— «А лучше молчи».

— А что вы можете сказать? Что могли — кажется, уже сказали. Или есть что-то ещё? Что-то, о чём ранее вы молчали? — выжидающий взгляд бегал по лицу напротив, пока руки чуть подрагивали от напряжения, слишком его выдавая. Сердце больно билось о рёбра, не давая покоя душе, задевая и её. И без того на ней было неспокойно, а теперь и вовсе как будто в угол загнали. — Будьте покойны, я сказал уже всё, что мог и хотел. Разве что... — ровный, не показывающий внутреннего волнения взгляд не смел встретиться с тем, что был полон отчаяния, ожидания. Что от него ждали? Ждали честности. Зачем? Почему? Для кого? Ради кого? — Что «разве что»? Разве что вы только обо мне и не думали! Не думали о том, что я хотел, о чём грезил и писал! Не думали! — А вы думали? Вы подумали о том, что хочу я, Кондратий Фёдорович? Вы и слушать не хотели, когда я пытался донести до вас и пылкого ума вашего, что нужно говорить! Го-во-рить, — он будто ребёнку объяснял что-то совершенно для него не очевидное, но слишком простое и понятное для взрослого. Поэт и в самом деле смотрел на него как глупый малый, который только-только начал познавать мир. Вот только не было в этих глазах блеска восторга и интереса. Там плескались не разделённый интерес, вольнодумство, невысказанная идея, отчаяние. — Но вы даже говорить не вышли, князь. Я напомню об этом вам! — Так и что же теперь? Я один во всём виноват? От одного меня и голоса моего зависело всё то, что происходило? Да не вашим ли голосом говорила толпа? Вы лишь командовать не можете. А заражать — вполне! — Да, не могу! Но вы могли, Сергей Петрович! Так от чего не вышли? — бумаги, лежавшие на столе и прежде посвящённые этой чёртовой революции, полетели в языки огня камина. Те жадно приняли своё «угощение», превращая рукописи в пепел. Прах искусства и громкого слова лишь и останется в том камине как память этих дней, надежд, мечтаний. — Испугались? Или настолько не разделяли взглядов наших? Говорите! Что же вы молчите? Или Царь слушать не стал бы, так вы и предо мной молчать изволите? Нет уж, отвечайте! Вы же там были, я же звал вас! — голос революционера уже дрожал, а глаза заблестели. Упираясь ладонями в столешницу, Кондратий сминал бумаги, что были тут же, просто попались под руку. — Успокойте пыл свой, — Трубецкой, до того стоявший чуть ли не в углу комнаты, сделал несколько шагов навстречу, также чуть склоняясь у столешницы и принимая почти ту же позу, что и Рылеев. Поэту оставалось лишь чуть поднять голову, чтобы смотреть прямо в глаза военному, но он не спешил этого делать, — Я готов говорить с вами. Готов говорить был и тогда. Но не вы ли сказали о том, что если выйдем мы не подготовившись, то пойдёт всё прахом? Разве не так оно случилось? — Да вы не вышли, а ведь именно голос ваш должен был стать голосом всей Сенатской! — не удержавшись от напора собственного негодования, Кондратий Фёдорович вцепился руками в мундир Сергея, чуть его тряся и смотря теперь прямо в глаза. Голубые. Как две льдинки. И казалось, будто с такими глазами человек должен быть и внутри как лёд. А ведь Трубецкой был мягок собой, весьма заботлив, обходителен. И сейчас держался. Молча. Только и смотря на Рылеева, который после отпустил чужой элемент формы, медленно опускаясь на стул, который пришелся рядом. — От чего же вы не пришли? Ведь я звал вас. Умолял и требовал. Ведь надобно было бы хоть раз безумцем себя показать, а то всегда расчётливым быть... Ведь так и перемен не добьётесь, не будет ничего, — он уже не повышал тона, отвернулся к окну. Теперь фигура Трубецкого на него давила, находясь просто в одном помещении. И воцарилась тишина. Но она звенела, будто только что они разбили дорогую вазу и теперь каждый чувствовал свою вину в этой трагедии. Но как мала была бы проблема разбитого элемента интерьера на фоне того, что действительно беспокоило души. Послышались шаги, шуршание одежды и стук каблука на высоких армейских сапогах. Кондратий смотрел в окно, за которым сгущались сумерки, показывались первые звёзды. Звёзды. Счастливые малышки, которые, наверняка, были куда больше, чем видел их глаз человеческий. Да и была ли нужда измерять их размер, когда значение было одно — надежда. Сергей Петрович стоял над Рылеевым, а после тихо, совершенно без слов, вдруг опустился перед ним на колени. Заметив подобную позу Трубецкого, поэт было дёрнулся, но в мгновение ока был остановлен простым жестом: князь склонил голову свою к коленям вольнодумца, касаясь их лбом. Он даже ничего не сказал, но чувствовал, как замер Кондратий. А последний и дышать будто разучился. Смотря на картину эту, поэт-революционер даже не знал, что ему сказать, что сделать. Как вести себя? Нет, без спору, ранее с Трубецким они уже могли повздорить и всегда мирились. Но так он перед ним ещё не опускался на колени. Неужто в самом деле сожалеет о том, что не удалось? Дрожащей рукой Кондратий Фёдорович коснулся смольных волос несостоявшегося диктатора, аккуратно их гладя. И всё. В этом молчании и в этой смешной позе было куда больше, нежели в самых громких словах. Треск доносился со стороны камина, скомканные бумаги раскиданы были и на столе, и на полу. Многие стоило сжечь. Но он не мог. Сейчас не мог. Сейчас он оказался окутан этим молчанием, этой немой мольбой простить. Простить он простил. Ничего о нём не сказал. Промолчал. Но всё, что произнёс в тот вечер Кондратий, было простое: «А лучше молчи. Не нужно говорить. Ты уже сказал». И то, как после Сергей целовал его руки, как оставался почти с час в этой неудобной, но слишком интимной позе, и то, как этот сильный человек, чуть ли не плача, хватался за него в объятиях, — всё помнил Рылеев. И помнил даже тогда, когда стало совсем темно. Но это была особенная темнота. Этой ночи удостоились пятеро по чужому указу.