Пока смерть не разлучит вас.

Жизнь Уилла Байерса была адом. В ту ночь 6-го ноября 1983. Дом матери был пустым, в тот день, в день когда Уилл потерял всё. Но даже апокалипсис был проще, чем тихая война, которую он вёл внутри себя после. Шесть лет глубокой эмоциональной травмы, оставленной Изнанкой, были лишь прелюдией к самой изощрённой пытке, жизни рядом с Майком Уиллером. Ему было четырнадцать, когда он осознал свои чувства, не просто дружбу, а тёплое, щемящее тяготение, которое заставляло сердце биться чаще от случайного прикосновения. Это осознание было не вспышкой, а медленным восходом, озарявшим его внутренний мир болезненным светом правды. Но с каждым днём, с каждым годом, когда он своими руками склеивал отношения Майка и Оди, он чувствовал, как внутри него растёт чужая, незваная жизнь, жизнь отчаяния. Он хотел вырвать это сердце, это предательское живое существо в его груди, которое сжималось в ледяной комок при виде кудрявой макушки, проходящей мимо; которое разрывалось на части, когда объятия Майка предназначались не ему. Это никогда не будет его. И он понимал это не умом, а каждой клеткой своего измученного тела. Тот вынужденный каминг-аут, на который его загнал Векна, обнажив самый постыдный, самый уязвимый уголок его души, стал публичной казнью. Векна не просто показал правду, он вбил это Уиллу в голову «Ты недостоин. Ты никогда не будешь любим им». В глубине души он лелеял мечту рассказать об этом лишь маме и Майку, тихо, по-человечески. Но страх был плотным ядовитым туманом, который заполнял лёгкие и диктовал каждое движение. Его приняли. Обняли. Но Майк...Майк после этого отстранился. Его прикосновения стали призрачными, быстрыми, осторожными, почти невесомыми, будто Уилл был сделан из пепла и одного неловкого движения хватит, чтобы он рассыпался. Каждое одёргивание руки было крошечным ножом, каждый едва ощутимый полуобъятие – подтверждением его нечистоты. А тот разговор на башне...После него Байерс чувствовал себя не просто выпотрошенным. Он был пустой, звенящей скорлупой. «Друзья? Нет, спасибо». И эта мучительная пауза, которую сделал Уиллер, этот миг тишины, где в трещину души тут же пробился ядовитый росток надежды. Зачем он позволил ему взойти, чтобы тут же, собственноручно, вырвать его с корнем, вонзив лезвие «Лучшие друзья» прямо в незаживающую рану. Это было изощрённее, чем прямая ненависть. Это была милость палача, который убивает, целуя в лоб. Потом он потерял Оди. Его сводную сестру, ставшую спасательным плотом в этом море одиночества. Она ушла, и забрала с собой не просто часть его, она забрала опору, человека, который видел его настоящего и не отворачивался, человека, который знал о том, кому принадлежало сердце Байерса. Оставшаяся внутри пустота не была просто отсутствием. Она была живой, растущей сущностью, древом с ледяными корнями, которые пронзали его изнутри каждую ночь, заставляя сжиматься в комок на кровати, задыхаясь от беззвучных рыданий в подушку, пропахшую тоской. С этой невысказанной болью, ставшей его вторым скелетом, он сбежал из Хоукинса. Надежда, что расстояние поможет, была последней иллюзией, которую он позволил себе. Колледж, учёба, картины...Он изливал свою агонию на холсты яркими, мучительными красками. Коллекционеры видели гения, страсть, бурю. Они не видели, что каждая картина – это крик, каждая линия – след на его внутренней карте боли. Он пытался забыться, переступив порог баров, которые всегда казались ему местом отчаяния. Он искал в чужих мужчинах черты одного-единственного: те же непослушные волосы, тот же изгиб скулы, ту же интонацию в смехе. Майкл Уиллер был фантомом, который преследовал его в зеркалах, в силуэтах на улице, в каждом звонке и письме, которые Уилл зачитывал до дыр, выискивая между строк хоть каплю другого смысла. Запястья стали его тихим дневником. Белые шрамы, архивы старых поражений, свежие, горящие полосы, попытки перевести невыносимую душевную муку на язык понятной, почти успокаивающей физической боли. Иногда он морил себя голодом, надеясь, что голодное головокружение затмит душевное, что тело, борясь за выживание, заставит душу хоть на мгновение замолчать. Он не жил. Он существовал в режиме ожидания следующего удара. И удар пришёл. Голос в трубке, знакомый до боли, повзрослевший и всё такой же родной: — Уилл, наконец-то ты ответил… Я, я женюсь. И я хочу, чтобы ты был моим свидетелем. Ты же...ты же самый близкий мне человек. Земля ушла из-под ног не с грохотом, а с тихим, ледяным скрежетом. Весь мир сузился до точки в телефонной трубке. Женится. Майк. Женится. Тишина в его ушах гудела, как в вакууме. — Эй, Байерс, так ты согласен? Конечно, он согласен. Это был мазохистский ритуал, на который он был обречен. Он приедет. Будет стоять рядом. Будет улыбаться. Будет хоронить себя заживо под звуки свадебного марша. Произнесёт речь, собственноручно похоронив всё внутри себя. — Да, Майк. Я...я согласен. Как же он хотел сказать эти слова по-другому. Шёпотом, прижавшись губами к его виску. Как клятву. Репетиции были адом в замедленной съёмке. Он видел, как светится взгляд Майка, когда тот смотрит на невесту. Как его пальцы уверенно переплетаются с её пальцами. Уилл учил свою речь, строчка за строчкой вырезая её из собственного сердца. В день свадьбы тошнота подкатывала к горлу едким, металлическим комом. — Мы собрались здесь, чтобы соединить два любящих сердца... В глазах темнело, в висках стучало. Его собственные слова звучали как заклинание, каждое «любить и хранить» как удар хлыста. — Согласны ли вы, Майк, быть ей верным мужем, её опорой и защитой, её самым верным другом, пока смерть не разлучит вас? — Согласен. В этот миг Уилл почувствовал, как внутри что-то окончательно ломается, тихо, как хруст перемороженной ветки. Он пролепетал финальные слова, объявляя их мужем и женой, и добавил на выдохе, в никуда: Будьте счастливы. Пожалуйста. Пока все смеялись и обнимались, он бежал. Сбежал на крыльцо, в холодный воздух, который обжёг лёгкие. Рыдания вырывались из него неконтролируемыми спазмами, он согнулся вдвое, дрожа, как в лихорадке, чувствуя, как слёзы размывают землю под ним в чёрную грязь. Прикосновение к спине было мягким, осторожным. — Как ты? — голос Макс был тихим и хриплым от сочувствия. Она знала. После потери Оди они держались друг за друга, как два потерпевших кораблекрушение. — Мне так...так пусто, Макс — его голос звучал сломанно и чуждо даже для него самого. — Как будто всё, что было внутри, теперь...там. В зале. А я просто оболочка. — Я видела твои глаза. Ты был самым храбрым и сильным из нас сегодня — Макс, сама едва сдерживая слёзы, заправила прядь его волос. — Покажи мне руки, Уилл. Он не сопротивлялся. Девушка с бесконечной осторожностью, будто разматывая древние бинты, отогнула манжеты пиджака. Молчание, повисшее между ними при виде паутины шрамов и свежих, и старых, было красноречивее любых слов. Она не стала ничего говорить. Просто снова притянула его к себе, и он, спрятав лицо в её плече, позволил новой волне отчаяния накрыть себя с головой. Они просидели так, пока из дверей не вырвалась тревога в виде Майка Уиллера. — Уилл! Что случилось?! Макс, встретившись взглядом с Уиллом и получив едва заметный кивок, уступила место, оставив их наедине. — Уилл, ты в порядке? — Майк инстинктивно потянулся, чтобы обнять его, но рука, как и много лет назад, замерла в воздухе и опустилась. Это движение, этот крошечный момент стал спусковым крючком. — Почему?! — голос Уилла сорвался в крик, в котором смешались годы молчания. — Почему ты не можешь прикоснуться ко мне, Майк? Я настолько отвратителен тебе теперь? Я прокажённый? — О чём ты? — Майк растерялся, его лицо отражало искреннее непонимание. — Почему?! — Уилл не слышал его. Боль, копившаяся годами, рвалась наружу, сметая все преграды. — Почему с того дня ты больше не мог просто похлопать меня по плечу? Почему твои объятия стали как...как для хрустальной вазы? Что я сделал тебе не так?! Та картина… она была моя. Не от Оди. То признание в фургоне, оно было МОЁ! И Тэмми Томпсон...— его голос дрогнул, сдавленный новой волной рыданий, — это должен был быть ТЫ, Майк! Ты должен был быть моей Тэмми Томпсон! Но ты не уходишь. Ты живёшь в моей голове навеки, и я не могу, я не могу это вынести! Он кричал, не видя ничего вокруг, ослеплённый собственной болью. И тогда его обняли. По-настоящему. Крепко, почти до хруста, втянули в объятие, из которого не было выхода. Его руки беспомощно повисли, а тело обмякло, уткнувшись лицом в тёплую, знакомую до слёз кожу на шее Майка. Он забыл, как пахнет его кожа. Забыл звук его сердца так близко. И тогда шёпот над ухом, тихий и влажный: Дыши. Просто дыши, Уилл. Я здесь. А потом... потом были губы. Мягкие, чуть шершавые, те самые, что снились ему тысячу ночей. Они прижались к его, сначала неуверенно, а потом с отчаянной, накопленной за годы силой. Его пальцы сами вплелись в кудри, которые он мысленно гладил годами. Майк опустил ладони на его спину, прижимая крепче, углубляя поцелуй, ведя его за собой в забытое, невозможное счастье. В этом поцелуе была вся их невысказанная история, вся боль, вся тоска. — Мне так жаль — Майк прошептал, прижавшись лбом к его лбу, глаза были закрыты, ресницы мокрые. — Прости меня. Прости. В груди Уилла, в той самой пустоте, вспыхнуло нечто ослепительное и опасное надежда. Живая, всепоглощающая, сжигающая дотла все прежние страдания. — Майк — он прошептал, почти моля. — Давай сбежим. Прямо сейчас. Давай просто исчезнем. Мгновение тишины. И оно было страшнее любых слов. — Нет, Уилл. Я не могу. Уже слишком поздно. Эти слова упали не как нож, а как гильотина. Отсекая всё. Надежду, будущее, саму возможность дышать. Что он ждал? Сказки? Чтобы Майк бросил всё и умчался с ним в закат? Он был глуп. Безнадёжно, патологически глуп. Уилл отшатнулся, и когда Майк инстинктивно схватил его за запястье, свежий порез жгуче, почти злорадно вскрикнул болью. — Не трогай меня! — он дёрнул руку, увидев, как на белой манжете проступает алый цветок. — Уилл...что это? — в голосе Майка был ужас, смешанный с яростью, яростью отчаяния. — Боже правый, Уилл, ЗАЧЕМ?! — Потому что так легче! — выкрикнул Уилл, снова сгибаясь от боли, но теперь уже отталкивая его поддержку. — Потому что физическая боль, она честная! Она имеет границы! А та, что внутри...она пожирает меня целиком, Майк! Я не могу без тебя дышать, понимаешь? Каждый вдох, это напоминание, что ты дышишь для кого-то другого! — Уилл, подожди... — Нет. Я ухожу. Прошу тебя...просто дай мне уйти. Он развернулся и побежал, не разбирая дороги, ощущая вкус соли и крови на губах. Дверь в его комнату отворилась с тихим стоном. Дом матери был пустым, как в тот день, в день когда Уилл потерял всё. На кухонном столе стоял стакан воды. Рядом лежало несколько блистеров с таблетками, старые запасы от бессонных ночей, которых хватило бы, чтобы усыпить слона. Или одного навсегда уставшего молодого человека. Способ был не в ярости, а в бесконечной, всепоглощающей усталости. Усталости от борьбы, от надежды, от самой боли. Он больше не чувствовал страха. Только холодное, чистое облегчение. Скоро будет тишина. Настоящая. Без Векны в голове, без Майка в сердце, без этой вечной, разъедающей тоски. Его тело найдут вечером. Лицо будет удивительно спокойным, почти безмятежным. Мучительная гримаса боли наконец сгладилась. Зелёные глаза, всегда такие выразительные, смотрели в потолок пусто и безжизненно, но в уголках губ, казалось, застыл намёк на лёгкую улыбку. Теперь ему было легче. На душе было легко, потому что души в этом теле больше не было. Её не было нигде. Майк развёлся через год. Брак рассыпался как карточный домик, потому что его фундамент был выстроен на лжи, в первую очередь, лжи самому себе. Он стал частым гостем на кладбище, у простого камня с именем «Уилл Байерс». Он сидел на холодной земле, не в силах поверить, что не заметил. Он, который когда-то защищал Уилла от монстров из снов, теперь сам был отдан на растерзание кошмарам. В них Уилл был всегда рядом: смеялся, касался его руки, его глаза светились без тени грусти, а на чистых, без единого шрама запястьях играл свет, пока он рисовал. Но всегда, всегда в самый счастливый момент сна Майк просыпался с ледяным ужасом в груди и немым вопросом в пустоте комнаты: «Что случилось, Майк?» Он потерял его. На этот раз навсегда. Никакого спасительного 13-го ноября больше не будет. Не будет возможности прикоснуться к мягким волосам, услышать тихий смех, увидеть, как тот увлечённо водит кистью по холсту. Майк потерял больше, чем друга. Он потерял свою совесть, свою путеводную звезду, свою единственную, настоящую и так безнадёжно запоздалую любовь. Он защищал Уилла ото всех, кроме самого страшного монстра, которым оказался он сам. И теперь ему предстояло жить с этой правдой. До конца своих дней.