. Но сейчас было только это: два придурка, наконец-то нашедшие друг друга после долгого, холодного пути. И это было начало. Самое что ни на есть настоящее.