Братолюб

За прохладными, тягучими ветрами, посреди безжизненных, поросших давно травой руин, подходила к концу нелегкая битва. Кто бы мог подумать, что насмешница судьба решит сыграть с рыцарями Ордо Фавониус злую шутку! Оказалось, что данные разведотряда, которые сообщали о небольшом лагере хиличурлов в окрестностях Драконьего Хребта, настолько не совпали с реальностью, что перед Кэйей и его совсем юной пятеркой новичков-рыцарей встал нелёгкий выбор. В абсурд происходящего трудно было поверить: они ворвались в лагерь, нокаутировали двух обычных хиличурлов-гренадёров, Кэйа во всей красе показывал новичкам без Глаза Бога всё своё мастерское управление крио-стихией, как из ниоткуда появились страж руин и два мага бездны. Вот и получается — выгулял новичков на несложный бой, ага! Бороться с электро и гидро щитом голым мечом, а ещё хуже — против стража руин, который слабо восприимчив к физическим атакам, в общем, дела в один миг приняли наисквернейший оборот. Кэйа отдаёт распоряжение своим желторотикам отступать, про себя думая, что возвращать Ордену пять перебитых калек и выписывать их семьям компенсации с утра до ночи в его планы не входило. Ему придётся выиграть для них время и принять нелёгкий бой. Что там? Один капитан и три опасных монстра? Всё равно что сходить на свидание с жизнью и смертью — азартно до безобразия. Капитан подбрасывает кверху свою счастливую монетку, ловит ту пальцами, смотрит, широко улыбается результату и бросается неистово в бой. Ему необязательно побеждать, главное — выиграть немного ценных минут, чтоб горе-новички успели сбежать. Рыцари же его рванули прочь с нескончаемой досадой в лицах, ведь столкнуться с суровой реальностью и осознать, как они были слабы перед ней, было невообразимо тяжело. Они могли теперь только бежать как можно быстрее за подмогой в штаб, если желали хоть немного оправдать своё нахождение в рядах рыцарей. Кэйа бился отважно, ловко, рассчитывая быстренько снести магам щиты и под шумок убежать. Страж хоть и был опасен, но тяжелые удары компенсировались их низкой скоростью и предсказуемостью атак. Для кого-то это могло быть непосильной задачей — задержать такую компанию и не покалечиться, но не для Кэйи! Уж сколько он за годы службы повидал. Потому, он неистово атаковал магов, стараясь как можно точнее и ближе попадать по их щитам. И вот, получилось! Маги шатались оглушенные, Кэйа готовился смотаться как можно скорее, но что-то пошло не по плану: он замечает, как в считанные секунды в паре шагов от него страж решил опробовать на его молодых костях свою знаменитую «вертушку». Глупая улыбка так и застывает на губах Кэйи: — Ой-ой, — и в ту же секунду ему приходится блокировать тяжеловесные удары железных рук своим несчастным телом. Он попытался закрыться крепкими наплечниками, но у него не получилось: его вмиг стало подбрасывать, откидывать, заносить вверх, ударять вниз, в сторону, внутри проходит по органам такая тряска, будто он мешок картошки, а не человек. На предплечьях порвались рукава рубашки, а вслед за ними разодралась кожа. Один из ударов подрал ему лоб, а другой вывел из строя нос — тот сразу зашёлся кровью. От нокаута спас лишь последний оплот обороны капитана — припасенный на такой вот сложный случай серо-ледяной щит, который героически принял все добивающие удары на себя. Страж отбросил его своим последним поворотом к каменистому обломку плиты, к которой Кэйа мощно приложился спиной. Он зажмурился от боли, а после скатился по ней к земле. Истекая кровью и тяжело дыша, он устало говорит: — Ха… ха… сегодня и правда не мой день. Краем уха он слышит злорадные возгласы магов бездны, которые наколдовали свои щиты обратно. О, как же не везёт сегодня. По лбу стекали горячие красные дорожки, он лежал, отбив себе всё, что только можно, не мог пошевелиться, а собственный щит из серых льдов раскалывается, преподнося капитана как моллюска без своей ракушки — открытого и уязвимого для всех чужих вилочек. Тоска! Знал бы Кэйа, что всё так выйдет, то напился бы вчера покрепче своей любимой Полуденной Смерти. До трясущихся ног и двоения в глазах. Наверно у Дилюка теперь будет мощный повод ославлять надёжность Ордо Фавониус на ближайший месяц точно. Да что там месяц — год! И примером послужит как раз он — нерадивый капитан, так глупо забитый в бою с полуразумными монстрами Бездны. Эх, Джинн наверно тоже разозлится, когда узнает о его неоправданной самонадеянности. Ведь наверняка можно было задержать монстров и другими способами. В кровавых тонах Кэйа замечает, как страж руин замахивается на него своей могучей железной рукой, готовясь нанести добивающий удар. Кэйа понимает, что шансы сбежать, отпрыгнуть, увернуться у него нулевые — после вертушки всё тело просто сходило с ума от боли. Он беспомощно зажмуривается, надеясь, что мозг вырубится раньше, чем на него снизойдет ещё одна порция безудержной боли, но вместо наотмашь бьющего удара, слышится бесконечно знакомый рёв, лязг массивного двуручного меча и обжигающие, яростные всполохи огня. Над лицом проносится жаркий ветерок, словно поцелуй огненной феи посреди морозного холода Хребта: такой тёплый, приятный, умиротворяющий словно тепло дружеского костра с веселыми песнями под гитару. Дилюк пришёл. О, Архонты, как же он силён. Как хочется его боготворить. Кэйа восхищался своим бывшим братом до безумия, до грустных незаметных взглядов ему вослед, пока никто не видел. Рана их юношеского раздора, горячо обжёгшая ему грудь, почти что затянулась. Иногда поднывала, иногда зло шутила, шевеля его губами, а порою раздражалась будто от соли на разодранной коже, когда он видел, как Дилюк любезничал с другими. Но вот во всём остальном, он его обожал. Сказать прямо о своих чувствах только не мог — нельзя. Его не так поймут. Кэйе ещё столько нужно скрыть о себе. Он так мечтал не ругаться с ним. Ах. Вот бы он пригласил его поужинать вместе на винокурне. Только вот голова так гудит, а картинка перед глазами безбожно расплывается. Кэйа упорно держится за рукоятку меча, но увы, подняться и опереться на него не хватало сил. Звуки огненной бойни и шелест колыхающейся травы уводили капитана за руки в мягкую и тёплую дрёму. Когда он раскрыл глаза, Дилюк уже сидел перед ним и настойчиво хлопал его по щекам. Всё вокруг конечно же стихло: и остатки стража руин, и голоса магов бездны, тела которых распались на множество элементальных искр. Дилюк был так близко, казался таким красным… Ох, чёрт. Кэйе пришлось проморгаться — кровавые подтеки на лице и собственной челке окрашивали всё вокруг в беспробудный алый. Дилюк смотрит на него. Губы Кэйи ломаются в безмолвной улыбке самопринятия. Да, я именно такой, Дилюк. Слабак, проигравший по неосторожности парочке монстров. Да, хотел покрасоваться и не поранить новичков. Осуждай меня полностью. Дилюк кривится, вытаскивает из-за пазухи белый платок и вытирает кровь с пораненного лица: — Ну и чего ты здесь разлёгся? Взгляд напряжённый, в нем ни намёка на сантименты или участливое оханье в духе: «Ты в порядке?! Где болит?». Только раскалённый металл в глазах, повидавших слишком многое. В тот момент его привычные ало-рыжие волосы казались особенно красными, ярче чем сама кровь. Они развевались из стороны в сторону, подхватываемые неспокойным дневным ветром и придавали всей его фигуре нечто волнующее; сердце невольно сбивалось, пропускало нечаянно удары. Позади Дилюка разносился победный, обращающий в ничто серый дым; в траве же тлели угольки, утихающей пиро-стихии. Он бесконечно прекрасен. Нужно было что-то ему ответить. — Да вот, монстры вдруг пригласили потанцевать, но что-то не поспел за их ритмом. Закружили. И это было мягко сказано. Отбитые тело и подступающая тошнота прекрасно извещали о том, как всё внутри взбаламутилось. Дилюк всё мрачнел, прожигал взглядом в капитане дыру. Ах, конечно. Больше всего Дилюк бесился, когда Кэйа отшучивался в таких серьёзных ситуациях. — Вот как. Похоже капитан кавалерии хорошо проводил время, и мне не стоило вмешиваться в его планы. Он бережно стирает красные дорожки, напитывая белый платок алой-преалой кровью человека, который хоть и не был ему родным братом, но в прошлом, считался ближе родного. Конечно же едва на винокурню постучались сообразительные рыцари и попросили его как носителя Глаза Бога помочь самоотверженному до безобразия капитану, он сию же минуту схватился за меч и рванул на полных скоростях к Кэйе, не забыв на ходу обматерить рыцарей самыми крепкими словами, что были в его арсенале. Повезло, чёрт возьми, что этот дурак ввязался в бой не так далеко от «Рассвета». Пока Дилюк бежал, его одолевали разные сомнения. Может он зря спешит? Кэйа же не хрустальный мальчик с нежной душой как в детстве, не новичок в фехтовании как в юности, и далеко не лишенный ловкости воин, чтобы не суметь выбраться из неравного боя. Дилюк добрался до места в уверенности, что всё обойдется, но увидел, как Кэйа принимал удары «вертушки» и чуть не взвыл от злости… на самого себя. Ну и идиот же он — подумал, что Кэйа всесилен? Его брат с детства хранил тяжелые тайны в душе, постоянно проигрывал ему в фехтовании. А по возвращению в Мондштадт он только и делал, что постоянно спасал его. Хуже было когда Кэйа напивался и в лицо выдыхал ему раз за разом слова о том, как он всеми брошен. Даже не подозревая как Дилюк после всего этого себя чувствовал. Кэйа проигрывает. Невозможно смотреть. Тело рвётся вперёд: защитить, отвести удары, спасти. И все вокруг полыхает одичавшим пламенем его огня. Кэйа пытается расслабить пальцы, отпускает меч, пытается повернуться и опереться на собственные ладони. Всем своим существом он показывал, что справится сам, что вовсе он и не полуживой. Переступая боль, он выдавливает из себя натужно: — Ну, может и не стоило. Я даже встать сам смогу. И будто его жизни ничего не угрожало каких-то несколько минут назад, а бледные руки, что так бережно отирали его платком ничего и не значили. Кэйа считает, что самое время ретироваться. Он чувствует в Дилюке едва скрываемое раздражение, потому лучше уйти сразу, отбросив глупые мысли про ужин на винокурне. Тут дело пахнет ядовитой перепалкой, от которой его и без того замученные внутренности дополнительно стянутся узлом. Что угодно, только не ругань. Но, увы, каждое движение стоит ему невероятных усилий. Боль оглушительно сигналит по всему телу; мигом прошибает холодный пот, а конечности охватывает дрожь. Дилюк, наблюдая происходящее молча переживает в себе бурю спутанных эмоций. Наружу вдруг прорывается его властный голос: — Лежать. И Кэйа замирает. Такого тона он очень давно не слышал. Доносится странное шуршание, а затем, в капитана летит тёмный камзол; он вздрагивает, не решаясь обернуться. Что-то идёт совершенно не так. Под коленями скользит чужая рука, Кэйю прижимают к груди и отрывают от земли. — Чт… Куда? — он ничего не понимает и пугается. — Что за чёрт? Поставь меня! Но Дилюк ему не отвечает, унося Кэйю на руках в самые клубы густого тумана. Гудящая боль по телу и кружащаяся голова слишком выматывали капитана. Он нервничает, пытается выведать у Дилюка, что тот задумал, но силы быстро оставляют его, а тепло чужой груди и камзол, гревший будто одеялом, очень скоро увели его в очередную дрёму. Просыпается он уже в незнакомой пещере. Камзол заботливо сложен под головой и служит теперь Кэйе подушкой, где-то впереди слышится треск поленьев, пахнет сладкой гарью, но вот по груди и животу метался неприятный холод. Кэйа завертелся, проснулся, и увиденное повергло его в шок: Дилюк натягивал кверху его несчастную голубую жилетку, а после с усилием разнимал капитанскую рубашку. Вскоре чужие пальцы заносились по всему телу, тщательно ощупывая шею, ключицы, грудь, рёбра, живот. Большими пальцами он надавливает на тёмно-коричневый сосок, на второй, без всякого стеснения давит на пупок, будто всё это являлось чем-то жизненно важным. Кэйю забило и затрясло от мощнейшего стыда. Его щёки загорелись настолько, что даже боль вдруг отошла на другой план. Он завертелся в тревоге: — Ахн… Дилюк! Зачем? В ответ винодел перехватывает одно его запястье и прижимает к полам пещеры: — Затем. Я проверяю твои травмы, — и он невозмутимо продолжает вести свободной рукой по обнажённому туловищу, скользя от рёбер к тазу, наполовину прикрытому рыцарскими штанами, — Тц! Я сказал не дёргайся! Кэйа вьётся под ним испуганной змейкой, совершенно не желая такого осмотра. Маленький прилив сил позволяет ему вцепиться в крепкие локти, и он отталкивает Дилюка в сторону. Куда себя деть от стыда он не знал. Что только на Дилюка нашло вообще? Ну, подумаешь, отхватил от монстров — не помер же. Кстати, об этом. Кэйа вглядывается в огромные, коричневатые синяки по телу, замечает бережно перевязанные бинтами предплечья — Дилюк что, носит с собой всегда бинты? — в целом выглядело скверно, но несмертельно точно. И главное-то, что ни одной косточки он каким-то чудом не сломал! — А! Все кости на месте. Как хорошо, — выдыхает Кэйа, расплываясь в довольной улыбке. Только вот отброшенный Дилюк не разделил его радости, он, напротив, будто оскорбленный буравит его взглядом, придвигается обратно и пригвождает холодной интонацией: — Чему радуешься, капитан? Кэйа дёргается, чувствуя в нём опасность, понимая, что что-то назревает. Он пытается отсесть, но его вдруг хватают грубо за задёрнутую жилетку и как шкодливого котёнка тянут на себя. — Рад, что мне не пришлось собирать повсюду твои кишки? Дилюк гневно встряхивает его; Кэйа жмурится, скукоживается. Опасный, жгучий холодок и подступающий страх пополз по тёмно-синему загривку. Дилюк продолжал: — Или рад тому, что спас кучку молодых идиотов? А приди я чуть позже от тебя что бы осталось? Дилюк был беспощаден, но Кэйа его не понимал. При всем уважении и обожании, он не просил мастера его спасать! Кэйа раздраженно хватается за грубую руку, пытаясь высвободиться. Ответная злость заплескалась в тёмно-голубом глазе, против воли поднимая наружу всё самое наболевшее: — О! Нашёлся мне хозяин моей жизни! И есть же тебе дело до бродячей собаки вроде меня! Мне не жалко умереть ради кучки будущих рыцарей! Тебе ли не проще, сразу расслабишься: раз — и нет шпиона из треклятой Каэнри’ах! И твой любимый Мондштадт навеки спокоен! Кэйа никому не говорил, как он устал от своего призрачного долга, и преследующего чувства чужеродности дому Рагнвиндров. Он теперь как будто нигде и никому стал резко не нужен. Работа на штаб вытесняла его мысли лишь на короткий промежуток времени, а дальше думы Кэйи всё чаще путались, жизнь казалась ему всё более удручающей и незаметно, его отношение к собственному существованию скосилось куда-то в неправильную сторону. В целом капитан замечал, но не останавливал пагубного отклонения. Самое главное, что он старался не вредить, а защищать, поэтому пускай вот так и будет. Пусть живёт это чувство неценной собственной жизни. Зато бесстрашности в нём прибавилось. Он обожал Дилюка, но прекрасно ощущал, что их пути разошлись и быть снова семьей им уж не суждено, а свои странные чувства он стискивает в кулаки и не навязывает. Никому не навязанный и ничем не обязанный капитан Кэйа — такова его нынешняя суть. Дилюк злостно отбрасывает капитана на спину: — Давай, скажи ещё как я выкину тебя из города и продам за горстку моры, — он сначала отвечает ему привычно, думая, что слышит очередное его нытье, но внезапно складывает два плюс два, и осознает, что Кэйа не шутит. — Ах, не жалко умереть, значит? Прекрасно. Обожаю раз за разом хоронить дорогих мне людей, одного отца-то мне мало было! Тебе сосновый или берёзовый сколотить? Кэйа моментально зависает, а Дилюк при словах о смерти с мимолетной дрожью вспоминает своё путешествие: губительные снега, могильный холод истребленного фатуйского лагеря, трупы добрых, случайных попутчиков, засыпавших при нём навсегда, стекающую ручьями по рукам кровь и изничтожающие мысли о Кэйе, едва дышащем, которого он чуть не прикончил собственным мечом. Если бы не дарованный тому в переломный момент Глаз Бога, он так бы и забил его до смерти?.. И ему виделся Кэйа во снах, окровавленный, избитый, с премилою улыбкой. Приветливая призрачная тень задавала ему лишь один вопрос: «Ты доволен?». Нет, не доволен, а Кэйа и не понимает. Ничего не понимает! Не знает как Дилюк переживал, думая, что Кэйа, вдали от него, один, мог запросто приложиться к верёвке. Кэйа отвисает, на что-то ругается. Как же Дилюку хочется его заткнуть. Заставить понять как тот в самом деле ему дорог. Дилюк настигает его, грубо затыкая язвительные губы с ярким привкусом железа одним властным и заносчивым поцелуем. Он пресекает все его попытки к сопротивлению, импульсивно заваливается сверху и дает волю своим зубам везде, где только достает: вальяжно кусает за нижнюю губу, дразняще впивается в неспокойный язык, оставляет отпечатки зубов на нервно вздымающемся кадыке. Кэйа дрожит, бьётся, заполошно дышит и пытается сбежать: — Ах!.. Да что ты, мать твою, делаешь?! В ответ Дилюк ослабляет свой галстук и нагло кладёт ладонь на его пах, умышленно погладив, а затем надавив, убедившись, что по крайней мере Кэйе он небезразличен. — Нх! Придурок! — ругается Кэйа, чувствуя, что ещё немного и он помешается рассудком. Происходящее его просто убивало наповал. — Что ты со мной собрался делать?! И Дилюк ни секунды не думая прямо отвечает, прощаясь со всей своей вежливостью и выдержкой изящного джентльмена: — Трахнуть. Выебать. Взять силой. Вылюбить так, чтоб ты и думать больше ни о чём не смел. Кэйа изумленно раскрывает рот, забыв разом весь тейватский алфавит. — Не хочешь любить жизнь, так я тебя заставлю, — выдал Дилюк, потянувшись к ремню и цепочкам на Кэйиных штанах. — Т-ты ёбнулся?! — кричит Кэйа, покрываясь гусиной кожей от ужаса происходящего. — Я девственник! И травмирован! И вообще не по мужикам! Дилюк довольно расстёгивает его ширинку и проводит по твёрдому члену напротив. — Не по мужикам, говоришь? И Кэйа злобно закусывает свою губу, чуть не ответив своему растлевателю в рифму: «Да, не по мужикам, но по Дилюкам, блять». — Не хочешь — тогда не возбуждайся. Оттолкни и срази меня своим равнодушием, — он снова настойчиво целует его в губы. — Н-м-м! — мычит беспомощно Кэйа в ответ. Да, да, конечно. Вот сейчас возьмёт и запросто оттолкнет молодого и крепкого любителя помахать двуручным мечом, пока у самого тело вопит от синяков. — Хах… — разъединяется, — тебе же так нравится разбрасываться своей жизнью и не думать о моих чувствах. Ну, давай же, беги! Преодолей свою боль, чтоб оставить меня. Кэйа хватается за чужое лицо, старательно пытаясь удержать то на расстоянии. Он думает, что всё происходящее сейчас в корне неправильно. Кэйа его обожал, но настолько ли? Любил, но так ли крепко? Он никогда об этом не задумывался, ни единой минутой до сегодняшнего дня. И какого чёрта он чувствует, что его дерзко желают?.. — Я бы сбежал, если б мог!.. А!.. — Кэйа не сдерживает стона. Дилюк воспользовался его замешательством, чтоб настойчиво склониться, обойдя препятствие в виде чужих рук и присосаться губами к соблазнительно открытой шее. Эмоции и желания берут верх. Не давал он ему на самом деле выбора — только жалкую иллюзию для внешнего приличия и для самого себя. Кэйа злится, переходит в наступление: бьёт настойчивого Дилюка кулаками в грудь. Но Дилюку всё равно. В какой-то момент винодел идёт на поводу у чего-то ещё более тёмного, чем безумная страсть к брату. Он срывает с себя чёрный галстук и стягивает несколько узлов на Кэйиных руках, грубо толкая его обратно на спину. — Ты *** **** ***!!! Отпусти меня немедленно, скотина! — кричит ломано капитан, размахивая ногами. И почему-то Дилюк млеет. Касается нежнее, целует разъяренного Кэйю в щёки, ласкает губы, всё сильнее мрачнея рассудком. Он ничего не говорит, но Кэйа начинает чувствовать всё то, что Дилюк не сможет объять словами. Снова поцелуй, но приторный, медлительный, он его оплетает, связывает; языку так жарко, и Кэйа понимает, что не хочет противиться. Дилюк наседает, сцепляется и потопляет всё глубже, а Кэйа теряет много-много дыхания и ударов в груди. Глаза всепостигающе раскрыты, зрачки сужаются до маленьких точек. Удар, удар, сладость. Так целуют только по любви. Затылок болит сильнее, тело ноет с удвоенной силой. Ещё бы — его так вжимают. Голова кружится; ему нечем дышать. Сопротивление падает, остатки сил уходят, Кэйа слабеет, горит, и его, наконец, отпускают. Удар, удар, слабость. Тело страдает, но напряжение в самом низу живота только нарастало. Кэйа дышит глубоко и часто. Всё вокруг слишком кружилось и казалось далёким от реальности. Дилюк его любит. — Я не выдержу, — слабо произносит он и тут же дергается, ощущая как с него тянут штаны. Трусы исчезли вслед за штанами, и Кэйа инстинктивно сжимает колени, стараясь скрыть свою наготу. Крепкая рука настигает его и берёт за член, ведя по нему вверх-вниз. Кэйа дрожит, но не противится. В головке становилось всё жарче и напряженнее, тяжесть в теле только нарастала. Капитан душу Бездне бы отдал, если бы всё закончилось простой дрочкой, но понимал, что так не получится. Дилюк отвлекается, расправляет две верхние пуговицы у собственного воротника, расстёгивает ширинку на собственных брюках, из нагрудного кармана жилетки вытаскивает тонкую стеклянную колбочку и выливает ему на живот что-то очень влажное и склизкое, сильно напоминавшее слаймовую слизь. Затем он отбрасывает свои перчатки и упрямо разглаживает неизвестную полужидкую субстанцию, усердно вымазывая в ней собственные пальцы. — Я буду кричать, — говорит капитан, беспорядочно перебирая свои нулевые возможности спастись. — Кричи. И Кэйа тонет в неприятных, униженческих ощущениях. Вот так просто отдается собственному брату. Вот так просто Дилюк захотел его, слабого и побитого отлюбить по полной программе. Ну, ёбаный дурак, а начать издалека как все обычно начинают не судьба?! Со вторым пальцем становится ещё и больно; Кэйа мычит — дёргается как ужаленный и где-то из разрозненных карманов на расправленной рубашке выпадает его любимая монетка и катится куда-то прочь, прямо как и его чувства, слепо следующие за предательской жаждой плоти. Дилюк вынимает пальцы и порывается войти, подхватывая Кэйю за бёдра. Вожделенно-растерянный взгляд смотрит Кэйе прямо в глаза, рыжие волосы в конец растрепались, по шее стекала капелька пота. Сердце капитана забилось в истерике измученной птичкой. Дилюк жмётся головкой у раскрасневшихся мышц и входит, выбивая из Кэйи мучительный крик. Нервы трещат по швам прямо как его внутренние стенки. Дилюк выходит и втискивается снова, если не сходя с ума, то близко шагая у самой границы невозврата. Кэйа стонет, рыдает, жмётся, чувствует, что в груди что-то вот-вот готово разорваться, от наплыва чувств. Больно. Страшно. Мучительно. И совсем немного приятно. Темп нарастает, Дилюк нависает над Кэйей, продолжая активно двигаться тазом. Стоны винодела обжигают весь его слух, а от шлёпающихся друг о друга бёдер, проносилась непрошенная дрожь. Кэйа понимает, что Дилюка лихорадило не меньше, что он не прочь был бы посмотреть на его голый торс, и что по собственному члену истекало всё больше белых капель, но тело не могло долго сопротивляться нагрузке. Избыточный жар ударяет в голову, боль синяков жалит иголками мозг. С каждым толчком его зрение всё расплывалось, и едва он почувствовал, как тело стало отдаваться приятному ощущению и жаждало выплеснуть всё своё напряжение, подступило возобновившееся чувство тошноты. Ему хотелось кончить, но его стало безбожно мутить. От тяжелого сочетания хотелось только выть. По губам стал стекать избыточный поток слюны, но он держится. Подавляет и мучается. Дилюк же ощущает, чувствует в нём избыток напряжения. Но слабость Кэйи только распаляет, пробуждает в нём истинного грешника, конченого братолюба. Как же он в юности держался, чтоб не прижать Кэйю к столу в собственном кабинете Ордо Фавониус. Или чтобы не наброситься на него в винном погребе. Кэйа. Вечно ходивший за ним хвостиком, любивший поговорить о сложных военных стратагемах, жутко смущавшийся своих пошлых рисунков в альбоме. Ах, его милый младший брат. Зависимый от него. Неуверенный в себе и стеснявшийся любой публики без общества Дилюка. Один раз он почти его поцеловал, повалив на траву после долгой тренировки на мечах. Только в самый последний момент юный Дилюк одёрнул себя, переведя всё в нелепую шутку. Напряжение достигало своего пика. Дилюк рычит, вбивается упорнее и глубже. Кэйа, весь замученный, плавится от ощущений, заламывает пальцы на связанных руках. — А-ах!.. — Кэйа выгибается и кончает, затухая взглядом как истлевшая спичка на холодном ветру. В следующий же момент кончает и Дилюк вбиваясь внутрь особенно глубоко, совершив несколько грубых толчков и тут же вынимая член наружу, позволяя себе излиться на бронзовый, судорожно вздымающийся живот. И только слегка отдышавшись и позволив себе отдаться блаженному состоянию, он замечает, как у Кэйи хлынула из носа кровь. . . . На закате дня Дилюк бережно нёс Кэйю на спине, поддерживая того за бёдра. Кэйа обнимал его за шею с двумя ватками в носу и бормотал недовольно: — Ты не мог сказать: «Я тебя люблю» попроще? Я чуть не сдох. — Нет, — сказал Дилюк, ступая в сторону винокурни.