Запретная молитва ведьме.

Лес вокруг них словно замер, оберегая это странное это странное уединение. Хонджун чувствал тяжесть чужой головы на своем плече, и это ощущение было непривычно правильным. Его пальцы, поначалу подрагивающие от холода и смущения, теперь уверенно выводили линии, ловя каждый изгиб бровей Сонхва и острые черты его лица. —Ты слишком неподвижен и молчалив для того, кто только что смеялся надо мной, – тихо проговорил Хонджун, не отрываясь от бумаги. —У тебя даже ресницы не дрожат.. Ты только человек? Сонхва издал тихий звук, похожий на мурлыкать, и чуть потерся щекой о грибую ткань накидки священнослужителя. —Я ведь говорил – я ведьма. Или колдун, как вам, святошам, удобнее называть тех, кто слышит шепот звезд. Но сейчас, я просто тот, кто очень замерз ожидая одного ооочень упрямого художника. – Сонхва нежно улыбнулся и прищурившись прижался грудью к руке чтеца, осторожно обвивая свои руки вокруг нее. Хонджун замер. Карандаш замер над листом. —Ты замерз? Но на тебе только шелк.. – он повернул голову, и они оказались так близко, что кончики их носов почти соприкоснулись. Глаза Сонхва в сумерках леса казались такими черными, такими глубокими.. Но в то же время они словно отливали серебром, и в них не было ни капли зла, лишь бесконечное любопытство и что-то еще. Что-то, что Хонджун еще даже не мог понять. —Моя магия греет сердце и душу, но не кожу, Хонджун, – прошептал Сонхва. Его ладонь, тонкая и бледная, накрыла пальцы Кима, сжимающие карандаш. В ту же секунду уголь на бумаге вспыхнул мягким сиренивым светом. Хонджун вскрикнул, едва не выронив блокнот, но Сонхва удержал его руку. На чистом листе, прямо поверх наброска портрета, начали расцветать ледяные узоры, превращая обычный рисунок в нечто живое. Нарисованный Сонхва в блокноте вдруг моргнул и улыбнулся – точь-в-точь как настоящий. Хонджун почувствовал странное тревожное чувство, его руки задрожали. —Ты что наделал?.. Это же грех! Это колдовство! Это-.., – но парня перебил колдун: —Это память, – мягко поправил Сонхва, отстраняясь, но оставляя ощущение тепла на плече. —Чтобы, когда ты вернешься в свою холодную келью и начнешь сомневаться, не привиделся ли тебе лесной дух, этот рисунок напомнил: я реален. И я буду ждать тебя здесь завтра. – Пак хихикнул и поднялся, его черные одежды слились с тенями елей. —И принеси завтра мне чего-нибудь сладкого! – донесся его смешливый голос уже из чащи. —Ведьмам вредно питаться одним лишь созерцанием искусства. – раздался эхом голос колдуна, а после, он исчез. Хонджун остался сидеть на бревне езе какое-то время, просто смотря в сторону, где испарился ведьмак. Ким прижал к груди книженку в кожанном переплёте, который вопреки всяким законам природы, согревал его замерзшие на морозе руки. Он знал, что завтра снова согрешит, и в его голове прокралась мысль о том, что он об этом ни за что не пожалеет. Он сидел и размышлял даже после того, как шаги колдуна стихли. Он смотрел на свои пальцы, которых только что касался грешник, и на рисунок, который в полумраке луны продолжал мерцать. Сердце колотилось о ребра, как пойманная птица. По всем канонам и правилам, и правилам, которым его учили с самого детства, он должен был сжечь этот блокнот, посыпать руки солью и провести ночь в молитвах. Как это было в его детстве. Запах костра, жженых волос, и горелой плоти. Все это ударило в нос, вызывая тошноту. Хонджун смотрел как его мать кричала. Кричала в огонии пока ее сжигали заживо.. Мальчик был так напуган, что не мог даже плакать, а уж тем более кричать. Страх давил его изнутри. Его голова блистела от света костра, он был нагладко выбрит собственной матерью, чтобы никто не знал о том, что ее сын имел такой же рыжий цвет волос как и сама женщина.. Хонджун вырос в неполной семье, в маленькой деревушке. Его отца не стало еще тогда, когда он был совсем маленький, так что его он не помнил. Со слов матери, отца забрала болезнь. Мать, всегда заботливая рыжеволосая красавица, всегда старалась дать сыну все для нормальной жизни. Ее часто обвиняли в колдовстве, но не трогали, ибо женщина была единственным лекарем и травницей. Но все хорошее когда-то заканчивается, и в один из вечеров женщина вбежала в дом и в панике стала прятать сына в шкаф. —Хонджун-и, милый мой! Послушай мамочку внимательно! Прошу тебя.. Если кто-то придет за мной, не плачь и не кричи! И ни в коем случае не смей выходить! Сиди здесь пока не станет совсем тихо!, – рыжеволосая женщина поцеловала сына в лысую макушку и крепко обняла, заливаясь горькими слезами. После она закрыла сына в шкафу, и бедный пятилетний Хонджун смотрел как инквизиторы церкви утаскивали его бедную матушку под руки в неизвестном направлении. Он плакал, тихо-тихо, как и наказала ему матушка. Когда все стихло, он услышал гул толпы и решился выйти из убежища. Выйдя из дома Ким обнаружил огромный столб, к которому крепко привязали его маму. Он замер когда увидел что высокий мужчина в одежде инквизитора церкви держал факел в руке, готовясь поджечь салому в ногах женщины. Мальчик только спустя несколько секунд понял что он кричит. Истошно, словно смертельно раненный зверь. Он кинулся к уже разожженному костру крича: —Нет! Что же вы делаете?! Это же моя мама! Мама! Мама! Мама! – когда он подбежал, его с большой силой ударил высокий мужчина так, что мальчик упал назад теряя сознание на несколько секунд. Разбудил его истошный крик, крик его матери. Мальчик встал и просто смотрел как горит его единственный дорогой человек.. Он не понимал, не понимал почему его милую, добрую, умную и самую нежную матушку, решили так жестоко убить. Кто-то из священнослужителей пытался объяснить Хонджуну что его мать ведьма, но он уже не слышал ни их, ни крик матери. Он остался совсем один. Мальчик рыдал сидя на крыльце своего, когда-то наполненного теплом и уютом дома. Куда бы он не пошел, ему везде не было места. Его отовсюду гнали, называя "ведьминым чадом". Когда волосы стали отрастать, люди стали жаловаться церкви и требовать сжечь рыжего мальчишку так же, как ведьму что его породила на этот свет. Об этом узнал старый Святой Отец по имени Ми Ëль. Он славился своей святостью и добро сердечностью, поэтому он решил лично узреть "ведьмино чадо", чтобы решить что с ним делать. Старик в белых одеждах, что были украшенны золотыми вышивками крестов, осторожно подошел и протянул руку к рыжей как осенние листья голове мальчика. На что ребенок не знающий жестокости и желая ласки подставил голову начиная плакать лишь более жалобно. —Бедное детя.. Ты остался совсем один. Пойдем со мной детя, ты наверное очень холоден. – пожилой мужчина взял ребенка на руки и отнес его в церковь отпуза накормив бедняжку. Монашки спрашивали у Святого Отца, зачем он кормит "ведьмино чадо", на что старец ответил: —Сестры мои, взгляните на этого ребенка. Ему всего лишь пять лет, разве он может сделать что-то? Когда я пришел к нему, он ластился ко мне как бродячий кот. Своим злом.. Вы пораждаете еще большее зло. Вы не просто слуги Господа, вы праведники, пришедшие сюда чтобы нести веру и добро. Надежду в конце концов. Пока эта невинная душа не преисполнилась злобой, мы очистим его сердце от зла и боли. – мужчина повернулся к рвжеволосому мальчику и ласково погладив его по голове, нежно улыбнулся. —Зови меня "наставник", а это место, теперь твой новый дом. Выйдя из транса воспоминаний, Хонджун осторожно закрыл книгу, пряча "оживший" портрет ближе к телу, под рясу, прямо там, где чувствовался жар собственного сердца. Дорогу обратно Ким не помнил, а весь следующий день в монастыре прошел как в тумане. Хонджун ловил на себе подозрительные взгляды наставников: он дважды перепутал страницы при чтении, а когда разлил воск от свечи, даже не вздрогнул, погруженный в свои мысли. В его голове на повторе крутился смех Сонхва и то, как он нежно причесывал пальцами его спутанные рыжие волосы. —"Сладкого.. Он просил что-нибудь сладкого", – крутилось в голове у Кима. Дождавшись, пока повора уйдут на вечернюю службу, Хонджун прокрался на кухню. Руки дрожали, когда он заворачивал в чистый платок два меловых пряника и парочку яблок. Это было больше похоже на кражу, на измену, на начало конца... Но страх перед гневом небес был ничем по сравнению с желанием снова увидеть темные как ночь и глубокое как озеро глаза в тени леса. Хонджун даже на секунду подумал о том, что его действительно околдавали. Когда он добрался до той самой поляны, солнце уже скрылось за горизонтом, окрасив снег в фиолетовые тона. Мороз крепчал, и Хонджун начал беспокоиться: а придет ли его ведьма? —Я уж думал, ты решил стать совсем святым и забыть про своего нечестивого друга, – раздался голос прямо над ухом Хонджуна, от чего тот подпрыгнул словно напуганная белка, едва не выронив сверток. Сонхва сел все на то же поваленное дерево, свесив ноги, и выглядел еще более нереальным, чем вчера. Иней блестел на его ресницах, как рассыпленные алмазы. —Я принес... вот, – Хонджун протянул платок, стараясь не смотреть ведьмаку в глаза. Сонхва спрыгнул вниз, приземлившись безшумно, словно кот. Он взял угощение, и его глаза радостно блеснули. — Медовые? — он откусил кусочек, зажмурившись от удовольствия. — Знаешь, Хонджун, ради такого я готов даже не превращать тебя в лягушку сегодня. — Ты бы не посмел! , — буркнул Ким, присаживаясь на поваленный ствол. — Ты обещал, что не кусаешься. – Сонхва сел рядом, намного ближе, чем вчера. Теперь от него пахло не только зимним лесом, но и чем-то сладким, терпким, похожим на сушеные травы и костер. — Почему ты не боишься? — вдруг серьезно спросил Пак, перестав жевать. — Твои братья по вере сожгли бы меня, не раздумывая. А ты… ты воруешь для меня еду и рисуешь мои портреты. Хонджун посмотрел на свои ладони. — В книгах пишут, что зло уродливо и несет лишь разрушение. Но ты… — он запнулся, чувствуя, как краснеют щеки. — Ты спас меня, когда я чуть не замерз насмерть.. И ты подарил мне карандаш. Зло не дарит подарков просто так. – Сонхва молчал несколько секунд, а затем медленно протянул руку и коснулся подбородка Хонджуна, заставляя его поднять голову. — Иногда зло — это просто те, кто не хочет жить по чужим правилам, — тихо сказал он. — А теперь доставай свой "ведьминский артефакт", чтец. Сегодня я хочу, чтобы ты нарисовал не меня, а звезды. Я покажу тебе, как они выглядят на самом деле, если смотреть на них не снизу вверх, а изнутри, – Сонхва прижал свою ладонь к ладони Хонджуна, и мир вокруг них вдруг начал медленно растворяться, погружая поляну в сияющий вихрь магии. Хонджун затаил дыхание. Лес вокруг них не исчез, но он словно стал прозрачным. Снег под ногами превратился в звездную пыль, а вековые ели вытянулись вверх, становясь колоннами огромного небесного храма. Ким чувствовал, как магия Сонхва течет по его венам — это не было больно, это было похоже на глоток ледяной воды в жаркий день. — Смотри не в блокнот, Хонджун. Смотри в самую суть, — прошептал Сонхва, прижимаясь щекой к его виску. Хонджун коснулся карандашом бумаги, и грифель пошел сам собой, ведомый не рукой, а видениями. На листе рождались туманности, вихри далеких галактик и искры звезд, которые в этом лесу казались крупными, как жемчужины. Сонхва мягко направлял его руку, и каждый штрих отзывался тихим звоном в ушах. — Знаешь, — голос колдуна стал совсем тихим, — в моем мире говорят, что у каждой звезды есть голос. Если бы ты мог их услышать, ты бы перестал читать свои старые книги.. Хонджун замер, когда магия Сонхва начала просачиваться сквозь бумагу. Сияние рисунка отразилось в его расширенных зрачках, и вместо восторга грудь внезапно сдавило ледяным тисками ужаса. «Что я делаю?» — пронеслось в голове. Гулкий удар монастырского колокола, донесшийся из-за заснеженных холмов, прозвучал для него как гром небесный, как прямой упрек Создателя. Хонджун резко отпрянул, отбросив книгу. Его пальцы, всё еще хранившие прикосновение Сонхва, обожгло стыдом. Он быстро спрятал руки в широкие рукава своей рясы и вскочил с бревна, тяжело дыша. — Это... это неправильно, — прошептал он, пятясь назад. Снег хрустел под его сапогами, и каждый звук казался Хонджуну криком обвинения. — Господь видит нас, Сонхва. Он видит этот свет... эту бесовскую игру. Сонхва медленно поднялся, его лицо в тени капюшона казалось бледным, почти прозрачным. Он не сделал ни шага навстречу, словно понимал, какая буря сейчас разрывает душу юноши. — Неужели ты думаешь, что Тот, кто создал эти звезды, запретил бы тебе ими любоваться? — тихо спросил колдун. Его голос был лишен издевки, в нем звучала лишь тихая печаль. — Ты не понимаешь! — Хонджун почти сорвался на крик, его голос дрожал. — Нам запрещено касаться того, что не от мира сего. Нас учили, что искушение приходит в прекрасном обличье. А ты... ты искуситель! Зачем ты это делаешь?! Хонджун прижал блокнот к груди так сильно, будто пытался раздавить и рисунок, и самого себя. В его глазах стояли слезы. Он искренне верил в то, чему его учили, и эта вера сейчас боролась с тем странным, пугающим теплом, которое дарил ему Сонхва. — Уходи, — выдохнул Хонджун, зажмурившись, чтобы не видеть темного взгляда ведьмака. — Прошу тебя, исчезни. Я должен покаяться. Я не должен был приходить сюда во второй раз. Сонхва молчал долго. Так долго, что Хонджун на мгновение подумал, что тот уже ушел. Но когда он открыл глаза, колдун всё еще стоял там. Он медленно поднял руку и указал на блокнот. — Оставь этот рисунок себе, Хонджун. Если твой Бог решит, что это зло — огонь молитвы сожжет бумагу. Но если в твоем сердце останется хоть капля покоя, когда ты смотришь на эти звезды... значит, я не так уж и грешен. Сонхва отступил в тень деревьев. Его силуэт начал размываться, сливаясь с ночным туманом. — Я не приду завтра, — донесся его голос, ставший едва слышным шелестом ветра. — Я буду ждать, пока ты сам не поймешь, чего боишься больше: моего колдовства или собственного Бога, которого так привозносишь. Хонджун остался один на поляне. Он упал на колени прямо в сугроб и начал шептать слова молитвы об очищении, но его взгляд то и дело опускался на блокнот. Сияние звезд в нем медленно угасало, возвращаясь к обычному угольному наброску, но тепло на плече, там, где лежала голова Сонхва, так и не исчезло, как бы усердно Хонджун ни крестился.