SNATCH

Лас-Вегас. Полицейский участок. 3:47 ночи. Июльский зной Вегаса был липким и беспощадным, но в подвале полицейского участка царил вечный искусственный холод, въедающийся в кости. Гермиона, скрестив изящные лодыжки под металлическим стулом, смотрела на свое отражение в зеркале одностороннего обзора. Она знала, что там кто-то есть. Всегда кто-то есть. Её спина была прямой, руки лежали на столе в демонстративной открытости, которой не было ни в одной клетке её изощрённого ума. Последние три часа стали изматывающим театром одного актёра. Она играла Моник де Лекруа, растерянную туристку из Парижа, слегка напуганную, но цепляющуюся за врождённое изящество. Причёска её растрепалась, косметика на лице стёрлась, оставив неаккуратные разводы. Большие глаза расширялись каждый раз, когда очередной офицер повышал голос, и в них плескалась искренняя, неподдельная обида. — Je ne comprends pas! — её голос специально дрожал, в то время как произношение оставалось безукоризненным, французским. — Я просто возвращалась в отель! Мой чемодан с вещами там! Вы же можете всё проверить! Идиоты, — пронеслось у неё в голове. Офицеры, казалось, купились. Она видела это по размягчению их взглядов и по почти незаметным кивкам, которыми они обменивались. Они уже мысленно составляли бумаги на её освобождение. Но затем дверь открылась, и в комнату вошёл кто-то третий. Он шепнул что-то на ухо старшему офицеру, и атмосфера в помещении снова заледенела. Приказ сверху. Она пропустила мимо ушей поток его слов, сосредоточившись на ритме дыхания: вдох через нос, выдох через слегка приоткрытые губы. Её верхняя губа была поджата в тонкую, обиженную линию и чуть заметно дрожала. Внутри же бушевал адреналин: чистый, концентрированный, сладкий наркотик. Он бился в висках, заставляя сердце колотиться ровно настолько, чтобы это можно было списать на волнение, но не на панику. Это был её старый друг, спутник с того самого дня на рынке в Ковент-Гардене, когда пятнадцатилетняя Гермиона впервые сунула руку в карман ничего не подозревающего зеваки и вытащила кожаную папку, полную банкнот. Мысли метались, как пойманная в клетку птица.  Она видела, как офицеры переглядывались, и видела, как их уверенность в простой глупой туристке начинала давать трещину. Она была идеальна. Но ей не поверил кто-то другой. Кто-то важный, кто отдал приказ держать её. Не отпускать ни под каким предлогом. Дверь в коридор приоткрылась, и в щели мелькнула тень другого человека. Не полицейского. Кто-то в дорогом, но консервативном костюме. Сердце пропустило удар. Она моментально сменила тактику. Плечи её сгорбились, губы задрожали сильнее. Она прикрыла лицо руками, изобразив беззвучную истерику. — Je veux un avocat… — всхлипнула она сквозь пальцы. — S'il vous plaît… J'ai peur… Она опустила руки. Лицо было влажным от искусственных слёз. Она смотрела на зеркало, за которым, она знала, за ней наблюдали. Смотрела, как испуганная французская девушка, в своё отражение. Детектив Рональд Уизли поправлял узел галстука, не сводя холодных, безэмоциональных глаз со стекла, по ту сторону которого сидела его добыча. Он наблюдал за ней уже двадцать минут, слушал её французскую песенку. — Ну и актрису выловили, — буркнул рядом молодой офицер, восхищённо покачивая головой. — Я бы купился. — Поэтому ты и работаешь в этой дыре, — отрезал Рональд, не отрывая взгляда от женщины. Целый год. Год кропотливой, почти одержимой работы, расследований, упиравшихся в стену, улик, исчезавших как дым, и свидетелей, внезапно забывавших родной язык. Но он чувствовал её. Как хищник чувствует самого хитрого и опасного зверя в своём лесу. Три громких дела в Европе. Совершенно разные почерки, разные жертвы, разные методы. И всё же Уизли улавливал тончайшее сходство. Единственный след, ведущий к призраку по имени Гермиона Грейнджер. Он никогда не видел её живьём и знал только по снимкам с камер наблюдения: размытые, неуловимые образы, всегда в разных обличьях. Но он изучил каждую мелочь. Манеру держать голову. Уголок рта, приподнятый в полуулыбке. Непослушную прядь каштановых волос, которую она, судя по всему, не могла укротить даже в самых безупречных перевоплощениях. И вот — Вегас. И она уже не одна. Она с ним, с Малфоем. Большое, жирное дело. Он возненавидел её не только как преступницу, но и как вызов своему профессионализму. Эта аферистка считала себя умнее системы. А он и был этой системой. Но чтобы её победить, её нужно было сломать. Он знал её тип. Гордые, умные, думающие, что они на десять шагов впереди всех. Такие ломаются не от криков и угроз. Они рушатся лишь в тот миг, когда осознают, что их ум, их главное оружие, оказалось бессильным, что их переиграли. А у него против этой кареглазой ведьмы был один, но безотказный рычаг. Он копал не только в её криминальном прошлом. Он зарылся глубже. И нашёл кое-что очень интересное. Он оторвался от зеркала и посмотрел на дверь в допросную. — Всё, — тихо сказал он сам себе. — Пора заканчивать этот французский фарс. Детектив шагнул в сторону комнаты; его полированные туфли отчётливо стукнули по плитке. Рука легла на ручку, толкнула дверь. Их глаза встретились. Гермиона почувствовала, как что-то холодное и жидкое разлилось у нее в животе. Адреналин сменился чистым ужасом. Она знала это лицо. Пять лет назад, на нечёткой газетной фотографии, приложенной к статье об аресте Драко Малфоя. Тот самый детектив, который вёл его дело. Тот, на чей стол легли её анонимные улики, собранные аккуратно и с почти хирургической точностью. Сука. Сука, сука, сука. Мысли завертелись вихрем, но её тело, выдрессированное годами, не дрогнуло. Только зрачки, возможно, сузились на долю секунды, но в тусклом свете лампы это было незаметно. Она позволила губам задрожать сильнее, опустила голову, изображая покорность. — Monsieur, je vous en supplie… — её голос упал до сдавленного шёпота. Уизли подошёл к столу, но не сел. Он остановился напротив, возвышаясь над ней и используя пространство как оружие. Гермиона инстинктивно откинулась на спинку стула в притворном испуге. — Пожалуйста, что происходит? Я просто хочу вернуться в свой отель… — Хватит нести хуйню, — грубо перебил её детектив. — Цирк окончен. Засунь свой французский акцент обратно в ту самую щель, откуда ты его вытащила. Гермиона заломила руки; её широко распахнутые глаза наполнились искусственными слезами. — Что? Я не понимаю… Я всего лишь туристка! — она даже всхлипнула, поднося дрожащие пальцы к губам. Уизли презрительно фыркнул. — Мисс Грейнджер, — произнёс он чётко, отчеканивая каждую букву, как гвоздь в крышку гроба. — Ваше положение и так хуже некуда. Не делайте его откровенно говёным, продолжая это жалкое представление. Мы знаем. Всё. Она вдохнула, глотнув воздух, как рыба на берегу. — Вы… вы с кем-то меня путаете! Я — Моник де Лекруа! У меня есть паспорт! Детектив закатил глаза с таким театральным презрением, что ей захотелось дать ему по морде. Он не стал больше спорить. Он раскрыл папку, которую всё это время держал под мышкой, и одним резким движением вышвырнул на стол перед ней фотографии. Они разлетелись веером по холодной поверхности. И мир рухнул. Её глаза округлились по-настоящему. На этот раз шок был не наигранным, и он сковал мышцы её лица. Она медленно подняла взгляд от фотографий к нему. В глазах теперь читалось нечто большее, чем просто страх. Рональд стоял, наслаждаясь моментом. Уголок его рта дрогнул, приоткрывшись в чём-то, отдалённо напоминающем улыбку. — Видите? — тихо произнёс он. — Я всё-таки кое-что о вас знаю. Девушка заставила себя снова опустить глаза на фотографии. Рука дрогнула; она сжала пальцы в кулак под столом, чтобы скрыть тремор. Внутри всё кричало, но актриса в ней не сдавалась. Она вдохнула и снова залепетала, но теперь в её голосе, сквозь акцент, пробивалась настоящая, неподдельная дрожь. — Кто эти люди? Почему вы мне их показываете? По её щеке, идеально очерченной румянами, скатилась слеза. На этот раз настоящая. Солёная, жгучая капля отчаяния и ярости, смешанных воедино. Она её не смахнула. Пусть видит. Уизли наблюдал за слезой с клиническим интересом, как учёный за реакцией подопытного. Затем вздохнул с преувеличенной усталостью. — Ладно, — сказал он, медленно начиная расхаживать по комнате. — Раз вы такая непонятливая, я вам всё разложу по полочкам. На простом, понятном языке. Его шаги отдавались в тишине гулким эхом. — Вас задержали по подозрению в ограблении мистера Саймона Гласса. Бизнесмена, владельца сети казино, уважаемого человека. — Он сделал паузу. — План, скажем так, амбициозный. Вынести бриллиантов на семьдесят пять миллионов долларов. И заодно обчистить казино ещё на сто сорок. За такое, мисс Грейнджер, даже здесь, в Вегасе, где к греху относятся снисходительно, вам впаяют срок, после которого вы забудете, как выглядит солнце. Но вот незадача… Он медленно подошёл к ней. — Судить вас будут не здесь. А на родине. В Англии. А там… — Он наклонился, упёршись руками в стол, и его лицо оказалось в сантиметрах от её. — Там за такое дают пожизненное. Без вариантов. И это только по делу Гласса. А если начать копать… Амстердам. Женева. Барселона. — Он выбивал названия городов, как пули из автомата. — Я уверен, наберётся ещё на парочку таких же приговоров. Вы станете самой знаменитой заключённой Соединённого Королевства. Звездой новостных сводок. Правда, ненадолго. Потому что очень скоро о вас все забудут. Он еще больше наклонился, и его шепот проникал в самое нутро. — И знаете, что самое грустное? С такими «успехами»… вы свою семью больше не увидите. Вам крупно повезёт, если разрешат свидания через бронированное стекло. Но придёт ли к вам кто-нибудь вообще? Кому захочется смотреть на ту, что разрушила их жизни. Гермиона молчала. Она смотрела на него, и в её глазах, теперь уже без притворства, плескался самый настоящий, животный страх. Но под ним, глубоко, на самом дне, туда, куда не мог пробиться ледяной взгляд детектива, клокотала и бушевала лава. Всепоглощающая, чёрная, как смоль, ярость. Ярость на того, кто втянул её сюда. На того, чьё появление в её жизни шесть лет назад стало началом падения, а возвращение — последней каплей. В голове, громче любых угроз этого бородача, набатом билась одна-единственная, кристально чёткая, отлитая из ненависти мысль: Я убью Драко Малфоя.