Тактильный голод

Всё как обычно, Вертолёты, автоматы, трупы, пыль в зубах и запах гари, который въедается в кожу так, что уже кажется родным. Очередная миссия, очередной «быстрый вылет», который растянулся на сутки. И вот мы уже сидели на каком-то заброшенном складе — битое стекло под ногами, дырявая крыша, сквозь которую пробивался бледный лунный свет, и запах сырости, смешанный с машинным маслом. Остальные разошлись кто куда: Прайс кого-то вызвал по рации, матерясь на плохую связь, Гоуст устроился у дальнего входа с винтовкой на коленях, Хоранги вообще пропал — видимо, всё ещё дулся после моей вчерашней попытки объявить его «предателем рода человеческого». А мы с Кёнигом сидели на перевёрнутом деревянном ящике в углу, и Кёниг с каменным лицом пытался угадать, что я хочу есть. — Суп, — сказала я, уткнувшись ему в плечо. — Консервы, — отозвался он, доставая из рюкзака банку. — Говядина тушёная. — Фу. — Борщ в пакете? — Я не в походе, Кёниг. — Scheiße, — выдохнул он, но беззлобно. — Тогда что? — Не знаю. Чего-нибудь... тёплого. И чтобы не из банки. И чтобы не надо было жевать. Кёниг медленно повернул ко мне голову. Из-под балаклавы на меня смотрел очень уставший, очень скептический человек. — Ты хочешь, чтобы я тебе в рот кашу положил, как птенцу? — Именно. — Mein Gott, — протянул он, откидываясь назад и глядя в дырявый потолок. — Я служил в спецназе. Я жил в горах. Я ломал людей пополам. А теперь я должен придумать тебе еду, как капризной кошке. — Мяу, — согласилась я и ткнулась носом ему в бок. Он хмыкнул, но рука его нашла мою талию и притянула ближе. Под форменной курткой он был горячий, как печка, и пах порохом, потом и тем самым острым запахом, который я давно перестала замечать — или, вернее, который стал для меня таким же родным, как запах дома. — Пиццу, — сказала я вдруг. — Где я тебе, блять, возьму пиццу? — устало произнёс он. — Ну тогда бутерброд. С сыром. Чтобы сыр тянулся. — Сыр у нас есть. В рюкзаке у Гоуста. — Тогда иди к Гоусту. — Kleine, — он наклонился, и я почувствовала, как его дыхание щекочет мне висок через ткань маски. — Я не пойду к Гоусту. Потому что Гоуст спит. А если я его разбужу ради твоего сыра, он меня застрелит. И правильно сделает. — Тогда не буди. Подкрадись. Ты же мастер скрытности. Кёниг замер. Потом медленно, очень медленно повернул ко мне лицо, и я увидела, как уголки его глаз под маской подозрительно дёргаются — то ли от смеха, то ли от желания меня задушить. — Ты серьёзно. — Абсолютно. Он вздохнул так тяжело, что, казалось, сдулся на пару сантиметров. Потом поднялся, стряхнул с колен пыль и, наклонившись, ткнул меня пальцем в лоб. — Сиди. Тихо. Никуда не уходи. Если через десять минут не вернусь — значит, Гоуст меня убил. Передай моему трупу, что я любил тебя, даже когда ты жрала грибы в лесу. — Любил? — прищурилась я. — Люблю. Сиди тут, — поправился он, не моргнув глазом. И он растворился в темноте склада — бесшумно, как тень, как и положено человеку в балаклаве, который всю жизнь учится быть невидимым. Я осталась одна. Посидела минут пять, слушая, как где-то далеко капает вода, как скрипит экипировка Гоуста, когда тот ворочается во сне, как Прайс всё ещё ругается с кем-то по рации. Потом из темноты бесшумно выплыла другая фигура. Не Кёниг. Гораздо более тощая, в характерной маске с черепом. Гоуст. Он остановился в паре шагов, скрестил руки на груди и долго молча смотрел на меня. Потом, очень тихо, почти шёпотом: — Он послал тебя за сыром? — Нет, — честно ответила я. — Это он пошёл за сыром. Гоуст наклонил голову, как птица, разглядывающая жука. — И ты его отпустила. — Я его не отпускала. Он сам пошёл. — Ну конечно, — протянул Гоуст. — А потом он вернётся без сыра, потому что я его пну ногой за то, что разбудил. И ты будешь злая. И он будет виноватый. И будет тебя кормить с рук, да? Я моргнула. — А ты... ты с ним сговорился? Гоуст хмыкнул — низкий, сухой звук, похожий на треск ветки. — Девочка, мы все с ним сговорились. Это, блять, единственное, в чём мы с ним согласны на сто процентов. И он развернулся, бесшумно растворившись в темноте так же, как появился. Я сидела и хлопала глазами, пытаясь осознать, что только что произошло. А через пару минут из темноты выплыл Кёниг. С пакетом в руках. С победоносной ухмылкой под маской — я её видела по тому, как морщились уголки глаз. — Держи, — он швырнул мне пакет. — Сыр. Хлеб. Даже колбаса нашлась. Гоуст, сука, спал с заначкой под головой. — Ты его разбудил? — Он сам сделал вид, что спит. А потом пнул меня в бок и сказал, — Кёниг на секунду запнулся, — что «передай своей девчонке, что я её люблю, но если она ещё раз пришлёт тебя за едой, он застрелю тебя, а её заберёт себе». Я заржала так, что эхо по складу пошло. Кёниг сел рядом, обнял за плечи и, пока я отсмеивалась, молча развернул бутерброд и сунул мне под нос. — Ешь, — сказал он. — А потом спать. Завтра в пять подъём. — А ты? — Я рядом, — он чмокнул меня в макушку прямо через ткань маски. — Immer. Сыр действительно тянулся. Тонкие, почти прозрачные нити цеплялись за уголки губ, за пальцы, за крошки хлеба, и это было настолько нормально, настолько по-домашнему неуместно посреди бетонного остова с дырами от пуль в стенах, что я на секунду застыла с открытым ртом и просто смотрела на эти нити. Кёниг заметил. — Что? — напрягся он, мгновенно сканируя помещение взглядом. — Что не так? — Ничего, — я покачала головой. — Просто… сыр. Настоящий. Не плавленый. Не из пайка. — Гоуст умеет выбирать заначки, — буркнул Кёниг, но голос его смягчился. Он взял у меня бутерброд, отломил кусок и протянул обратно. — Ешь давай. Холодный будет — скажешь, что я виноват. Я ела. А он сидел рядом, положив автомат на колени, и смотрел не на меня — нет, он смотрел в темноту между колоннами, туда, где мог быть выход, окно, угроза, — но при этом большим пальцем механически, медленно гладил меня по плечу. Вперёд-назад, вперёд-назад. Как будто проверял, что я здесь. Что я настоящая. Когда я доела, он забрал крошки с моей ладони — аккуратно, двумя пальцами, как хирург, — и вытер руки о штаны. — Ложись, — сказал он. — Куда? — Сюда. Он стащил с плеч тактическую куртку, бросил её на бетон, сверху — свой подсумок, разровнял, как мог, и кивнул. Я легла. Бетон оказался холодным даже через ткань, но через секунду Кёниг пристроился рядом, спиной к стене, и притянул меня к себе так, что я оказалась между ним и курткой. Он был тёплым. Очень тёплым. И большим — это я знала всегда, но когда он вот так обхватывал тебя целиком, это становилось каким-то отдельным, физическим фактом: вот есть стена, вот есть мир, а между ними — он, и больше ничего не нужно. — Маску не снимешь? — пробормотала я, уже проваливаясь куда-то вниз. Молчание. Потом — тихий, почти неслышный шорох ткани. И я почувствовала, как он прижался щекой к моей макушке. Без маски. Кожа к волосам. — Спи, — выдохнул он. Голос без маски был другим: ниже, хрипловатее, без привычной преграды. Голос человека, который не хочет, чтобы его слышал кто-то, кроме меня. — Кёниг? — Ja? — Гоуст и правда сказал, что заберёт меня себе? Короткая пауза. Потом его рука сжала моё плечо — крепко, собственнически, но не больно. — Гоуст, — произнёс он с ледяным спокойствием, — может попробовать. Но ему придётся сначала через меня. А он это знает. Поэтому он спит с заначкой под головой: на случай, если придётся бежать. Я фыркнула в его шею. Он тихо, едва слышно рассмеялся — не ртом, а где-то в груди, вибрацией, которая прошла через рёбра прямо в мою спину. Где-то далеко Прайс наконец перестал материться — значит, связь наладилась или он сдался. Где-то ещё дальше завыла собака. Луна переползла, и свет из дыры в крыше упал на плечо Кёнига, высветив шрам на ключице — старый, белый, похожий на молнию. — Завтра, — сказал он вдруг, и я поняла, что он не спит, что он, может, и не собирался спать, — завтра будет тяжело. Высадка в шесть сорок. Городской бой. Ты идёшь в паре с Хоранги, я — с Прайсом. — Знаю. — Не геройствуй. — Знаю. — Если Хоранги опять начнёт свою лекцию о «тактическом терпении»… — Я буду терпеть. — …то ты имеешь полное право сказать ему, что он зануда. — Спасибо, командир. Он снова притянул меня ближе. Я чувствовала, как бьётся его сердце — ровно, спокойно, как метроном, который не знает, что через четыре часа его хозяин будет бежать по улице, залитой чужой кровью. — Gute Nacht, kleine, — прошептал он. Я закрыла глаза. Пахло пылью, машинным маслом и сыром. Сыром, который Гоуст прятал под головой и который Кёниг украл, рискуя жизнью. Сыром, который тянулся тонкими нитями между мной и этим дурацким, сломанным, прекрасным миром. — Gute Nacht, — ответила я. И уснула, слушая, как в тишине заброшенного склада кто-то дышит рядом со мной — ровно, горячо, надёжно. Как стена. Как дом. Как обещание, что, что бы ни было завтра, сейчас — сейчас всё хорошо.

***

— ВСТАЁМ, УБЛЮДКИ! СОЛНЦЕ УЖЕ СВЕТИТ, МАТЬ ЕГО! Голос Прайса, усиленный эхом пустого склада, ударил по мозгам, как кувалдой. Я дёрнулась, зашипела и инстинктивно попыталась зарыться глубже в тёплую куртку, но рука Кёнига уже ласково, но настойчиво гладила меня по спине. — Подъём, Schatz , — его голос был хриплым со сна, но в нём уже слышались стальные нотки собранности. — Пять утра. Долг зовёт. — Скажи долгу, что я заболела, — простонала я, не открывая глаз. — Скажи, что меня утащили местные духи. Или что меня съел Гоуст. — Гоуст на диете, — раздался сухой голос откуда-то сверху. Я открыла один глаз. Гоуст сидел на перилах второго яруса, свесив ноги, и методично протирал линзы солнцезащитных очков. — Но за кофе он тебя, может, и продаст, — добавил он. Кёниг тихо рассмеялся, вибрация от его смеха прошла прямо через мою щёку. Он ловко подхватил меня под мышки и буквально посадил на ноги, тут же начиная собирать разбросанное снаряжение. К тому моменту, как я натянула берцы и зашнуровала разгруз, из бокового коридора, зевая во весь рот, вышел Хоранги. В руках он держал два помятых металлических котелка, от которых шёл пар. — На, — он сунул мне один котелок, даже не поздоровавшись. — Растворимый. Три ложки сахара, как ты любишь. И давай без этих своих «предатель рода человеческого». Я, между прочим, пока вы тут бутерброды жрали, периметр проверял. — Хоранги, ты святой, — выдохнула я, обхватив горячий металл ладонями. — Я беру свои слова обратно. Ты не предатель. Ты — национальное достояние Кореи! — Вот так-то лучше, — фыркнул он, но уголки губ предательски дрогнули. Он покосился на Кёнига, который как раз застёгивал на себе броник. — А твой немец всё ещё слишком мягкотелый. Опять дал тебе свою куртку, пока сам в футболке мёрз. — Завидуешь, Kleiner? — лениво отозвался Кёниг, надевая балаклаву и натягивая её до самого носа, превращаясь обратно в безжалостного снайпера, которого боялись по обе стороны океана. — Завидую только твоему росту, урод, — огрызнулся Хоранги, но беззлобно. — В дверные проёмы не пролезаешь. Прайс хлопнул в ладоши, и звук выстрелом разнёсся по складу. — Базар закрыт! Двигаем к точке эвакуации. Коптер будет через двадцать минут, и пилот, сука, нервный. Строй в колонну. Мы вышли наружу. Утренний воздух был холодным, резким и пах мокрой землёй и тлеющим мусором. Небо на востоке уже наливалось бледно-розовым светом, безжалостно разгоняя ночную мглу и обнажая покореженные остовы сгоревших машин на обочине разбитой трассы. Кёниг шёл рядом со мной, его широкое плечо надёжно прикрывало меня от ветра. Он двигался с той самой хищной плавностью, которая в мирной жизни казалась бы неестественной, а здесь была вопросом выживания. Его глаза — единственное, что было видно в прорези балаклавы — сканировали горизонт, крыши, тени. Но на секунду он всё же повернул голову. Посмотрел на меня с той самой тихой, скрытой от всего мира нежностью. Его огромная рука в тактической перчатке на мгновение нашла мою, сжала пальцы — крепко, до хруста костяшек, — и тут же отпустила, возвращаясь на цевьё винтовки. — Блэкхок, — бросил Прайс, не сбавляя шага. — Заходим на посадку. Пригнитесь, когда начнёт мести! Вертолёт вынырнул из-за горизонта, чёрной хищной птицей повис над разбитым асфальтом. Ветер от несущего винта мгновенно поднял столбы пыли, мелкого мусора и сухих листьев. Я зажмурилась, чувствуя, как та самая, вчерашняя пыль забивается в зубы, в нос, в уши. Блэкхок тяжело осел на брюхо, и мы рванулись к нему. Кёниг первым оказался у открытой боковой двери. Он не просто помог мне запрыгнуть внутрь — он буквально втащил меня, прикрыв своим телом от ветра и летящих камней, а затем усадил на узкое матерчатое сиденье у двери. Сам он пристроился рядом, его колено плотно прижалось к моему, а карабин лёг поперёк груди. Хоранги нырнул внутрь следом, плюхнулся на противоположное сиденье и сразу же начал отстёгивать шлем, чтобы поправить ремни. Гоуст занял место у второй двери, его силуэт на фоне рассветного неба казался воплощением самой смерти. Прайс занял место рядом с пилотом, и вертолёт мгновенно оторвался от земли, наклонив нос вверх. Шум внутри кабины стоял такой, что пришлось пристёгивать гарнитуры. — Task Force, приём, — голос Прайса прорезался в наушниках, чёткий и спокойный. — Идём к точке «Дельта». Время до высадки — восемь минут. Проверяем снарягу. Я щёлкнула предохранителем на своём автомате, передёрнула затвор и показала Кёнигу большой палец. Он кивнул, но тут же нахмурился, заметив, что мой шлем сидит чуть криво. Его руки — огромные, в грубых перчатках, способные свернуть шею или собрать снайперскую винтовку с завязанными глазами — неожиданно бережно легли мне на виски. Он поправил ремешок, затянул его на миллиметр, и его пальцы на долю секунды задержались на моей щеке. «Ты в порядке?» — спросил он не голосом, а одним только взглядом. Я кивнул. Вертолёт резко дёрнулся, заходя на снижение. Внизу, в утренней дымке, проступал город. Это было зрелище, от которого всегда сводило желудок. Серые многоэтажки, изрешечённые пулями, как гнилые зубы. Перекрытые баррикадами улицы. Тонкие струйки чёрного дыма, лениво поднимающиеся в небо из каких-то невидимых очагов. И тишина, которая чувствовалась даже отсюда — зловещее, напряжённое затишье перед тем, как город снова начнёт плевать в нас свинцом. — Две минуты до зоны высадки! — крикнул пилот. — Горячая точка, ребята. Термалы показывают движение в секторах два и три. Хоранги рядом со мной хмыкнул в своём микрофоне: — Ну слава богу, а я уж думал, нас пригласили на утреннюю прогулку с кофе. — Заткнись и проверь оптику, Mist, — лениво отозвался Кёниг, но я видела, как напряглись мышцы под его курткой. Как он глубоко вдохнул, настраиваясь. Как из милого ворчуна, который ночью кормил меня сыром, он снова превращался в машину для убийств. В того, кто был мне роднее всех на этой проклятой земле. — Hör mir zu, — его голос вдруг прозвучал в моих наушниках тихо, только для меня, на закрытой частоте. — Слушай меня. Когда дверь откроется, ты не высовываешься, пока я не дам знак. Поняла? Ты идёшь за моей спиной. Если начнётся замес — ты падаешь на колено и работаешь по моему приказу. Никакого героизма. Никаких «я прикрою». — Поняла, Кёниг, — выдохнула я. Он посмотрел на меня ещё раз. В его глазах не было страха. Только абсолютная, тяжёлая решимость. Вертолёт резко накренился, и асфальт внизу начал стремительно приближаться. Дверь с лязгом отъехала в сторону, и в кабину ворвался рёв города, запах дыма и пороха. Звук ударил по перепонкам, как физическая сила. Рёв турбин, свист ветра, треск автоматных очередей где-то внизу — всё это слилось в единый, оглушающий хаос. — Прыгай! Вперёд! — рявкнул Прайс. Кёниг не прыгал. Он шагнул в пустоту, разворачиваясь так, чтобы его тело стало для меня живым щитом от ветра и летящей с крыши черепицы. Его рука сжала мой ремешок разгрузки, и мы рухнули на шершавый бетон заброшенной крыши. Едва мои берцы коснулись земли, Кёниг рывком дёрнул меня за собой, закидывая за парапет, укрытый мешками с песком. В ту же секунду там, где была моя голова, с тошнотворным звуком *чпок-чпок* в крошево разлетелся кирпич. — Контакт! Балкон, третий этаж, двенадцать часов! — рявкнул он в рацию, одновременно вскидывая винтовку. Треск его винтовки перекрыл шум вертолёта. Где-то на балконе взвизгнули, и звук автоматной стрельбы оборвался. — Блэкхок уходит! Прикрываем! — крикнул пилот, и тяжёлая птица резко задрала нос, уходя из зоны ПВО. — Двигаемся! В окно! Гоуст, Хоранги, зачистить углы! — Прайс уже был в движении, его силуэт мелькнул в проломе стены. Я сглотнула, сжимая цевьё своего автомата до побеления костяшек. Адреналин ударил в кровь, холодный и острый, мгновенно стирая сонливость. Я перекатилась через парапет, прижимаясь спиной к холодной, сырой стене. Кёниг был в шаге от меня, его маска с чёрными провалами глаз смотрела на меня сквозь пыль и дым. Он коротко кивнул, показывая рукой направление, и мы рванулись в тёмный зев разрушенного здания. Впереди бесшумно текли Гоуст и Прайс. Тени, сливающиеся с тенями. Хоранги замыкал, его винтовка с подствольным гранатомётом металась от одной тени к другой. Мы поднялись на второй этаж. Прайс сжал кулак. Стоп. Указал на дверь в конце коридора. Из-за неё доносился тихий, шаркающий звук и бормотание на незнакомом языке. Гоуст бесшумно достал чеку из гранаты. Посмотрел на Прайса. Капитан кивнул. Вспышка выжегла сетчатку даже сквозь закрытые веки, а звук ударил в грудь, выбив воздух из лёгких. Мы ворвались в комнату раньше, чем эхо успело затихнуть. — Clear left! — рявкнул Гоуст. — Clear right! — отозвался Хоранги. — Чисто! — выдохнул Прайс. Я влетела в комнату следом за Кёнигом, разворачивая ствол в мёртвые зоны. Два тела в грязных робах лежали на полу, дёргаясь в конвульсиях после шоковой гранаты. На столе — карта, рация и разбросанные патроны. — Цель на месте, — доложил Прайс, подходя к столу и начиная лихорадочно листать документы. — Гоуст, ставь маяк для авиаудара по их складам на окраине. Хоранги, займи позицию у окна, прикрывай двор. Кёниг, проверь периметр. Кёниг не сразу отреагировал на приказ. Он сначала развернулся ко мне, его руки в перчатках быстро, но жёстко прошлись по моему бронежилету, по плечам, по шлему. Он проверял, нет ли крови, нет ли ранений, нет ли паники в моих глазах. — Цела? — его голос в наушниках был хриплым, напряжённым. — Цела, Кёниг, — выдохнула я, чувствуя, как дрожат колени, но стараясь держать спину прямо. — Я в порядке. Он задержал взгляд на мне на секунду дольше, чем того требовал тактический протокол. Потом кивнул, развернулся и направился к двери, бросив на ходу: — Bleib hier. — Я с тобой, — огрызнулась я, делая шаг следом. Он остановился в дверном проёме, даже не оборачиваясь. — Kleine, я сказал — у стены. Прикрывай лестницу. Если они пойдут наверх, ты будешь первой, кто их встретит. В его тоне не было места для споров. Это был не тот мужчина, который ночью кормил меня сыром. И я знала, что если сейчас начну спорить, он просто схватит меня за шкирку и оттащит обратно. — Поняла, — буркнула я, отступая к дверному косяку и беря на прицел тёмный зев коридора. Кёниг удовлетворённо фыркнул и растворился в коридоре, уходя на проверку этажа. Я осталась стоять на посту. Сердце всё ещё колотилось где-то в горле, но дыхание постепенно выравнивалось. Я смотрела на пылинки, танцующие в луче света, и слушала, как Гоуст что-то тихо, с матерком, объяснял пилоту по рации насчёт координат удара. — Нервничаешь? — тихий голос раздался прямо у моего уха. Я дёрнулась. Хоранги стоял у окна, не отрываясь от оптики, но каким-то образом умудрялся смотреть на меня краем глаза. — Заткнись, Хоранги, — шипнула я. — Ты сжимаешь автомат так, будто он тебе должен денег, — хмыкнул он. — Расслабь плечи. Ты как натянутая струна. Кёниг это чувствует, ему сейчас там работать сложнее. Я выдохнула, заставляя себя опустить плечи на пару сантиметров. — Спасибо за совет, хорёк. — Не за что. Если тебя убьют, он меня потом заживо съест, а я не хочу умирать от отравления немецким желудочным соком. — Task Force, приём, — голос Прайса прорезал эфир, сухой и деловой. — Маяк установлен...