Нелюбимый

      Да. Ещё отвечая согласием на тремя месяцами ранее сказанное Хёнджином "давай встречаться?" он знал, что рано или поздно это случится.       Хёнджин хороший, Хёнджин заботливый, Хёнджин разбирается в психологии и романтике. Он как ванна с миндальным молоком и лепестками роз, как цезарь с креветкой и настоящим пармезаном, как мокко с карамельным сиропом и без сахара.       Хёнджин хороший. Не толкается и не грубит. Не требует. Говорит «спасибо» и «извини». Он водит Сынмина в кино, держит за руку, обнимает, смеётся над его шутками.       И вот. То, чего следовало ожидать. Хёнджин игриво берёт его за руки на очередном свидании, дышит поверхностее, чем обычно, и предлагает им стать ближе. Лелеет об их отношениях, подводит итоги, говорит о том, как много всего в нём вызывает Сынмин. Хёнджин не поговаривает слово «секс», но зовёт его к себе завтра вечером.       Сынмин знал, о чём он, ещё, кажется, с утра того же дня. Ещё до их встречи. Ещё когда согласился встречаться с Хёнджином. Жил в ожидании, когда. Хёнджин предлагает, и Сынмин делает пометки в своём расписании вечера следущего дня: 18:00 – ужин с Хёнджином. 20:00 – совместный фильм. 22:30 – секс.       <>       Хлопковые простыни приятно ощущаются на коже. В ушах – тишина. Сынмин ничего не слышит.       Хёнджин целует его. Его губы мягкие. Большие. В такие, вероятно, был бы влюблён каждый.       Сынмин не отвечает на поцелуй – но и не отворачивается. Разрешает. Потому что так надо. Потому что терпеть поцелуй – логичное продолжение терпения руки на плече, терпения шутки, терпения самого факта существования себя в отношениях.       Честно говоря, он не знает, любит ли он Хёнджина сейчас.       А любил ли когда-то?       Отступать поздно. Он уже дал слишком много. Он уже слишком обнадёжил. Однажды слюбится, в любом случае. Так что он потерпит сейчас, а однажды это должно стать приятно.       Его целуют, гладят. Хёнджин облизывает ему ухо.       Тело не нагревается под влиянием ситуации. Хёнджин спускается рукой к ремню его штанов, а у него там ни грамма возбуждения. Сынмин останавливает его. Может, они торопятся?       — Всё в порядке?       Хван, кажется, чувствует это, чувствует холод негреющий изнутри. В рёбрах воет глухая вьюга – она морозит все нервные окончания, не даёт разгораться эмоциям, вакуумирует звук. Нужно играть убедительнее.       Сынмин кивает.       — Я просто.. мне всегда нужно было больше времени, чтобы.. понимаешь, возбудиться, — выдавливается из глотки. Ложь во благо. Просто чтобы не расстраивать. Просто чтобы не позориться.       Хенджин понимающе улыбается – глаза смягчаются, тают как маргарин.       — О, это ничего. Не переживай.       Его брови игриво приподнимаются и опускаются. Хёнджин спускается весь, облизывает губы и смотрит снизу вверх, расстёгивая пряжку ремня. Вжикает молнией.       Сынмин не хочет, но останавливать действия другого дважды подряд как будто недопустимо. Как будто нельзя так. Нереалистично.       Хёнджин старается для него. Хёнджин готов ему даже отсосать. Как Сынмин вообще может думать о том, что ему самому неприятно? Эгоист. Соберись.       Первое касание к себе обжигает.       Возбуждение. Страх. Человеческая психика такая странная, если Сынмину страшно, почему же его член встаёт? Может, он обманывает сам себя? Может, ему приятно? Может, он любит Хёнджина?       Вопрос, который никогда не волновал Сынминма: любит ли его Хёнджин? Потому что тут всё очевидно, потому что тут ответ считывается сразу. Любит. Безапеляционно. Без терзаний и поиска смысла.       Сынмин хотел бы тоже просто любить. Без смысла. Любить не головой, а душой. Не логически выстроив формулу любви, а из любви эту формулу и выстроить.       Думает ли так же много Хёнджин?       Хёнджин поднимает на него глаза снова и ничего не говорит, наверное, только потому, что занят рот. Сынмин чувствует, что он хочет спросить.       Он ведь не так много времени провёл в своих мыслях?       Почему так тяжело возбудиться? Сынмин старается представить что-то горячее и липкое из того, что помогало ему раньше. В этих воспоминаниях есть и Хёнджин. Получается, Сынмин хотел Хёнджина? Получается, он его всё-таки любит?       Наверное он просто очень напряжён сейчас. Это его первый раз. Был тяжёлый день. Он переволновался, вот и всё. Вдох, выдох.       Ещё до того, как он успевает сказать о своих домыслах Хёнджину, его окатывает расслаблением. Видимо, оправдательная процедура всегда больше нужна оправдывающемуся.       Хёнджин тоже чувствует его расслабленность. Начинает качать головой усерднее, пока член Сынмина не встаёт полностью. Но заставить его кончить в этом попытки нет. Хенджин поднимается обратно к его лицу, продолжая просто гладить его там по вязкой слюне.       Странно. Контраст холодного воздуха и горячего прикосновения. Всё ещё не возбуждает. Сынмин просто чувствует: сейчас рука пойдёт вверх, сейчас – вниз, а после неё небольшой холод.       Не важно, главное, что играть пока выходит на отлично.       Сынмин гладит Хёнджина по волосам. Нежно. Нежный. Хёнджина ведь хочется любить. Как Сынмин мог в этом сомневаться?       Он тянется за поцелуем первым – без сомнений, без мыслей о чём-либо. Кажется, это и есть та свобода чувств, любовь без рефлексии. Всё было так просто?       «Так просто» кончается когда их губы всё-таки сталкиваются. Прикосновение заземляет. Возвращает в реальность. Сынмин словно заново находит себя в чужой кровати, с чужим телом, с чужой..нет, со своей вьюгой.       Нет, это неправильно. Нет, он не хочет его. Блять, как он может так поступать с Хёнджином?       Сынмин шепчет в чужие губы «прости».       Хёнджин отрывается, смотря на него самым любовным взглядом, кивает понимающе, говорит, что это не имеет значения. Кажется, он думает, что Сынмин извиняется за свою раннюю импотенцию.       Сынмин извиняется за свой театр.       Сынмин извиняется за то, что существует здесь и сейчас.       Страшно не остановить – страшно, что Хёнджин остановится сам. Что что-то поймёт. Догадается. Такое нельзя допустить.       Сынмин тоже лезет к нему под пряжку ремня. И под мысли:       — Начнём с чего-то попроще? Сегодня без проникновения, просто чтобы привыкнуть. У тебя ведь есть смазка, да?       Хёнджин понимает его, улыбается и подаёт розовый флакон.       Идеальное решение. Сынмин молодец. Подрочить друг другу это хорошая альтернатива. Очень органичное предложение для оттягивания момента. Они могут практиковать петтинг до тех пор, пока Сынмину не слюбится секс, так ведь? Никто ничего не заподозрит.       Садятся друг напротив друга – острые коленки обоих электризующе соприкасаются. Хёнджин смотрит ему в глаза и снова облизывает губы. Сынмин этого не видит прямо – свои глаза оставляет только на чужом член, мол, занят делом. Но чувствует. Знает, куда смотрит Хёнджин. Сынмин отдаёт себе отчёт: это безнравственно. Но глаза не поднимает.       Вопиющее кощунство. Как Сынмин может так транжирить чужую любовь?       Осталось немного. Немного. Просто Сынмин непривык к любви. Нужно научиться терпеть романтические моменты в их отношениях и всё. Он ведь любит Хёнджина. С Хёнджином классно и спокойно. Господи подними свои глаза.       В руках Сынмина Хёнджин заметно плавится. Мягкий, нежный, настоящий. Красивый, как Адонис, когда откидывается назад и гортанно стонет. Сынмину неловко.       Словно он попал не туда. Словно зашёл в комнату где двое других занимаются сексом. Словно его тут быть не должно.       Ещё немного. Ещё чуть-чуть. Рука водит быстрее. Большой палец чаще кружит по головке.       Голова Хёнджина падает ему на плечо. Он старается тоже, усердно водит рукой. Его шея открыта в абсолютном доверии, маячит у Сынмина прямо перед губами. Обычно в такие моменты нужно..       Он целует его туда и туда, прикусывает загривок, свободной рукой гладит по талии.       Сынмин чувствует, словно у него никогда не было выбора не делать этого.       Хёнджин кончает, ластясь к нему как кот. Сынмин чувствует себя использованным. Отвратительно, как он может так ощущать себя? Это ведь он согласился. Он инициировал их общение в самом начале. Он шутил пошлые шутки.       В послеоргазменной неге Хёнджин целует его везде, где дотягивается, всё так же нежно и лениво вися на чужом плече. Кажется, он почти засыпает, но Сынмину неймётся от желания сходить в душ.       — Хённи, — аккуратно зовёт он.       Хёнджин отзывается и слепым котёнком тянется к нему за поцелуем. Сынмин игнорирует это, мысленно придумывает оправдание на "если что": не заметил, и специально смотрит в окно, чтобы его слова были убедительнее.       — Я принесу нам полотенца. Хочешь в душ первым?       Хёнджин капризно переворачивается на другой бок. Это дарит облегчение: раз играется, значит ни о чем не сомневается. Значит, Сынмин сработал на ура.       Когда он возвращается из ванны со смоченными полотенцами, Хёнджин спит. Грудь спокойно поднимается и опускается, лоб абсолютно расправленный, даже ресницы не дрожат. Надо же.       Сынмин садится на противоположный край. Простынь сырая. На полу тюбик смазки.       Зачем?