Тактильный голод

Утро было, скажем так, многообещающим. Если считать, что «обещало» оно адскую головную боль и экзистенциальный ужас. А на часах выбивал уже добрый полдень. Голова гудела, как улей разъярённых шершней, а низ живота тянуло с таким знанием дела, будто там втайне от меня проходили курсы кройки и жёсткого шитья. Эврика! Так вот откуда взялась эта вселенская скорбь! Открыв глаза, я совершила первое открытие: я не в своей уютной, пропитанной тоской берлоге. Второе: это чья-то каюта, вылизанная до стерильного блеска, где каждая вещь лежала будто под личным транспортиром. «Тут чище, чем в операционной, – пронеслось в голове. – Или в церкви. Одним словом, там, где грешно шуметь». Попытка приподняться была героической, но бесславной – мир радостно закружился в вальсе, оставив меня лежать с чувством глубокого тактического поражения. И тогда, с трудом перевернувшись, подобно дохлой рыбе на рынке, я совершила открытие третье и самое шокирующее. Рядом, в позе памятника самому себе, спал Кёниг. Спал так правильно и выверенно, что, казалось, даже сновидения у него проходят по графику и соответствуют технике безопасности. В первые три секунды мой похмельный мозг, предательски щёлкнув выключателем паники, выдал вердикт: «МАНЬЯК!». Инстинкт самосохранения, доселе мирно спавший где-то между печенью и совестью, резко вступил в права. Я рванулась назад, но тело, не привыкшее к таким резким манёврам в поствыпивочном состоянии, решило проявить инициативу. Вместо грациозного отползания я совершила неловкий кульбит и с глухим «ХУЯК» съехала с кровати на прохладный пол, запутавшись в простыне, как гусеница в коконе, который ей явно мал. Шишку на лбу можно было смело регистрировать как самостоятельное географическое открытие. Я запищала, а затем, зашипев от боли, принялась бормотать под нос многоэтажный русский мат — тихо, но с душой, как заклинание на изгнание демонов похмелья, гравитации и немецкой педантичности. Над койкой, словно из ниоткуда, возникла голова Кёнига. Он перегнулся через край и смотрел вниз с выражением лица человека, который обнаружил у себя под кроватью новый, неучтённый и откровенно неряшливый биологический образец. Ни тени смущения, только холодная, аналитическая оценка ситуации. — Ускорение свободного падения, по-видимому, не было учтено твоей вестибулярной системой. Живот болит? — констатировал он и щёлкнул меня по носу, как будто проверяя спелость дыни. — Что… что ночью было? — выдавила я, прикрывая ладонью разгорячённый лоб и пытаясь выловить из пустоты хоть один внятный обрывок. — Ты превысила лимит алкоголя, и мы переспали, — произнес он с такой для него непривычно ровной, почти мелодичной интонацией, будто диктовал прогноз погоды для инопланетян. — Надеюсь... всё было хорошо? Кёниг взял паузу. Такую долгую, что в моей голове успели пронестись все мыслимые и немыслимые варианты, каждый хуже предыдущего. — «Хорошо» — субъективная категория, — наконец произнес он, достав с тумбочки идеально сложенный платок и смочив его водой из графина. — Со своей стороны могу констатировать, что все технические моменты были выполнены. Включая безопасное размещение субъекта в горизонтальное положение после потери им вертикальности и сознания. С точки зрения нейробиологии, твоя реакция была... — Ах, ради всего святого! — взмолилась я, принимая от него прохладный платок и прикладывая к пульсирующему виску. — Говори человеческим языком! Он снова склонил голову, и в уголке его рта дрогнула та самая, почти невидимая мышца, которую я научилась распознавать как улыбку. — Ты была болтливой. На удивление сильной для своего размера. И очень... настойчивой в своих аргументах относительно превосходства русской водки над немецким шнапсом. — Я никого не убила? — Нет, — ответил Кёниг с той же ледяной точностью. — Если не считать твоих мозговых клеток. По предварительной оценке, потери безвозвратные... – Кёниг? – Ммм? – А прогноз погоды для инопланетян на сегодня какой? Он вздохнул. Но рука его лежала на моих волосах, тяжело и надёжно. – Ожидается землетрясение силой в одну единицу с приступами стыда и локальными осадками в виде слёз. К вечеру – прояснение, с переходом в ясную, устойчивую идиотию. Берегите себя. Я засмеялась прямо в его пижаму. И поняла, что мой личный апокалипсис закончился. Началось что-то новое. Немного нелепое. Совершенно непредсказуемое. И прибитое к груди истории жвачкой, намертво. После всех этих телодвижений я решила проверить, насколько жив Хорёк. Нашла его спящим в туалете, в обнимку с унитазом... Грех не сделать селфи и на всякий случай проверить пульс. Дела обстояли не ахти, но дышал. С Никто картина была не краше. Теперь его рот был в колючках, будто он сожрал ёжика. Респект надёжности его раздвоению личности — хоть одна ипостась знала толк в гигиене. Пенталгин тут уже явно не справился бы... Только Кёниг, словно Иисус по воде, прошел сквозь этот ад без единой морщинки на лице. Фашист... Я даже, на всякий пожарный, уже выбрала распятие и придумала новую религию. Но ладно. Не успели перепрыгнуть — уже сказали «гоп». Отходняк был недолгим, и воскресли все быстро — под пиздюли генерала. Пришлось писать объяснительную, ибо на его вопрос: «Что произошло?» — я буркнула: «Горел костёр, лежали, курили…» С написанием возникли проблемы. Хорёк постоянно косился в мою сторону, пытаясь списать. В какой-то момент я почувствовала себя отличницей на контрольной, которая сама знает только алфавит, хотя скоро ЕГЭ. И всё, что я смогла выдать, — что это была «творческая пауза». Не оценил… Назвал нас алкашами и пригрозил, что если ещё раз нахрюкаемся — отправит в наркологию. Ага, щас. Я уже там была — меня на… кхм, вежливо попросили уйти. Аргументов у меня было немного, и я не придумала ничего лучше, чем заявить: «Я не алкота, я люблю грибы!» Потом я пыталась развести Никто на бабки или хотя бы на одолжение у одной из его личностей, но меня сразу послали туда же, куда и из той наркологии. А потом пришёл Кёниг и кинул в лицо каждому по документу, и заявил с каменным лицом. — Задание. Мы едем как подкрепление… — Да за что?! Куда?! Мы и так ранены! — трагически объявила я, прижимая руку к груди, как оперная дива в сцене предсмертного падения. — Где вы ранены? — голос Кёнига прозвучал с тем же выражением, с каким спрашивают «где квитанция на принтер?». — В самое сердце... — сказала я с такой печалью, как будто у меня это сердце отняли, причём без скидки и права на возврат. Кёниг только цокнул языком и дал по голове папкой. Не больно, но оскорбительно метко. — Ты меня будешь бить? — возмущённо посмотрела я на него, делая глаза как у панды, которой отказали в бамбуке. — Я тебя буду бить, — подтвердил он с безжизненной интонацией автоответчика. — Но из-за того что ты изображаешь невинную овечку, ничего не изменится. Всё, я провер... В этот момент из коридора послышались грустные, задушевные вздохи, будто там собрался хор тоскующих тюленей. Кёниг замер, как гончая, учуявшая дичь. Потом медленно, с леденящим спокойствием, развернулся к дверному проёму. — БУХГАЛТЕРИЯ! — его голос раскатился по кабинету, сдирая со стен воображаемую штукатурку. — ВЫ ПЕРЕСТАНЬТЕ НОСИТЬ ИМ КОНФЕТЫ! А ТО ОНИ ВАС ЖЕ СЪЕДЯТ! За дверью наступила мёртвая тишина. Потом, еле слышно, послышалось: — Но женщины одиноки... — возразил чей-то голос, вероятно, Хоранги, с интонацией невинного страдальца. Кёниг закрыл глаза на долгую секунду, будто собираясь с силами перед прыжком в ледяную воду. Когда он их открыл, в них горел холодный огонь чистейшего, беспримесного бешенства. — DANN FICKT SIE DOCH, WARUM BRINGT IHR IHNEN ÜBERHAUPT SÜẞIGKEITEN! — он рявкнул так, что у меня в ушах зазвенело, а с полки упала награда «Самый добросердечный руководитель». — ИЛИ ВЫ ДУМАЕТЕ, ЧТО РОМАНТИКА ИЗМЕРИТСЯ В КИЛОГРАММАХ «РАФАЭЛЛО»?! В коридоре засуетились, зацокали каблуки, зашуршали бумагами. Кёниг, тяжело дыша, повернулся ко мне. — Вот видишь, — сказал он уже ровным, методичным голосом, поправляя манжет. — Пока ты тут умираешь от любовной лихорадки, я вынужден решать стратегические вопросы снабжения и морального разложения личного состава. Встань. И принеси мне кофе. Без сахара. И без сердец. – Ага щас. Не для того мама такую ягодку рожала, чтобы кофе носить, — я шлёпнула себя по ягодицам, но пошла готовить кофе, громко шаркая ногами, как школьница, отправленная в угол. На кухне я устроила тихую месть... про которую благополучно забыла через три минуты, потому что отвлеклась на красивую пенку. Я минут пятнадцать гадала — почему от кофе пахнет то ли морем, то ли слезами преданной русалки, и почему у Кёнига после каждого глотка дергается левая бровь, словно она пытается подать сигнал бедствия азбукой Морзе. — Возможно, это новый сорт, — предположила я с наигранной серьезностью, разглядывая его чашку. — «Арабика солёных грёз». Или у тебя в офисе завелась полтергейст с синдромом ПМС. Кёниг поставил чашку с такой осторожностью, будто разминировал бомбу. Пока он методично готовил документы, Хорёк и Никто устроили на его столе тихую, но тотальную продовольственную диверсию. Печеньки исчезали пачками, конфеты растаяли, как снег на солнце, а от яблока осталась одна плодоножка — торчала, как маленький флаг победы над здравым смыслом. Кёниг, не отрываясь от бумаг, наконец поднял голову и уставился на них с выражением учёного, наблюдающего за двумя особо прожорливыми инфузориями в микроскоп. — Зачем столько жрать? — Кёниг не отрывал взгляда от монитора, но его голос прорезал воздух, как лезвие. — У твоих глистов сегодня свадьба, что ли? Или ты готовишься к зимней спячке в условиях тотального дефицита печенья? Хорёк, с набитым до отказа ртом, попытался что-то промычать, отчаянно размахивая половинкой эклера, как будто это не кондитерское изделие, а аварийный флажок тонущего корабля. Никто же просто плотно прикрыл глаза, делая вид, что его физически не существует, а значит, и печенье исчезало само по себе — возможно, в результате спонтанного испарения. — Это не жратва, это стратегический запас, — важно объявила я, защищая их. — У Хорька скоро сезонная спячка на почве хронического безденежья, он инстинктивно нагуливает сало. А Никто жрёт за троих по объективным причинам: у него сложные деловые отношения с самим собой. Его «я», «себя» и «мне» — это три отдельных юрлица с разным метаболизмом, и все требуют отдельного обеда. Если не кормить, они начнут судиться. Я не хочу, чтобы наш отдел потрошили судебные приставы. Кёниг медленно перевёл взгляд с Хорька на меня. В его глазах мелькнуло что-то среднее между восхищением чудовищной логикой и желанием немедленно вызвать психиатрическую бригаду. – Метаболизм как юридическая ответственность, — произнес он, отодвигая клавиатуру. — Это новое. Я внесу это в их личные дела. В графу «Особые условия содержания». — Он потянулся к последнему эклеру, который уже занес в свою сторону Хорёк, и забрал его с убийственной невозмутимостью. — Я конфискую это в качестве судебного издержки. Теперь к делу. Пока вы тут жевали, мир не остановился, хотя это было бы мило с его стороны. Он разложил перед нами карты и документы. Мы должны были отправиться в небольшой портовый городок, где затихла наша агентура. — Это либо провал, либо ловушка, либо очень неудачный поэтический вечер, — резюмировал Кёниг. — В любом случае — это наш счастливый билет. Собираемся через час. — Час?! — запищал Хорёк, крошки летели у него изо рта. — Я… я не могу! У меня… планы! — Какие? — ледяной тон Кёнига не сулил ничего хорошего. — Ну… Я должен… помочь бабушке! — выпалил Хорёк. — Твоя бабушка умерла семь лет назад, и на похоронах ты пытался стащить у священника бутылку кагора, — безжалостно напомнил Кёниг. — Следующий предлог? Хорёк беспомощно обернулся к Никто. Тот, не открывая глаз, пробормотал своим низким, голосом: — Я не еду. Мне там не нравится архитектура. Готики мало, барокко слишком много. Это вызывает у меня… экзистенциальный диссонанс. Кёниг уставился на него, потом медленно достал толстую папку с личным делом и положил её на стол с таким глухим стуком, что все вздрогнули. — У тебя два варианта, — сказал он тихо, но так, что каждое слово впивалось в кожу. — Первый: ты едешь, выполняешь задание, и мы все возвращаемся живыми и относительно вменяемыми. Второй: я начинаю читать вслух твой псианалитический отчёт. Начиная с детских травм и заканчивая твоими снами про вязаных кроликов, которые правят миром из подполья в Праге. Выбор за тобой. Никто открыл один глаз. В его глубине плескался чистый, немой ужас, сменившийся мгновенной капитуляцией. — Барокко — это смело! — вдруг звонко и жизнерадостно выдохнул его другой голос. — Такой… игривый стиль! Поедем, вдохновимся! Можно же взять с собой шпатлевку, на случай, если лепнина совсем осыплется? — Мы обожаем шпатлевку, — мрачно буркнул его другой голос. — Она… исправима. — Прекрасно, — Кёниг захлопнул папку с удовлетворением сапера, перерезавшего нужный провод. — У вас есть пятьдесят восемь минут. И да… — Его взгляд, холодный и точный, как прицел, нашел меня. — Если в моем рюкзаке я снова найду твои «счастливые» носки с узором «голова лося в пионерском галстуке» или иконку, нацарапанную на крышке от тушенки поверх слова «говядина», я лично буду заставлять тебя , как я читаю вслух инструкцию к моему кофеварке. На древнегреческом. Всю дорогу. Без пауз на рвотные позывы. Я надула губы, но промолчала. Угроза звучала слишком конкретно и правдоподобно...