Танцы на стёклах || Кащей

В течение следующий недели Мавлиева вместе с тем дежурным и Суворовым посадили. Да. Именно так. За них плотно взялось КГБ. Ильдар сдал и Кирилла, и того паренька, признавшись, что плясал под дудку и стоил из себя Бога правосудия. Их троих отправили в Казанскую колонию общего режима, где теперь всем заправлял всеми известный Колобок. Помимо них туда наведались Паладин и Романовы, которых, к слову, встретили с почестями и радостью. Смешно? Не правда ли? Криминальных авторитетов здесь уважали больше, чем эту троицу. Владимир действовал хитро и умно – он объяснил ситуацию и поманил сидящих зеков деньгами, чтобы те сделали так, как ему было выгодно и нужно. Тот дежурный на следующее утро был найден повешенным на простынях. Эксперт заключил, что это самоубийство, но на деле его сокамерники получили по сто пятьдесят рублей. В четыреста пятьдесят обошлась его жизнь. Далее, на лесопильне «нечаянно» попал под огромную пилу Суворов. Никто из охраны и не понял как это случилось, или не захотели видеть? Пусть останется загадкой, за которую Паладин заплатил еще пятьсот рублей. Ну а с ненавистным ментом разобрались более масштабно и изощренно. Его сначала опустили до петуха, нагнув и заставив делать грязную работу, а потом... после того, что делал на протяжении всей жизни, на него ополчились все заключенные этой тюрьмы и забили ногами до смерти, как какого-то отброса. Две тысячи разошлись меж всеми, кто принимал в этом участие. Итого... три тысячи. Так были устранены те, кто портил жизнь детям и семье одного из трёх криминальных авторов СССР. Как только слухи про крысятничество Марата и содействие брату разошлись по Универсаму, было принято единогласное решение: отшить предателя. С кровью и позором. Теперь он не был Адидасом младшим, а стал обычным чушпаном. На его место смотрителя за возрастом пришел Тилькин Миша, который оставался верным Жало и Кащею. Ну а Ангел почти не выходила из больницы, порой забывая о приемах пищи. Им в палату привезли ещё одну кровать, на которой она иногда отдыхала днём. Но ночи девушка проводила на стуле около кровати любимого, держа его за руку и пытаясь достучаться. Правда... улучшениями пока и не пахло, отчего становилось слишком грустно. «Страшно и тихо. Школа, в которой они не учились, но узнают. Коридоры с высокими потолками, запах мела и столовской каши. Арина шла по второму этажу, заглядывая в кабинеты, где было пусто, но нашла его в самом конце. Никита сидел на подоконнике, свесив ноги и держа в руке вырванный из тетради листок. Он перечитывал его снова и снова, но на лице было что-то потерянное. — Ты чего? — спросила Ангел, садясь рядом с ним. — Я не помню кто это написал, — прошептал еле слышно. — «Кащейка, я тебя люблю. Я тут. Арина». Я не помню, кто такая эта Арина. У неё перехватило дыхание от его слов, а сердце пропустило болезненный удар. Она не плакала, а только взяла листок и свернула его в трубочку. — Арина – это я, — голос ровный. — Та, кто просыпается в больнице и первым делом смотрит, дышишь ли ты. Та, кто забыла тебя один раз и выжила. Второй раз эта девушка не переживёт. Ты не имеешь права заставлять меня терять тебя снова. Он смотрел на неё как на чужую, скользя взглядом по светлым волосам, губам и глазам. Остановился на мгновение. — Почему ты пахнешь абрикосом? — вдруг спросил Никита. — Потому что в тот день, когда мы виделись в последний раз, ты утром собрал меня меня мои любимые фрукты. Мы целовались и занимались любовью. Твой разум не помнит это, а тело... наоборот. Парень медленно протянул руку, касаясь её волос кончиками пальцев. — Мне там хорошо, — говорил не про школу, не про сон. — Там нет боли. — А есть я? — она взяла его за руку и прижала к своей груди там, где сердце колотилось, как сумасшедшее. — Здесь я есть. Со всей своей болью, ревностью, глупыми обидами и этой бесконечной, любовью, от которой у меня крыша едет. Я живая, Кащей. А ты... нет. Пока ты в реальности наполовину мёртв. Вернись. Он закрыл глаза. И долго сидел так, а когда открыл, в медовой глубине что-то изменилось, и появились тени узнавания и надежды. — Ангелочек, — выдохнул не вопросом, а утверждением. — Ты всегда была настырной. — А ты всегда сдавался только мне, — прошептала девушка, и сон начал трескаться по швам...» «Ей снился морг. Не больничная палата, а настоящий холодный кафель, стеллажи с каталками, запах формалина, от которого тошнит даже тут. Арина брела по этому ледяному коридору в одной ночной рубашке, босая, зажимая ладонью рот, чтобы не закричать. Она знала, что найдёт его в конце. И нашла. Никита лежал на столе под белой простынёй. Глаза закрыты, лицо спокойное, даже красивое, и неживое. Кудрявые волосы аккуратно уложены. Руки сложены на груди. Он выглядел как статуя... подкаченный, сильный и мёртвый. — Нет, — прошептала Ангел. — Нет, нет, нет. Она подошла, дотронулась до его ледяной щеки. Отдёрнула руку, потом прижала ладони к его лицу, пытаясь согреть. — Ты обещал подумать! Ты сказал «посмотрим»! — голос сорвался на крик, эхо разнеслось по пустому коридору. — Никита! Это не смешно! Открой глаза! Он не шевелился. Бельская заметалась по моргу, дёргая ящики столов, опрокидывая какие-то банки. Нашла старый шприц и фляжку с водкой. Она плеснула ему на губы с подбородком. — Ну же. Ты же автор, Кащей. Старшим был. Ты не имеешь права умирать тихо и на казённой простыне. НЕ ЗДЕСЬ И НЕ СЕЙЧАС! ТЫ ДОЛЖЕН УХОДИТЬ ГРОМКО И КРАСИВО! Ничего. Тогда Ангел села рядом со столом на холодный пол, подтянула колени к груди и беззвучно заплакала, потому что сил уже не было. Слёзы текли по щекам, капали на кафель, и в этом равномерном стуке было единственное движение жизни во всём мёртвом сне. И вдруг... шорох. Она подняла голову. Простыня на его груди чуть приподнялась и опустилась. Не от дыхания, ведь там нечем было дышать. Но пальцы, которыми когда-то держал её за талию, дрогнули. — Ты... ты жив? — прошептала Арина, хватаясь за край стола. Губы Никиты шевельнулись без звука. Она наклонилась, прижалась ухом к его рту и услышала, как сквозь сжатые зубы прорывается: — Громко... и красиво... говоришь? Парень не открыл глаза. Он всё ещё был там, по ту сторону. Но его правая рука медленно, судорожно поднялась и накрыла её пальцы, лежащие на простыне. Холодная, но живая. — Ты меня напугал до смерти, — выдохнула, сжимая его ладонь обеими руками. — Ты меня угробишь раньше, чем сам решишься. — А ты меня... заколебала... — едва слышно ответил и почти улыбнулся уголком губ. — Не могу... уснуть... ты орёшь... во сне... — Я буду орать всегда! — засмеялась сквозь слёзы, прижимаясь щекой к его ледяной ладони. — Каждую ночь! Ты привыкнешь! — Не привыкну... — медленно повернул голову к ней. Глаза всё ещё закрыты. — Слушай... Ангел... я тут подумал... — Что? — Там... совсем нет тебя, — пауза была такой долгой, что девушка перестала дышать. — Это... самое скучное место... на свете. Его пальцы сжались чуть сильнее. И снова разжались. Как будто он уснул по-настоящему. Но она знала, что этот сон был другим...» «Ей снился летний сад, будто нарисованный акварелью: слишком зелёный, сладкий воздух, яблоки на ветках, которых ещё не бывает в июле. Арина шла по песчаной дорожке босиком и чувствовала, что он где-то рядом. Она нашла его на поляне. Никита сидел на поваленном дереве, закинув ногу на ногу, и смотрел на круглое озеро без единой рябинки. Оглянулся, когда её шаги зашуршали, но не улыбнулся. Просто смотрел. И в этом взгляде не было того, прежнего тёплого, медового, только спокойствие. — Здравствуй, — останавилась в трёх шагах. Она чувствовала, что ближе нельзя, будто между ними что-то натянулось. — Здравствуй, Ангел, — ответил ровно. — Ты часто приходишь в последнее время. Я уже привык. — Это плохо? — голос дрогнул. — Это... не хорошо, — он покачал головой и повернулся обратно к озеру. — Ты как заноза. Вроде и не болит уже, а напоминаешь. Арина села на траву напротив него, чтобы видеть его лицо. Светлая челка упала на глаза, она отбросила её нервным движением. — Я пришла не напоминать, а сново сказать, что ты нужен там. Тут папа с мамой, Ада с Вадимом, Женька с Настей и девочками, Универсам. И я. Мы все хотим видеть тебя. — Моя семья уже без меня, — усмехнулся Кащеев, и щербинка блеснула как-то холодно. — Универсам... А ты... ты красивая, но мертвым не нужны живые. У Арины перехватило горло. — Ты не мёртвый, Кащей! — выдавила, и голос сорвался. — Ты в коме. Это не одно и то же. — А похоже, — пожал плечами. — Здесь нет проблем, ментов и баб, которые плачут. Только озеро и тишина. Знаешь, как я устал от шума? — А от меня? — встала на колени и подвинулась ближе. — Ты устал от меня? Никита смотрел на неё так долго, что в озере отразилась белая ночь. И ответил таким голосом, от которого у неё всё внутри оборвалось: — Начинаю уставать, Ангел. Ты приходишь каждую ночь. Говоришь одно и то же. Убеждаешь. Спрашиваешь. А я тут уже почти растворился. Не заставляй меня чувствовать вину за то, что мне хорошо. Она не заплакала, только кивнула, встала и пошла прочь босиком по песку, оставляя следы, которые тут же затягивало. Не оглянулась, а он смотрел ей вслед, и его лицо ничего не выражало кроме страшного и полного покоя». Девушка проснулась с мокрым лицом и с мыслью: «Никита и правда уходит...». ***** «Ей снилось, что он сам позвал её, но не голосом. Просто однажды ночью она провалилась не в холодный морг или в школу, а в место, где не нужно было ни дышать, ни бояться. Бескрайнее поле, заросшее цветами, и лиловое небо с двумя лунами. Никита ждал её на холме в белой рубахе и босиком, такой, каким никогда не видела в жизни. Расслабленный. Домашний. Счастливый? — Иди сюда, — позвал он, протягивая руку. — Я хочу тебе кое-что показать. Ангел пошла, хотя ноги дрожали. Любимый взял её теплую ладонь и повёл вниз с холма. Там, за поворотом, оказался настоящий деревянный дом с резными наличниками, черепичной крышей и крыльцом, на котором стояли её любимые розовые розы. — Смотри, — указал на него Кащей. — Я построил его здесь для нас. Пока ты бодрствуешь в реальной жизни, я занят делом. Тут есть печка, вон там, за домом, речка, и даже рыба водится. И розетки есть, представляешь? На случай если ты захочешь посмотреть телевизор. Арина замерла на крыльце. Всё было слишком правильным, красивым и живым для того, что происходило на самом деле. — Это не по-настоящему, — сказала она тихо. — Это сон. — Конечно, сон, — улыбнулся, садясь на перила. — А что там, по-твоему, по-настоящему? Больница? Запах мочи и лекарств? Твои синяки на лице и под глазами? Это не жизнь, Ангел, а ожидание смерти. А здесь настоящее. — Здесь нет меня, — покачала головой. — Вот этой, настоящей. С головной болью и маленькими растяжками на животе от первой беременности, с глупыми обидами и истериками. Это... кукла. Ты построил кукольный домик. Парень соскочил с перил и подошёл так близко, что она видела каждую родинку на его лице и шрамик над бровью. — А я хочу, чтобы ты была куклой, — сказал он жёстко. — Чтобы не плакала, не рисковала. Здесь ты в безопасности. Навсегда, — протянул ей руку. — Оставайся. Ты тихо уйдешь со мной, и это всё закончится. Арина отшатнулась. — Безопасность – это когда ты живой, Кащей! А ты... ты здесь уже почти неживой. Ты сам сказал, что растворяешься. Я не хочу твою тень. Я хочу тебя. Грязного, злого, живого, который матерится, когда парни косячат, который ночью обнимает и шепчет, что я единственная. Этот дом... красивая тюрьма, а ты в ней главный надзиратель! Он не ответил. Только отвернулся и посмотрел на две луны. Они висели низко, и можно было дотянуться рукой. Арина не стала этого делать. — Я приду завтра, — сказала она. — И послезавтра. И после-послезавтра. Я буду приходить, пока ты не выбесишься. Пока этот рай не покажется тебе скучным или вообще... адом. А потом ты проснёшься, потому что без меня тебе будет плохо даже здесь. Она ушла, не оглядываясь на его дом. А Кащей остался стоять на крыльце, и впервые за этот сон по его лицу скользнула тень, будто одна из лун вдруг погасла». «Она перестала просить после нескольких ночей, проведённых в слезах и уговорах, Арина поняла: он не слышит или слышит, но блокирует её слова, как боль. Тогда во сне пришла к нему другой: без мольбы или претензий, с узелком в руке. Они встретились на старом мосту. Казань в её снах всегда была вне времени: трамваи восьмидесятых, вывески на русском и татарском, запах беляшей с вокзала. Никита стоял у перил и смотрел на воду. Девушка подошла и встала рядом. — Я принесла твои вещи, — сказала буднично, развязывая узелок. — Вот пачка сигарет, последняя. Другие я скурила от нервов, зажигалка и наше фото. Помнишь? Мы в Новый год, ты смеёшься, я пытаюсь тебя поцеловать, а у тебя щербинка видна. На память. Кащей взял фотографию, повертел в пальцах. Лицо у него было странным, будто узнавал себя, но не мог поверить. — Зачем ты это принесла? — спросил хрипло. — Чтобы ты помнил, — пожала плечами. — Я поняла, что не могу тебя заставить. Ты взрослый человек, вор, автор. Сам решил умереть, то... это твоё право, но я не хочу, чтобы забыл, как это – быть живым. Бельская замолчала. Они стояли рядом, смотрели на чёрную воду, и было так спокойно, как не бывало ни разу за все их свидания во снах. — Ты не плачешь, — заметил парень удивлённо. — Наплакалась, — ответила она. — Теперь буду помнить как ты пах, руку на мою талию клал, чуть выше, чем нужно и говорил: «Ангел», и у меня бабочки в животе начинали долбиться как бешеные. Никита молчал. Потом вдруг сильно, до боли схватил её за руку. Его медовые глаза потемнели до черноты. — Ты играешь, — сказал он глухо. — Думаешь, если перестанешь просить, то я сам захочу? Это манипуляция чистой воды. — Нет, — Арина покачала головой. — Это прощание. Я решила, что если ты так хочешь остаться... оставайся. А я пойду дальше. Одна. Ангел выдернула запястье и пошла по мосту прочь, не оборачиваясь. И только когда прошла половину, услышала за спиной: — Стой. Голос был не его. Не того Никиты, который растворялся в покое. А... Бессмертного. С хрипотцой и напором, с которым он приходил к ней всегда. Она остановилась. Сердце колотилось так, что боялась, что проснётся. — Чего тебе? — спросила не оборачиваясь. — Повернись, — приказала тёмная копия. Девушка сделала это. Он стоял на том же месте, но другой: сжатый, злой, с горящими глазами. В руке комкал фотографию, но не рвал и не бросал в воду, а прижимал к груди. — Ты не имеешь права уходить, — сказал сквозь зубы. — Поняла? Ты влезла в мою смерть. Ты там, в больнице, сидишь и пахнешь своими дурацкими абрикосами. Я дышу тобой даже здесь, в этом грёбаном раю. Если ты уйдёшь, мне больше ничего не будет мешать, я растворюсь окончательно, и это будет на твоей совести. — А если я останусь? — спросила Арина, подходя ближе. — Ты вернёшься? Никита запустил руку в свои кудрявые волосы и сжал их в кулак. — Не знаю, — выдохнул он. — Не знаю, Ангел, но дай мне время. Не уходи только, слышишь? Исчезнешь ты... и исчезну я. Совсем. Она подошла и обняла его сама. Впервые за все эти сны, когда Кащеев не подпускал. И любимый не оттолкнул, только выдохнул в её макушку так, будто отпустил что-то тяжёлое. — Дам сколько нужно, — прошептала. — Но ты знай: каждая ночь здесь – это день без тебя там. Не заставляй меня вдоветь заживо. — Не буду, — сказал это тихо, почти неслышно, и прижал её к себе...» Той же ночью в больнице медсестра, проверявшая приборы, написала в карточке: «03:45 — пульс пациента участился до 82 ударов в минуту. Аппарат показывает спонтанную активность в лобных долях без отрицательной динамики». Она не знала, что в эту минуту Никита впервые за три недели комы сжал чужую руку во сне и не отпускал до самого утра. Бельская проснулась с его пальцами, переплетёнными с её и подумала, что показалось, но когда попыталась освободить руку, он не отпустил. Даже в коме и на том берегу. ***** «Центральный, Казанский базар. Во сне всё было до жути реальным: запах мяса, зелени, окаменевшей ириски на прилавках, крики продавцов «Беляш? Горячий беляш!». Арина шла между рядов и искала его. Знала, что он здесь. И нашла его у лотка с клубникой. Никита стоял, засунув руки в карманы джинсов, и смотрел на ягоды так сосредоточенно, будто решал уравнение. Кудрявые волосы отросли за время комы, во сне они вились ещё сильнее и падали на лоб. Щербинка между зубов виднелась, когда он покусывал губу. — Ты клубнику хочешь? — спросила она, подходя. Он поднял на неё медовые, но уже не те, что в первых снах глаза: не ледяные или потерянные. В них появилось что-то усталое, но живое. — Не знаю, — сказал растерянно. — Я здесь пробовал ягоды. Они не пахнут. Тут всё без запаха или вкуса. А ты... ты пахнешь, но как будто издалека. Это бесит. — Попробуй ещё, — взяла с лотка одну красную, огромную ягоду и протянула ему. — Бесполезно, — отмахнулся он. — Попробуй, Никит. Ради меня, — настаивала, хмурясь. Парень вздохнул, взял клубнику, откусил и вдруг замер. Глаза расширились. — Кисло-сладкая, — сказал изумлённо. — Она... кислая. Я чувствую. Я чувствую кислое и сладкое! Арина рассмеялась впервые за все их ночные встречи не сквозь слёзы, а настоящим, звонким смехом, от которого у неё самой защипало в носу. — Конечно, кислая. Это же базарная клубника в июле. Она всегда такая, ты что, забыл? Кащеев посмотрел на ягоду, потом на неё. И его бледное, уставшее лицо изменилось. Губы дрогнули, а глаза сузились. И он засмеялся тихо, а потом громче, запрокинув голову к белесому небу. — Кислая! — повторил он. — Боже, какая же она противная! Ангел, ты представляешь? Три недели я здесь ничего не чувствовал, а твоя клубника — кисло-сладкая! Она обняла его за шею и прижалась щекой к его груди. Сердце билось ровно, сильно, не как в прошлые разы, когда оно почти не стучало. — Ты возвращаешься, — прошептала. — Не знаю, — он погладил её по светлым волосам. — Но клубника... это было приятно и неожиданно. — Завтра будет ещё приятнее, — пообещала любимая, и сон начал таять, но не холодно, как раньше, а тепло...» В реальности в тот день врачи заметили, что пациент начал сжимать и разжимать пальцы в ответ на прикосновения. Когда Арина под присмотром медсестры протирала ему лицо влажным тампоном, он дернул головой первый раз за три недели. «Значительный прогресс», — записал врач в карточке. Бельская улыбнулась, понимая, что дело не в тампоне, а в той самой клубнике. ***** «Дождь. Не тот ливень, под которым они танцевали, а тихий, вечерний, какой бывает в конце июля. Арина стояла под козырьком их подъезда во сне. Никита вышел из парадного, держа в руке старый, дырявый зонт. — Пошли, — сказал он и раскрыл его над их головами. — Куда? — посмотрела на него. — Не знаю. Просто пойдем. Они пошли по мокрому тротуару плечом к плечу, и капли всё равно попадали на плечи через дырки. Девушка смеялась, пыталась увернуться, а Кащеев вдруг остановился посреди улицы и сказал: — Мне страшно. — Чего? — не поняла любимая. — Возвращаться, вставать и открывать глаза. Там, в реальности, меня ждёт столько всего... разборки... слабость. И ты. — Меня не надо бояться, — замерла она. — Тебя нет, — повернулся к ней, и зонт наклонился, открывая их обоих дождю. — А того, что я с тобой сделаю надо бы. Я опасный, Ангелок. Ты знаешь, что приношу боль даже когда люблю. — Ты приносишь мне себя, — взяла его лицо в ладони, стёрла капли воды и слёз с щёк. — Со всем плохим, что есть в тебе, ранами. И я принимаю это добровольно, по любви и без права возврата. Никита глядел на неё так долго, как смотрят на свет в конце тоннеля, не веря, что он настоящий: — Ты не думала, что будет после? Когда я выйду из комы? — Думала, — кивнула девушка. — Будут ссоры, возможно ночи, когда ты будешь кричать от кошмаров. А потом буду целовать твои шрамы и успокаивать. Мы сыграем свадьбу, и я рожу тебе малыша или малышку. — Дурочка, — выдохнул он. — Твоя дурочка, — согласилась она. И тогда парень сделал то, чего не делал ни разу за двадцать дней снов – обнял её по-настоящему, как в жизни, когда они оба были живыми, целыми и глупыми. И прошептал в её мокрые волосы: — Не уходи сегодня. Не возвращайся в ту палату и побудь здесь, со мной. Это не пройдет просто так. — Я всегда здесь, — ответила Бельская, чувствуя, как сон становится плотнее, тяжелее и теплее. — И там. Я везде, где ты. Он молчал. Дождь стихал, а она стояла и держала того, кто за три недели комы успел забыть, как это: быть живым, но чувствовать, что вспоминает...»

Это было красиво, это была любовь –

Её великая сила меня поднимает вновь.

Это было красиво, на волю вырываюсь...

Всё остыло, и я снова влюбляюсь!

Утром Арина проснулась от того, что её лицо кто-то гладил. Шершавые пальцы, с татуировкой закрашенного кольца медленно и неуверенно водили по её щеке, виску и волосам. Она открыла глаза. Никита смотрел на неё впервые за всё время не сквозь, а на. Мутно, больно, как новорождённый котёнок, который первый раз видит свет. Трубку ИВЛ, видимо, сняли ночью. Его губы шевельнулись. — Ан... — выдохнул он. Не «Ангел» целиком, а только первый слог, но этого хватило. Любимая закричала, вызвав врачей, а Кащеев всё смотрел, и его пальцы не убирались с её лица, будто боялись, что если отпустят, она исчезнет, как в тех снах. Её Никита вернулся. Не до конца. Ещё неделю он путал день с ночью, не узнавал медсестёр и звал её то Ариной, то Ангелом, но мозг ожил, сердце качало кровь, и главное – каждый раз, когда она входила в палату, его лицо менялось из потерянного в ищущее и узнающее. — Я здесь, — села на край кровати и взяла его руку в свои. — Ты меня слышишь, Кащейка? — он моргнул и очень медленно кивнул. — Я тебе клубнику купила, — сказала она, смеясь сквозь слёзы. — И абрикосы с дачи принесла. Последние. Будешь? Любимый смотрел на неё, и его пересохшие, потрескавшиеся губы изогнулись в то, что когда-то называлось улыбкой. — Кисло-сладкие, наверное, — прохрипел он. — Именно, — кивнула ему. — Те, которые ты любишь. В конце июля 1989-го их любовь снова начала существовать. Никита начал приходить в себя, учиться ходить заново, крепнуть и даже зажимать и ласкать любимую пока никто не видит, а Бельская всегда была рядом с ним, как и обещала во всех снах, которые привели его домой. Август 1996-й год Москва На парковке около парадного входа в особняк Паладина остановился чёрный бронированный внедорожник рядом с остальными машинами, приехавшими на праздник. Дверь открылась, и на вымощенную брусчаткой дорожку выбежала пятилетняя девочка в голубом платьице, с медовыми глазами и двумя вьющимися тёмными хвостиками. — Лена! Аккуратно! — пригрозил ей отец, выходя следом, огибая автомобиль и помогая беременной на восьмом месяце жене. — Всё хорошо! — подпрыгнула малышка и рванула в дом. — Я опять хочу есть... — поджала губы Арина, чувствуя как в воздухе витает запах шашлыка. — Игорь не узнает во мне балерину. Я похожа на бегемота. — Зато у нас будет здоровый сын, — улыбнулся Никита и поцеловал её в висок. — Пошли к остальным? А то, наверное, только нас и ждут. Вместе они прошли к особняку и пошли по прихожей и гостиной к открытой двери, за которой был слышен громкий детский смех и взрослые оживленные разговоры. На лужайке, среди качелей, песочницы и игрушек с горкой, резвилась детвора. Трое племянников и племянниц: Яна, Алиса и Миша Бельские, Желтухины Саша с Антоном и маленькой Светочкой. Леночка Кащеева не отходила от своего жениха – Романова Данила, который уже успел огрести за то, что подал лопатку Алиске. Около стола кружились женщины: Юлия, Галина Николаевна, Ада, жена Черепа – Алина и мачеха Жени и Арины – Анна Михайловна, которая стала отдушиной Паладина и приняла его детей и внуков, как родных. У двух мангалов командовали Дмитрий Иванович, хозяин дома и Сергей, порой прикрикивавший на свох сыновей и телохранителя, который стал членом их большой семьи. — Тётя Арина! Дядя Никита! — завизжала и рванула к ним малышня, облепливая и обнимая, словно не видела лет десять, а не не два месяца со дня её рождения. — Здравствуйте, дорогие, — улыбнулись Кащеевы, целуя каждого в пухлые щечки. — Мы тоже по Вам скучали. Затем к старшими пришли и остальные. Мужчины сняли с огня мясо, и все расположились за огромными столом, ломящемся по яств и напитков. Начался праздник – День рождения Паладина, который отмечался в этом году в кругу семьи. Компания улыбалась, переговаривалась и была, кажется, самой весёлой на планете. Им пришлось пройти немало трудностей, чтобы обрести простые человеческое счастье и любовь, которые больше не были болью и слезами. И это – самое главное в жизни.

Конец

Благодарю всех за поддержку, помощь и то, что оставались со мной на протяжении этих четырёх месяцев, следили за историей Никиты, Арины и остальных героев. Каждый из Вас внес огромный вклад в развитие фанфика. Впереди нас ещё ждёт множество новых историй. И смело могу сказать, что они будут не хуже этой. Все подробности сможете увидеть в моем Тгк: Мир Аконита. Там же можете написать свои впечатления. Люблю Вас❤️ Ваша Тиля / Аконит или просто Вика)