Тактильный голод

Ну что ж… За время завтрака картина мира благополучно развалилась. Итоги подведены. Итак, что мы имеем? А вернее, что имело нас — вопрос открытый. 1. Хорёк. Так я зову корейца. Он, кажется, этого не оценил. Теперь злится. Похоже, у нас тут взаимная антипатия, скреплённая молчаливым договором о взаимном презрении. 2. Кёниг. Он же оптимист. Если оптимизм — это смотреть на тебя так, будто ты ошибка в его налоговой декларации, которую нужно срочно исправить огнём. Его взгляд — это не взгляд, это акт вандализма на полотне твоего самоуважения. 3. Никто. А точнее, «Никто-и-Его-Друзья». Парень ведёт диалоги с внутренним комитетом. На «мы». Создаёт ощущение, будто на планерку пришла не команда, а собрание акционеров одной-единственной личности. Шизофрения или корпоративный дух — вот в чём вопрос. Промелькнула, конечно, светлая мысль — вызвать сюда не HR, а бригаду экзорцистов. Прямо со святой водой и распятиями. Потому что фееричные фокусы, которые тут творятся, явно не на уровне «Фиксиков». Тут уже пахнет «Сверхъестественным», и Дин с Сэмом бы чесали репы. Демоны здесь не просто вылазят — они тут прописались, сдают квадратные метры и жалуются на ремонт. Но кто я такая, чтобы жаловаться? Я, с моим высшим образованием стоимостью в кухонную тумбочку из IKEA, сама выбрала этот цирк. Значит, буду учиться жонглировать, пока клоуны не съедят друг друга. Главное — не оказаться лишним шариком. Надо было перекреститься перед выходом из комнаты... Хотя уже поздно, и мне, кажется, не поможет уже ничего. Разве что очень крепкий алкоголь. Или внезапная кома. Например, сейчас, когда я поднимаюсь с уставшим стоном, чтобы налить себе кофе из общей кухни где наверняка стоит забытая Хорьком вонючая лапша, я ловлю на себе этот самый коллективный взгляд — Кёнига, Хорька и всех внутренних жильцов Никто. Они не говорят ничего. Но в их молчании звучит один чёткий, неоспоримый вопрос: «А куда это она пошла? И на каком основании?». Мы будто в гляделки играем, но уже зная, кто проиграет... – Чего молчим? – звучит мой голос, неприлично громкий в этой гробовой тишине. – Мы вроде не на похоронах... И хватит смотреть на меня так, будто я проститутка из тридевятого царства, которая пришла за долгами. Молчание после моих слов стало еще гуще, плотнее и приобрело оттенок профессионального интереса патологоанатома. «Проститутка из тридевятого царства» — это было слишком. Это был не выстрел в молчание, а граната, которая, не разорвавшись, упала к моим же ногам и теперь тикает. – Извините, – сорвалось у меня, и от этого стало только хуже. – Это образно. Я метафорическая проститутка. То есть не проститутка вовсе! Просто кофе хочу. Прошло всего пару секунд. Они синхронно кивнули с таким видом, будто решили записать моё заявление в протокол под грифом «Бред, но наблюдать», и продолжили что-то обсуждать. После всей этой суеты, состоявшей из взглядов, тягостного молчания и попыток Хорька объяснить мне устройство кофемашины так, будто это ядерный реактор (спойлер: я его не поняла, но теперь могу теоретически собрать атомную бомбу из чайника и пары носков), нам наконец-то дали задание. Не «высокоприоритетную миссию», а именно «задание» — с той же интонацией, с какой дворнику говорят подмести листья. Два часа, как с куста — если, конечно, куст этот рос забытым под мелким, назойливым дождем, который словно хотел вывести на чистую воду все наши грехи, но только пачкал куртки — и мы на месте. Всё было до предела просто, прозрачно и гениально, как петля на верёвке, которую ты сам себе и закидываешь на шею. – Итак, план, – Хорёк, наш самопровозглашенный тактик, тычет пальцем в грубый чертеж на планшете. Палец у него был такой выразительный, что, казалось, сейчас сам нарисует альтернативный путь к отступлению. – Кёниг обеспечивает периметр наблюдением с крыши ангара «Альфа». Я проникаю через систему вентиляции здесь, – он указывает на дыру, больше похожую на место, где бетон сдался, развалился и написал предсмертную записку. – Никто и… Ёми… обеспечивают отвлекающий манёвр у главного входа. – Какой отвлекающий манёвр? – спрашиваю я, чувствуя подвох размером с Большой каньон. – Естественный, – отвечает Хорёк, и его улыбка становится маслянисто-сладкой, как глазурь на торте, внутри которого бомба. – Вы будете туристами. Заблудившимися. Очень шумными, очень навязчивыми туристами. Я смотрю на Никто. Он стоит, закутавшись в свою балаклаву и плащ, и молча созерцает пустоту. Он выглядит как самое подозрительное существо в радиусе ста миль. Если это «естественно» для туриста, то я — прима-балерина, случайно зашедшая в кабак. – Он?! – не выдерживаю я. – Он выглядит так, будто собирается тут не фото сделать, а зачитать манифест и устроить перестрелку! Турист, блин, из кошмара пограничника! Никто медленно поворачивает ко мне голову. Шея у него скрипела, как несмазанная дверь в заброшенном доме. – Мы считаем, – раздаётся его глухой, ровный голос из-под маски, – что это аутентичный образ туриста пост-постмодернистской эпохи, переживающего экзистенциальный кризис в индустриальной зоне. С картой, но без надежды. Я открываю рот, чтобы возразить, но понимаю, что аргументы кончились. Внутренний комитет его, видимо, непробиваем. И, судя по всему, у них там корпоратив. – Нет. Так не пойдет! Хорёк... – ХО-РА-НГИ! – вырывается у него, и по его лицу пробегает судорога, похожая на попытку сохранить лицо, будучи ужаленным в самое достоинство. – СУСЛИКУ СЛОВО НЕ ДАВАЛИ! – парирую я. – В общем, слушайте сюда, банда философов! Хорёк слишком… фактурный. Он привлекает внимание. А я — серая мышка. Нет, яркая белка в колесе!.. Короче, я более компактная и незаметная. Так что, я полезу в эту дыру тоски. Жираф… Ой, то есть… Кёниг и Хорёк и будут теми самыми туристами. Гигантский немец и кореец с бегающими глазами? Идеальный дуэт для скандального реалити-шоу! А Никто на стреме. Молчит, как партизан на задании. Он прям рождён для этого! Наступила тишина. Такую тишину можно было бы записать на плёнку и использовать как звукоизоляцию в камере пыток. – А почему я? – прогремел Кёниг. Его голос звучал как обвал гравия. – Моя мимика предназначена для устрашения, а не для притворства. – Именно поэтому! – восклицаю я. – Кто поверит, что такой суровый человек — шпион? Все подумают, что вы просто… ну… турист, который ненавидит архитектуру, погоду и саму идею отдыха! Это же гениальная маскировка! – А кто ещё? – подхватываю я, не давая ему вставить слово. – Никто жалко. У него там целый съезд в голове, им стресс вреден. Хорёк мне должен… – Что?! – взвизгивает Хоранги. – Что я тебе должен?! – Моральную компенсацию! За кофейную травму! И вообще, ты меньше возражай и больше включайся в образ, красавчик. У тебя для этого всё есть. Хорёк открыл рот, закрыл, покраснел и начал жестами что-то объяснять воздуху. Кажется, он разговаривал со своим внутренним адвокатом. Тут медленно, как маятник судьбы, повернулся ко мне Никто. – А почему… не ты? – спросил он, растягивая слова. Его голос звучал так, будто вопрос задавал не он, а весь его внутренний синклит, проголосовавший большинством голосов. Я задрала голову к небу, где тучи устраивали мрачный балет. – Потому что, дорогой мой многосоставной товарищ, – изрекла я с пафосом, достойным древнегреческого оракула, – луна с Сатурном у меня сегодня в диссонансе! Астрологически непригодный день для лицедейства! А вот для ползания по вентиляции, полной пауков и былых надежд, — звёзды сошлись идеально! Меркурий в моём пятом доме, понимаешь ли? Кёниг хрустнул суставами пальцев. Звук был похож на ломающиеся ветки. – В её безумии… есть системность, – произнёс он нехотя, словно делая неприятное, но необходимое открытие. – Моё лицо действительно… отталкивает. Оно вызывает желание вызвать полицию. – Ну хоть кто-то из вас адекватно оценивает обстановку! – воскликнула я, почуяв слабый луч поддержки в этом царстве абсурда. План был принят. Без энтузиазма, без аплодисментов, но принят. И вот теперь я лежу на холодном бетоне перед той самой вентиляционной решёткой, из которой пахнет ржавчиной, мышиными трагедиями и безнадёгой. – Если что, – говорит Хоранги сладким голосом, – у меня здесь верёвка. Для буксировки. Или для того, чтобы вытащить тебя, если решётка не захочет расставаться с твоими ягодицами. – Очень трогательно, – бормочу я, пытаясь открутить последний болт. – Я обязательно опишу это в своих мемуарах. Целая глава будет называться «Хорёк и его верёвка: история одной несостоявшейся мести». Готова к защите прямо здесь и сейчас… Решётка с противным скрипом поддаётся. Открывается чёрный квадрат, пахнущий холодом и страхом. Великолепно. – По радио буду на связи, – напоминает Хоранги, и в его голосе слышна уже не ехидна, а какая-то странная, почти человеческая нота. Может, беспокойства? Нет, наверное, просто боится, что план провалится из-за моей криворукости. – Два клика – всё в порядке. Три – проблемы. – Да всё, всё понятно, – лезу я внутрь, чувствуя, как холодный металл впивается в ладони. – Если услышишь ругань на русском – значит, я жива и нашла что-то интересное. Если на корейском – вызывай подмогу… Хотя погоди, я же корейский не знаю! Я не слышу его ответа. Тёмное, тесное пространство вентиляции поглощает меня целиком. Свет фонарика выхватывает из мрака толстые слои пыли, паутину, свисающую словно старые занавески, и что-то блестящее впереди. Возможно, консервную банку. Возможно, чей-то потерянный рассудок. Мысли стучат в такт скребущемуся по металлу камуфляжу. «Отсчёт контузии, – думаю я. – Раз – почему я здесь? Два – где мои тёплые носки? Три – сейчас вылезет паук размером с мою голову…» И тут фонарь выхватывает не просто пыль. На стене, прямо перед моим лицом, чья-то рука вывела что-то гвоздём или ножом. Нечёткие, кривые буквы. Я протираю стекло фонаря рукавом, приближаюсь. Надпись гласит: «ОНИ СЛЫШАТ». Я замираю. Отличная мотивация... Просто прекрасная. Прямо предупреждение от предыдущего идиота, который тоже ползал здесь. Или от местного духа вентиляции. – Прекрасно, – шепчу я в свой микрофон. – Просто праздник какой-то. Здесь есть граффити. Очень вдохновляющее. В наушниках – лёгкий шум эфира, потом голос Кёнига: – Что там? – Местный стрит-арт. «Они слышат». Мило, не правда ли? – Может, это про крыс? – с надеждой спрашивает он. – Ага, про крыс с абсолютным слухом и склонностью к философии, – огрызаюсь я, продолжая ползти. – Всё в порядке. Продолжаю. Ползу дальше. Надпись не даёт покоя. Они слышат. Кто? Крысы? Пауки? Внутренний комитет Никто? Или те, кого мы здесь ищем? Поворот. Ещё один. Воздух становится ещё холоднее. Передо мной – развилка. Один тоннель уходит влево, в непроглядную тьму. Над ним нацарапана стрелка и слово: «НАЗАД». Другой – вправо. Над ним тоже стрелка. И надпись: «НЕ ТУДА». Я останавливаюсь как вкопанная. – Эй, Кёниг, – тихо говорю я в микрофон. – Я слушаю. – Ты когда-нибудь слышал, чтобы вентиляция была… разговорчивой? – Что? – Здесь есть развилка. С указателями. Один говорит «Назад». Другой – «Не туда». Это… это нормально? В эфире – долгая пауза. Слишком долгая. – Ёми, – наконец говорит голос Хоранги, и в нём нет ни капли привычной ехидны. – Это не наши указатели. – Вот как, – шепчу я. – А чьи? – Не знаю. Но «Не туда» – это явно к цели. К ангару «Бета». Там должно быть устройство. – А «Назад»? – Назад – это к выходу. Или в ловушку. Выбирай. Я смотрю на две чёрные дыры. На эти насмешливые, пугающие надписи. Кто-то был здесь до нас. Кто-то, кто знал, что мы придём. Или кто-то, кто просто очень любит устраивать психологические тесты в промышленных воздуховодах. – Знаешь что, Хорёк? – говорю я, и голос мой звучит странно спокойно даже для меня самой. – Что? – Если я выберу «Назад» и вылезу к вам сейчас… ты будешь надо мной смеяться до конца своих дней. Или пока Кёниг не пришибёт тебя одним взглядом. А если я выберу «Не туда» и там меня встретит весёлая компания с автоматами? – Тогда я… э-э-э… буду огорчён. Лично и профессионально. И отчитаюсь командованию, что ты погибла, не оценив гениальность моего плана. А потом… ну, может, рискну. Но только чтобы доказать, что я всё равно был прав. И чтобы моя статистика успешных операций не пострадала. – Какая трогательная преданность, – усмехаюсь я. Сердце колотится где-то в горле. – Ладно. Логика подсказывает, что если кто-то хочет меня напугать, он направит меня туда, где страшнее. А страшнее всего – неизвестность. «Не туда» – оно хотя бы честное. Я поворачиваю фонарь вправо. В чёрный тоннель с обещанием. – Лезу туда, куда мне надо. Начинайте своё шоу у входа. Если услышите стрельбу – значит, указатели не врали, и мне действительно туда было надо. Я проползла метров пять, когда фонарь выхватил из темноты не стену, а... дверь. Небольшую, потертую, с круглой ручкой-молотком, как в старых квартирах. На двери висела табличка — листок в клетку, на котором маркером было криво выведено: «Бухгалтерия». Мой мозг на секунду завис. В наушниках зашипело. – Кёниг, ты на связи? – Я здесь. Что-то случилось? – Тут... бухгалтерия. Прямо в вентиляции. – ...Повтори? – Дверь. Табличка «Бухгалтерия»! И предупреждение про «них». Я прислонилась ухом к холодному дереву. Тишина. – Не открывай, – мгновенно отрезал Кёниг. – Это ловушка. – А вдруг там сидит тот, кто рисовал указатели? И у него наконец-то есть ответы, кто такие «они»? – Ёми, нет, я умоляю... – А по-моему, там никого и нет... Тишина. Может, там лежат те документы, которые нам ой как нужны? Я медленно повернула ручку. Замок щёлкнул с тихим, удивительно обыденным звуком. Дверь поддалась внутрь, скрипнув на петлях, и открыла узкую щель, откуда пахнуло пылью, старым деревом и чернилами. Просунув фонарь в щель, я увидела комнату. Крошечную, как пенал. Вдоль одной стены — ветхий сейф, рядом — кипа пожелтевших бумаг. – Лучше бы я в шлюшки пошла... – прошептала я, протискиваясь внутрь. Спустя минут пятнадцать бесплодных попыток вскрыть замок отчаяние взяло верх. Я психанула, достала пистолет и всадила в него всю обойму. Грохот в замкнутом пространстве оглушил, а от замка осталась лишь дымящаяся дыра. – Ёми? Что там? Что за стрельба? – в наушниках голос Хоранги звучал как раскат грома, приглушённый слоем бетона и паники. – Всё… Всё нормально, – прохрипела я, откашливаясь. – Просто решила поговорить по-серьёзному с одним упрямым замком. Нашла… что-то. Я дёрнула ручку. Сейф открылся. Внутри лежала одна-единственная папка в кожаном переплёте. Я схватила её. – Нам пора уходить. Слишком долго... – внезапно раздался в наушниках ровный голос Никто. – Согласен, – добавил Кёниг. – Активность на периметре. Выдвигайся. – Всё... Иду обратно, – гордо объявила я, протискиваясь с драгоценной добычей обратно в чёрный зев вентиляции. Обратный путь, как и следовало ожидать, превратился в фарс. Фонарь, потрёпанный стрельбой, мигал, как стробоскоп на дискотеке для слепых кротов. Тот самый поворот с «философскими» указателями я благополучно пропустила, упорно ползя в кромешной тьме, которая пахла теперь не только ржавчиной, но и моим собственным страхом. – Ёми, ты где? – раздался уже голос Хоранги, в котором сквозило раздражение. – Ты должна была быть здесь десять минут назад! – Я… в процессе! – огрызнулась я, уткнувшись лбом в очередную решётку. – Здесь, понимаешь ли, не аллея роз! Навигация хромает! На то, чтобы найти ту самую дыру, из которой я начала этот квест, ушло достойное количество времени и остатки самоуважения. В итоге я выбралась не изящным спецагентом, а как перепачканная сажей банная лихорадка — кубарем, с отчаянным вскриком и грохотом, прямо на Хорька, который в этот момент как раз нервно щёлкал зажигалкой. – Осторожнее, дура! – взвизгнул он, выталкивая меня из-под себя. – О, привет, – сказала я, стараясь придать своему голосу невинность, которой не было и в помине. – А ты чего здесь? Периметр проверял? Он замолк, уставившись на папку в моих руках. Его взгляд из раздражённого стал пристальным. А над нами, медленно наклонился Кёниг, отбрасывая на нас обоих тень размером с катафалк. – Получилось? – спросил он, и его голос был тише дождя, но слышен был отчётливей грома. Я подняла папку, смахивая с неё пыль и намёки на собственное достоинство. – Получилось. Теперь только осталось вернуться на базу...