Тактильный голод

Где-то до полуночи я всхлипывала Кёнигу в жилетку, что я бешеная, что мне пора составлять завещание, что Хоранги — предатель и вообще все меня бросили умирать в расцвете сил. Кёниг терпел. Молча гладил меня по голове, как буйного, но в целом милого питомца, и изредка бормотал на немецком что-то утешительное. Я не понимала ни слова, но интонация была правильной — в ней слышалось: *«Armes Kind, du bist unverbesserlich, aber ich werde dich nicht verlassen»*. К утру меня отпустило. Я тяжело уснула, уткнувшись носом ему в плечо, и, судя по тому, как осторожно он разминал затекшую руку, на которой я спала, Кёниг так и не двинулся с места. Видимо, решил, что лучше пожертвовать кровообращением, чем рисковать быть искусанной. Гоуст, заглянувший к нам на рассвете, чтобы проверить мои зрачки, лишь хмыкнул и оставил на тумбочке бутылку воды. Мол, справитесь. Проснулась я под вечер. Голова гудела, во рту было ощущение, что я жевала муравьёв (справедливости ради, частично так и было), а на душе — смутное, но настойчивое чувство, что времена нынче не те и пора завязывать. С грибами. С ночными походами. С попытками отобрать еду у диких животных. Со всем. Я поднялась, игнорируя протестующий хруст в суставах. Кёниг, наконец-то освободившийся от моего груза, спал на полу рядом с кроватью, подстелив под себя китель и уронив тяжелую голову на сложенные руки. Бедняга. Я даже немного прониклась жалостью. Но не настолько, чтобы отказаться от идеи помыться. Выходя из комнаты в чём мать родила — потому что одежда после вчерашнего замеса с лисой была сожжена в ритуальных целях, — я направилась в душ искупать свои грехи. По пути мне встретился Прайс, который матерился на чём свет стоит. Матерился он, судя по всему, на что-то явно живое и крайне недовольное этим фактом. Мне было плевать. Мне нужна была вода. Горячая, обжигающая вода, которая смоет с меня память о вчерашнем. Я поплелась мимо, как ниндзя из Mortal Kombat. Я стояла под струями, позволяя воде смывать с себя грязь, сосновые иголки, запах лисьей шерсти и липкий страх вчерашней ночи. Мышцы постепенно оттаивали, а в голове наконец прояснилось. Я не бешеная. Я просто идиотка, которой нужно завязывать с сомнительными грибами и лесными вылазками. Вытершись насухо и завернувшись в большое, пахнущее порошком полотенце, я побрела обратно в нашу с Кёнигом комнату. Дверь была приоткрыта. Немец сидел на краю кровати, уже сменивший одежду на привычную черную форму. Балаклава была сдвинута, открывая нижнюю половину лица, и он методично чистил свой нож. Услышав скрип двери, он поднял голову. Его тяжелый, оценивающий взгляд скользнул по моим мокрым прядям и полотенцу. — Жива, — констатировал он. Голос был хриплым, но спокойным. — Пока нет, — отозвалась я, шмыгнув носом и плюхаясь в кресло напротив. — Но Хоранги до ночи не доживет. Кёниг хмыкнул, откладывая нож на тумбочку. Он потянулся, придвинул ко мне тарелку, накрытую салфеткой. Под ней обнаружились два бутерброда с ветчиной и горячий, крепко заваренный чай в кружке. — Ешь, — сказал он, возвращаясь к своему занятию. — А потом пойдешь убивать. Но сначала ешь. Иначе я не пущу. Я посмотрела на бутерброды, потом на него. На его широкие плечи, на то, как спокойно и уверенно он занимал собой пространство этой комнаты, не требуя ничего взамен, кроме моего присутствия. Вчерашняя обида и дикая ярость окончательно выветрились, оставив после себя только теплую, вязкую благодарность. — Кёниг, — тихо сказала я, откусывая бутерброд и чувствуя, как к горлу снова подступает предательский ком. — Ты лучший. Он не ответил, но я увидела, как уголки его глаз чуть прищурились. — Знаю, — глухо отозвался он с кровати. — Ешь давай. А то опять начнешь выть. Я доела бутерброд, сглотнула и облизнула пальцы, не отрывая от него взгляда. В комнате повисла тишина, нарушаемая лишь тихим потрескиванием старой батареи и моим собственным, чуть учащенным дыханием. Кёниг закончил протирать лезвие и убрал нож в ножны. Его большие, покрытые шрамами руки легли на колени. Он смотрел на меня. И это был не тот взгляд, которым он смотрел на буйного питомца. Это был тяжелый, темный и абсолютно нестерпимый взгляд мужчины, который слишком долго сдерживался. Мое внимание плавно скользнуло по его лицу. Я видела всё: жесткую щетину, шрам, пересекающий скулу, и те самые глаза, которые за маской казались просто прорезями в ткани, а сейчас смотрели на меня с пугающей, первобытной нежностью. — Ты вся мокрая, — его голос стал ниже, почти срываясь на шёпот. — Простудишься. Он поднялся. Кёниг был огромным. Когда он сидел, это не так бросалось в глаза, но сейчас, нависая надо мной, он заслонил собой свет единственной лампы. Я должна была бы испугаться или хотя бы отстраниться, но вместо этого я инстинктивно подалась вперед, подставляясь под его тепло. — Мне не холодно, — прошептала я, хотя по моим голым плечам пробежала легкая дрожь. Кёниг шагнул ближе. Его колени уперлись в край моего кресла, блокируя любой путь к отступлению. Он медленно, словно боясь спугнуть, поднял руку. Его грубые, мозолистые пальцы коснулись моей щеки, убирая влажную прядь волос, прилипшую к скуле. Контраст его огрубевшей кожи и моей, распаренной после душа, заставил меня зажмуриться. — Упрямая, — выдохнул он. Большой палец мягко обвел линию моей нижней челюсти, спускаясь к шее, там, где бился пульс. — Kleine... упрямая дурочка. — Я слышала, — огрызнулась я, но голос предательски дрогнул. Я открыла глаза и посмотрела на него. — Кёниг... Зачем ты это терпишь? Грибы, лиса, истерики... Ты мог просто запереть меня в медблоке. Он замер. Его взгляд потеплел настолько, что мне стало жарко, несмотря на мокрую голову. Кёниг наклонился, сокращая последнее расстояние между нами. Его лоб мягко уперся в мой. — Потому что без тебя тихо, — глухо произнес он, и я почувствовала его дыхание на своих губах. — А я не люблю тихо. Ты... мой хаос. Но мой. Это «мой» прозвучало не как собственничество, а как клятва. Как обещание быть рядом, даже если я снова решу отравиться мухоморами или объявить войну местной фауне. Я не выдержала. Мои руки сами нашли его лицо, притягивая его еще ближе. Кёниг издал низкий, вибрирующий звук где-то в глубине груди — то ли вздох, то ли рык — и накрыл мои губы своими. Поцелуй был нежным, но требовательным. Вкус крепкого черного чая, мяты и чего-то острого, мужского. Его руки скользнули с моей шеи на плечи, а затем, охватив мою талию поверх полотенца, он легко, словно я ничего не весила, притянул меня к себе. Я оказалась прижатой к его жесткой груди, слушая, как тяжело и часто бьется его сердце. Мир за пределами этой комнаты — Прайс, ругающийся на кого-то в коридоре, Гоуст, спящий после смены, и даже сам Хоранги, чья смерть была отложена на неопределенный срок — перестал существовать. Были только эти сильные руки, держащие меня так, будто я сделана из хрусталя, и абсолютное, всепоглощающее чувство, что я наконец-то дома. Когда мы наконец прервали поцелуй, чтобы вдохнуть, Кёниг не отстранился. Он продолжал держать меня, уткнувшись носом в мои мокрые волосы. — Кёниг, — выдохнула я, пытаясь собраться с мыслями. — Полотенце. Оно сейчас упадет. Кёниг медленно опустил взгляд. Его широкие ладони, до этого сжимавшие мою талию, скользнули чуть ниже, нащупывая предательски ослабший узел махровой ткани на моей спине. Тяжелая ткань с тихим, почти неслышным шуршанием сползла по моим плечам, скользнула по бедрам и упала на пол, собравшись у моих ступней. Я замерла, чувствуя, как прохладный воздух комнаты обжигает мою обнаженную кожу. Но Кёниг не отвел взгляд. Он вообще перестал дышать. Его зрачки расширились, поглощая и без того темную радужку. Взгляд, тяжелый, липкий и невероятно горячий, скользил по мне — от мокрых прядей, прилипших к ключицам, до изгибов бедер, впитывая каждую каплю воды, каждую клеточку моего тела, дрожавшую от его взгляда. — Mein Gott... — хрипло выдохнул он, и этот шепот прозвучал как молитва и как приговор одновременно. Он не сказал больше ни слова. Кёниг просто подался вперед, его сильные руки обхватили меня под бедра и спину, и он легко, словно я была сделана из перьев, поднял меня с кресла. Я инстинктивно обвила его шею руками, уткнувшись лицом в его твердое плечо, пахнущее оружейным маслом и тем самым острым, мужским запахом, который сводил меня с ума. Он перенес меня к кровати и уложил на прохладные простыни. Матрас жалобно скрипнул, когда он навис надо мной, закрывая собой свет. Его колени уперлись в матрас по обе стороны от моего тела, блокируя мир. Его руки, шершавые, покрытые мозолями и мелкими шрамами, легли на мои бедра. Контраст его грубой, обожжённой солнцем и войнами кожи и моей — распаренной, мягкой и чувствительной — был почти болезненным. Он медленно, мучительно медленно провел большими пальцами по внутренней стороне моих ног, поднимаясь всё выше, заставляя меня выгнуть спину и тихо, прерывисто застонать. — Ты сводишь меня с ума, — его голос вибрировал где-то в моей груди, низкий и звериный. — Каждый чертов раз. Он сорвал свою форму. Пуговицы и пряжки полетели в сторону, звякнув о пол. Его торс — широкая карта шрамов, жестких мышц и горячей кожи — прижался к моей груди. Я зарылась пальцами в его короткие волосы, притягивая его, целуя всё глубже и жаднее, теряясь в этом вкусе мяты, чая и чистой, неразбавленной мужской силы. Его губы оставили мои, скользя вниз — по ключице, по груди. Он нашел мое самое чувствительное место, и я забыла, как дышать. Его язык был горячим, властным, знающим, и я изогнулась, впиваясь ногтями в его шрамированную спину. А когда он наконец поднялся ко мне, его дыхание было рваным, а глаза — темнее, чем я когда-либо видела. Его рука скользнула между моих ног, находя меня уже готовой, влажной и пульсирующей от одного только его присутствия. Кёниг издал низкий, утробный рык, и в его глазах мелькнула та самая первобытная тьма, которую он так тщательно прятал за маской. — Meine, — прорычал он, устраиваясь между моих ног. — Только моя. Он вошел в меня медленно, но до самого конца, заполняя собой всё пространство, каждую клеточку моего тела, растягивая и наполняя меня целиком. Я вскрикнула, запрокидывая голову, чувствуя, как он пульсирует внутри меня, такой горячий, такой живой. — Кёниг... — выдохнула я, задыхаясь, когда он начал двигаться. Каждый его толчок был не просто физическим актом. Это было подтверждение той клятвы, которую он дал мне вчера ночью, когда я выла ему в жилетку. Он брал меня жадно, но бережно, словно боясь сломать, и в то же время с той самой сокрушительной силой, которую я так любила. Комната наполнилась звуками нашего тяжелого дыхания, шлепками кожи о кожу и тихими стонами, которые срывались с моих губ. Я смотрела в его глаза. Балаклава была сдвинута, и я видела всё: как напряжены его скулы, как тяжело он дышит, как он смотрит на меня — так, будто я была единственным источником света в его темном, пропитанном кровью и порохом мире. — Смотри на меня, — хрипло приказал он, перехватывая мои запястья и прижимая их к изголовью. — Смотри, Kleine. Я смотрела. Я горела вместе с ним, сгорала в этом огне, в этом ритме, в этом абсолютном, всепоглощающем единении. Мир за пределами этой комнаты перестал существовать. Не было ни Хоранги, ни миссий, ни грибов, ни войны. Был только он. Огромный, шрамированный, мой. Когда волна накрыла меня, я выгнулась навстречу ему, крича его имя, чувствуя, как он вслед за мной напрягается до предела, выдыхая моё собственное имя как молитву, и изливаясь в меня горячей, пульсирующей волной. Кёниг рухнул на меня, пряча лицо в изгибе моей шеи. Его сердце колотилось о мою грудь, как отбойный молоток. Он тяжело дышал, его горячие губы касались моей влажной кожи, оставляя там легкие, успокаивающие поцелуи. Я лежала под ним, разбитая, счастливая и абсолютно спокойная. Его рука нашла мою, переплетая наши пальцы, и он крепко сжал мою ладонь. — Ich hab dich, — глухо произнес он мне в ключицу, и я не нуждалась в переводе, чтобы понять... Я улыбнулась, уткнувшись носом в его грудь, чувствуя, как постепенно успокаивается мое бешеное сердце. — Знаю, — прошептала я в ответ. — Но если Хоранги всё-таки появится... я его укушу. Кёниг тихо рассмеялся, и этот низкий вибрирующий звук отозвался прямо у меня на коже, а его рука крепче притянула меня к себе.