Невеста зверя

Заря очнулся тяжело, будто его выволокли из глубокой воды и бросили обратно в тело. Глаза открылись не сразу: веки были тяжки, словно налиты свинцом. А когда всё-таки поднял их — потолок родной, тёмный, с трещинкой у балки, встретил его молчаливо, без утешения. Тело отозвалось болью разом, со всех сторон. Рёбра ныли глухо, как после удара плахой; в колене тянуло и жгло, будто туда вбили раскалённый гвоздь; плечи ломило, словно он всю ночь нёс на них чужую ношу. Даже кожа болела — не снаружи, а глубже, под нею, где страх ещё не выветрился. Он втянул воздух — и дыхание резануло грудь. Заря тихо застонал, сжал зубы и замер, пережидая, пока боль отпустит хоть на волос. В ушах глухо стучала кровь, а в голове плыло, как после дурного сна, что был слишком явью. Запах дома — печной, сухой, травяной — держал его здесь, не давал скатиться обратно в лесную тьму. Он лежал, чувствуя, как каждая доска под ним знакома, как стены стоят крепко, и только тогда понял: жив. Дома. Но лес ещё держит его когтями изнутри. Дверь скрипнула негромко, по-домашнему, и в горницу вошёл отец. Шёл он тяжело, уверенно, будто каждая доска под ногой знала его шаг. Лицо у него было хмурое, собранное, без утренней мягкости — таким смотрят не на сына, а на дело решённое. Он остановился у кровати, оглядел Зарю сверху вниз, задержал взгляд на бинтах. — В лес ты боле не пойдёшь, — сказал он ровно, без крика. — Ни ныне, ни потом. Хватит. Живой ты мне надобен. И здоровый. Заря хотел было приподняться, возразить, но боль сразу напомнила о себе, и он лишь сжал пальцы в одеяле. Отец продолжил, будто не замечая этого: — Скоро люди приедут. Свататься будут. Люди не простые. Глядишь — судьбу твою устроят. А ты тут по чащам шастаешь, будто без роду и племени. Слова легли, как холодный камень на грудь. У Зари перехватило дыхание. — И ещё, — добавил отец, уже отворачиваясь. — С сего дня в доме нашем будут жить дети моего доброго друга. Девка — Милена. Парень — Ратибор. Они за тобой присмотрят. Чтоб ты, не приведи бог, опять куда не сбёг. Он сказал это так, словно речь шла о задвижке на двери или о новой изгороди. Потом развернулся и вышел, не дожидаясь ответа. Дверь закрылась. В комнате снова стало тихо. Заря остался один. Тишина давила. В груди будто что-то обрушилось разом, как потолок в старой избе. Лес, боль, страх — всё это вдруг показалось меньшим злом, чем слова отца. Сватовство. Чужие люди. Чужая воля. И над всем этим — взгляд, который будет следить, считать шаги, не давать вздохнуть свободно. Он медленно закрыл глаза. К горлу подступила горячая, злая тяжесть. Хотелось кричать, рваться, бежать — да тело не слушалось, а дом вдруг стал тесен, как клетка. Заря стиснул зубы, чувствуя, как внутри поднимается глухое, отчаянное сопротивление. — Не так… — прошептал он, сам не зная, кому. — Не так должно быть… Но стены молчали. И от этого молчания стало ещё больнее. Заря медленно поднялся с постели. Тело отдалось болью разом, будто ночь оставила в нём тяжёлый след. Он переждал, пока круги перед глазами улягутся, провёл рукой по светлым, пшеничного цвета волосам и тихо выдохнул. Потом накинул рубаху и, держась за стену, пошёл вниз. Внизу, у стола, сидел Ратибор. Парень был рыжеволосый — не ярко, а густо, как медь на солнце. Волосы его спадали неровными прядями до плеч, будто он не заботился о том, чтобы их приглаживать. Лицо — резкое, скуластое, с прямым носом и твёрдой линией рта. В глазах — серых, холодных — не было ни приветливости, ни вражды, только внимательное, настороженное спокойствие. Телом он был крепок, жилист, словно привык к дороге и труду. Сидел прямо, ел кашу размеренно, запивал молоком, не спеша. Услышав шаги, Ратибор поднял глаза. — Встал, значит, — сказал он негромко. — Тебя вчера крепко помяло. — Бывает, — ответил Заря и остановился у порога. — Каша тёплая, — добавил Ратибор, кивнув на стол. — Молоко свежее. — Спасибо… не хочу, — тихо сказал Заря. Ратибор пожал плечом. — Как знаешь. Я вот ем, когда дают. Завтра не факт, что будет. Он сделал глоток, помолчал и будто невзначай добавил: — Дом у вас странный. Большой. Лес близко дышит. — Он всегда так, — ответил Заря. Ратибор хмыкнул, едва заметно. Заря больше не стал говорить. В горле поднялся тугой ком. Он отвернулся, взял с полки кувшин с молоком и пошёл в дальний угол, где у стены стояла глиняная миска — всегда чистая, всегда на том же месте. Он налил молока аккуратно. — Кушай, дедушка… — прошептал он тепло. Присел рядом, глядя, как молоко тихо дрожит в миске. И память сама, без спросу, принесла образ: горячие, крепкие руки, уверенная тяжесть, ощущение защиты, при котором лес отступал. Сердце сжалось. Заря опустил голову, светлые волосы упали на лицо. Есть не хотелось. Хотелось лишь того покоя, что был там — под чужой, но надёжной крышей. Заря уже натянул сапоги и взялся за дверную скобу, когда за спиной раздались шаги. — Один не пойдёшь, — сказал Ратибор просто, будто речь шла о самой обычной вещи. Заря обернулся. В голосе том не было ни угрозы, ни заботы — лишь спокойная решимость, как у человека, которому поручили дело и который привык его исполнять. Заря устало выдохнул, плечи его чуть опали. — Я и так недалеко, — проговорил он. — Подышать. — Тем паче, — отозвался Ратибор и уже тянул куртку с вешалки. — Подышим вдвоём. Спорить не было ни сил, ни смысла. Заря только кивнул. Они вышли во двор. День стоял серый, но ясный, земля после дождя была тёмной и мягкой, воздух пах дымком и влажной корой. Где-то за изгородью кричали птицы, а со стороны леса тянуло прохладой, от которой у Зари невольно сводило грудь — не от холода, от памяти. Ратибор шагал рядом, не вплотную, но и не отставая. Смотрел по сторонам, отмечая всё: следы на грязи, перекосившуюся доску забора, тропку, что вела к полю. — Ты часто туда ходишь? — спросил он будто невзначай, кивнув в сторону леса. — Ходил, — ответил Заря. — Раньше. Ратибор понял больше, чем услышал, и не стал допытываться. Они миновали двор, вышли к дороге. Заря шёл медленно, берёг колено, и Ратибор это заметил — подстроил шаг, не комментируя. Молчали. Но молчание было разное: у Ратибора — ровное, сторожевое; у Зари — тяжёлое, гулкое, полное мыслей, что не находят выхода. Он смотрел на дальний край поля, где тёмная стена леса стояла недвижно, и сердце его сжималось, будто там, за елями, осталось нечто живое и нужное, оторванное насильно. Ратибор остановился первым. — Дальше не пойдём, — сказал он. — Отец велел глаз не спускать, но и в чащу не лезть. Заря кивнул. Внутри у него что-то тихо надломилось, но снаружи он этого не показал. — Ладно, — сказал он. — И так хватит. Они уже повернули назад, как вдруг Заря сам не понял, отчего замедлил шаг. Будто кто-то незримо ладонью лёг ему на грудь и шепнул: глянь. Он поднял глаза — и увидел у самой кромки леса фигуру. Не близко: так, что черты не разберёшь. Но стояла она прямо, неподвижно, и тень вокруг неё будто сгущалась иначе, чем вокруг стволов. Не дерево и не куст — человек, высокий, как столп, и даже в сером дне от него тянуло той самой силой, что однажды заставила чащу умолкнуть. Заря замер. В горле пересохло, сердце ударило глухо, и по коже пошёл жар, как когда Велес взглядом метил. Он не мог оторваться: смотрел, будто боялся моргнуть, чтобы не исчезло. И не глазами только — всем нутром узнал: это он. Велес. Не приблизился, не позвал. Стоял на границе, как знак, как обет. И от того молчания у Зари подкосились ноги: столько слов хотелось выкрикнуть — и ни одно не выходило. — Заря, — резко сказал Ратибор. Но Заря не ответил. Он даже не услышал сразу. Тогда Ратибор шагнул ближе и крепко взял его за запястье — хваткой не злой, но железной, как у стража. — Не гляди, — отрезал он. — Пойдём. Заря дёрнулся, словно его ударили. В глазах у него вспыхнуло отчаяние. — Пусти, — выдохнул он. — Это… это… Ратибор не дал договорить. Повернул его корпусом от леса и потянул к дому, будто уводил от огня. — Не твоё, — сказал он глухо. — Не здесь. Не ныне. Заря ещё раз оглянулся через плечо. Фигура у леса стояла всё так же — тёмная, неподвижная. Сердце у него сжалось, словно его живьём отрывают от того единственного, что давало ему опору. — Велес… — прошептал Заря, почти беззвучно, так, что слово утонуло в ветре. Ратибор стиснул запястье крепче и повёл дальше, не ускоряя шага, но не давая остановиться. А Заря шёл, не чувствуя земли под ногами, и внутри у него всё дрожало: и надежда, и страх, и боль — будто лесная кромка осталась за спиной не местом, а раной. Ратибор вёл Зарю не скоро, да и не медля — ровно так, как ведут того, кому не дают выбора, но и не ломают. Уводил он его всё дальше от лесной кромки, от тёмных елей да сырой тени, туда, где деревня редела, где избы стояли шире, а меж ними тянулись дорожки утоптанные, вылизанные ногами людскими за многие годы. Здесь было светлее. Солнышко уже поднялось, не пряталось за крышами, играло бликами на заборах да на пыльных оконцах. Слышались голоса — девичьи, звонкие, переливчатые, словно ручей по камешкам бежит: смех тихий, перешёптывания, слова, что ни к чему не привязаны, да всё равно живые. У самого другого края деревни, возле старой яблони, что помнила не одно поколение, сидела стайка девок. Кто на бревне, кто на корточках, кто прямо на траве — плели ленты, перебирали нитки, судачили о своём, девичьем. И тут одна из них сорвалась с места и побежала навстречу. То была Милена. Рыжие волосы её, цвета спелой меди, были заплетены в две длинные косы, тяжёлые, живые, и каждая прядь в них будто солнцем напитана. Лицо — светлое, с россыпью веснушек, словно кто рукой щедрой рассыпал зёрна. Глаза ясные, серо-зелёные, смотрели прямо, без лукавства, но и без глупости. На ней была рубаха светлая, с тонким узором у ворота, перевязанная лентой, и юбка простая, деревенская, да чистая и ладная. Вся она казалась искрой живой среди утреннего покоя. Ратибор, не тратя слов понапрасну, наклонился к ней и прошептал на ухо — так, чтобы ни ветер, ни люд не услышали: — Милена. Уведи его к девкам. Займи словом, смехом. И смотри — к лесу не пускай. Милена кивнула едва заметно. В глазах её мелькнуло понимание — не детское, не наивное. Она знала, что брат зря не шепчет. Потом она обернулась к Заре и улыбнулась — просто, по-людски, будто в мире и впрямь нет худого. — Заря, — сказала она мягко, будто имя его на ладонь положила. — Пойдём к нам. Девки просят, чтобы ты им про травы рассказал. Говорят, память у тебя крепкая, слово верное. Заря вздрогнул, словно вынырнул из тяжёлой думы. Глянул на Милену, потом — мимо неё, туда, где за последними избами темнела лесная черта. Сердце у него дёрнулось, но рука Милены уже легко легла ему на локоть — не властно, не грубо, а как приглашают, а не тянут. — Пойдём, — повторила она тише. — Тут светло. Тут люд. Тут нечисти хода нет. Он устало вздохнул и кивнул. Милена повела его к девичьей компании, и заговорила — о пустяках, да обо всём сразу: о погоде, о яблоне, что нынче в цвету густом, о воде в колодце, что стала холоднее. Слова её текли, как тёплая вода, смывая с души тревогу. А Ратибор тем временем уже сворачивал прочь. Не оглянулся. Не замедлил шаг. Пошёл туда, где тени ложились гуще, где меж избами начиналась тропа к лесу. Лицо его стало жёстким, как обветренный камень, что много видел и мало забыл. Рука его скользнула к поясу, и он вынул из ножен кинжал — не для блеска, не для хвастовства, а для дела. Металл тускло сверкнул на солнце, словно сам знал, зачем явлен. Ратибор шагал к лесной кромке молча. Ни страха в нём не было, ни сомнения. Только долг — тяжёлый, холодный, как сталь в ладони, и древний, как сама земля под ногами. Велес стоял у самой кромы лесной — там, где людская тропа истончается, а тень уже дышит чащей. Стоял недвижно, яко столп, вросший в сырую землю: плечи широки, одеяние тёмно, сливается с сумраком елей, а взор его уходит глубже, туда, где корень с корнем сплетается и память земли глуха и древна. Лес за спиною его был тих и смирен, яко зверь, признавший старшего. И вдруг дрогнул воздух. Из деревни, яко искра с горна, выметнулся Ратибор. Волосы его вспыхнули рыжим пламенем, будто медь раскалённая, очи же засветились жёстко, не по-людски. В руке его был кинжал — короток, остёр, к крови привычен. — Не лезь! — прошипел он, воздымая клинок. — Не твоё тут место, лесной! Рванулся он вперёд — и в тот же миг Велес поднял руку. Не для удара. Не для защиты. Просто стиснул ладонью железо. Клинок вошёл в плоть, и алая кровь тотчас выступила меж перстов, капнула на землю, впиталась в мох. Но Велес не дрогнул; лик его остался спокоен, яко тёмная вода без ветра. Ратибор замер на миг, а после зашипел, яко железо, брошенное в студёную воду: — Не смей! Людей не трогай! Ты им беду несёшь! Велес медленно разжал персты. Кинжал упал в траву. Кровь ещё текла, да он будто и не ведал о ней. — Людей? — тихо рече он. — А тебя, стало быть, смущает, что я близ них стою? Он воззрел на Ратибора — прямо, тяжко, ведаючи. — Месяцев сие не смущает, — молвил он ровно. — Ни тебя, ни братии твоей. Ратибор вздрогнул. В очах его мелькнула ярость, смешанная с памятью, узнанной против воли. — Умолкни, — прошипел он. — Не зови меня так. — Август, — произнёс Велес спокойно, яко камень именуя камнем. — Третий месяц лета. Жарок, спел, беспощаден. Ты давно уже не Ратибор. Имя повисло в воздухе, яко гром без молнии. Август оскалился; зубы блеснули, очи налились огнём. — Я с людьми, — шипел он. — Я их берегу. А ты тянешь их в лес, в тень, в погибель! Он снова рванулся — но Велес не коснулся его. Лишь единым точным движением руки сделал воздух меж ними плотным, яко стекло. Август ударился о невидимую преграду, отшатнулся, зашипел от злобы. — О погибели глаголешь, — сказал Велес тем же ровным гласом. — А сам что творишь? Судьбы людские берёшь, дабы жара твоего не стало чрез меру. И зовёшь то защитой. — Молчи! — Август плевался словом, яко ядом. — Ты проклятие! Где ты — там страх и тьма! Велес внимал, не перебивая. Потом усмехнулся краем уст — без злобы. — Я есмь то, что есмь, — молвил он. — И ты сие ведаешь. Он обернулся и шагнул к лесу — спокойно, без спеха. Тень тотчас разошлась, приняла его, яко своего. Август дёрнулся следом — шаг, другой… и вскрикнул. Под ногами его трава почернела, воздух обжёг плоть, будто в пламя ступил. Он отпрянул, стиснув кулаки, лик его исказился яростью. — Иди ты… — выдохнул он сквозь зубы, — далеко и надолго, лесной! Велес не обернулся. Он уже уходил меж стволов, и лес смыкался за ним тихо, без шума, яко бы и не было здесь ни крови, ни злобы, ни имени, изречённого вслух. Милена не стала тянуть Зарю силком и не взяла его под руку, а подошла легко, яко весенний ветер, что вроде и рядом, а вроде сам к нему повернулся. Встала сбоку, загородив собою и лесную кромку, и ту дорогу, куда Ратибор ушёл, и улыбнулась — не широко, не зазывно, а мягко, по-домашнему. — А пойдём, Заря, — сказала она просто, будто речь шла о самом обыденном. — Там девки хоровод затеяли, венки плетут. Ты ж травы знаешь, подскажи, что к чему. Голос у неё был тёплый, текучий, словно мёд по ложке: не давил, а обволакивал. Глаза светлые, ясные, смотрели прямо, но без цепкости. Рыжие косы, тяжёлые, медные, лежали на груди, поблёскивали на солнце, а меж прядей путались тонкие ленточки — простые, деревенские, да аккуратные. Заря хотел было обернуться, снова взглянуть туда, где сердце тянуло, но Милена шагнула чуть ближе, заслонила собою свет, и он невольно перевёл взгляд на неё. — Ты бледен, — заметила она негромко. — Лес с тебя ещё не сошёл. Небось, и не ел толком? Она не ждала ответа, уже повернулась, будто была уверена: пойдёт. И Заря, сам того не приметив, сделал шаг следом. Не потому, что захотел, а потому, что так легче было дышать, чем стоять и рваться глазами в чащу. Они шли к девичьей ватаге, и Милена всё говорила — ни о чём особом, да обо всём сразу: про венки, что лучше плести из василька да папоротника; про то, как вода в реке нынче тёплая; про то, что лето ныне щедрое, хоть и неспокойное. Слова её ложились ровно, без острых углов, и в них было что-то убаюкивающее, будто заговор тихий, не злой. — Ты не думай, — сказала она вдруг, будто вскользь, — нынче день светлый. В такие дни худое долго не держится. Заря кивнул, хотя и не понял, к чему она это сказала. Ком всё ещё стоял в горле, сердце тянуло назад, но шаги его уже несли прочь от леса, и с каждым шагом тянущая боль становилась тупее, глуше. Когда они подошли к девкам, Милена первой окликнула их, засмеялась легко, как колокольчик, и втянула Зарю в круг разговоров, в запах трав, в шелест юбок и девичий говор. И покуда он отвечал, кивал, подбирал слова, — лес остался позади. А в груди всё ещё жило ощущение, будто что-то важное уходит меж стволов, не оборачиваясь. Девки приняли Милену, яко свою: зашептались, подвинулись на бревне, кто-то подал ей ленту, кто-то — венок недоплетённый. Милена усадила Зарю рядом, будто меж делом, да так, чтобы он оказался лицом к свету, а не к лесной черте. — Вот он, — сказала она, и в голосе её прозвучала гордость тихая, не хвастливая. — Заря травы ведает. Спрашивайте, покамест не ушёл. Одна девка — круглолицая, с косой толстой — сразу протянула венок: — Скажи, Заря, чего вплести, чтобы дурной сон не лип? Заря глянул на травы, потрогал пальцами зверобой да полынь, и ответил осторожно, как человек, что слово ценит: — Полынь горька — она отгоняет. Зверобой крепок — он держит. А мята — чтоб сердце не тряслось. Только не всё сразу: меру знай, как в соли. Девки закивали, посмеялись тихо, а Милена подхватила: — Слышали? Мера. А то наплетёте, как будто в бой идёте. Смех пошёл кругом, лёгкий, без злобы. И Заря на миг тоже словно оттаял: уголок губ дрогнул, хоть улыбка и не вышла полной. Но внутри всё равно тянуло — как ниткой — туда, где тёмные ели стоят стеной. Милена это приметила. Не спросила прямо, не ткнула пальцем в боль, а просто сунула ему в руки пучок трав, заняв пальцы делом. — Держи, — сказала. — Разбери: где сухое, где сырое. Ты ж любишь порядок. Заря послушно стал перебирать. Трава шуршала, пахла летом, и этот запах на миг перебил лесную сырость в памяти. — А скажи-ка, — подала голос другая, лукавая, — правда ли, что кто папоротник в ночь купальскую найдёт, тому судьба сама в руки ляжет? Заря выдохнул, будто хотел сказать “не знаю”, да вспомнил, как лес умеет отвечать не словами. — Судьба, — молвил он, — не гриб. Её не сорвёшь и в сумку не сунешь. Она сама к человеку приходит — коли человек не прячется. Сказал — и тут же осёкся: будто сам себе в грудь ударил. Милена быстро подхватила, чтобы не дать тишине сгуститься: — Видали, как говорит? Прямо как старик у печи! А сам молод, — и легонько толкнула его плечом, по-девичьи, чтобы возвращать в круг. Девки засмеялись, кто-то зашептал: — А он и вправду красив… волосы светлые, как колос… Заря вспыхнул, опустил глаза в травы. Ком в горле поднялся снова, но теперь — не только от тоски, а и от стыда: он чувствовал себя чужим среди их лёгкости, будто принёс с собою тень. Милена наклонилась к нему, шепнула так тихо, чтобы никто не услыхал: — Ты не бойся. Тут тебя не съедят. А если мысли тянут — держись за землю. Пятками почувствуй. Заря сделал, как сказала: прижал подошвы к утоптанной земле. И правда — стало ровнее. Но тут его слух, острый после леса, уловил далёкий, нехороший звук: не гром и не птицу — тонкий звон металла где-то со стороны чащи, будто лезвие о ножны шоркнуло. Сердце у Зари ёкнуло. Он поднял голову, хотел глянуть в ту сторону — и Милена, словно предугадав, снова заговорила громче, живее: — А ну-ка, Заря, скажи девкам: какую траву в чай класть, чтобы хворь не липла? И девки разом потянулись к нему с вопросами, венками, нитками, и Заря оказался в самом центре — как в кругу обережном, где не оставляют места тишине. Только в груди всё равно ныло: он знал — Ратибор ушёл к лесу не просто так. Ратибор нёсся прочь от лесной кромки, не по дороге людской, а окольными тропами, какими бегают лишь те, кто знает землю под ногой. Он резал путь меж огородов, перелезал через изгороди, скользил вдоль оврагов, где трава примята и след теряется. Рыжие волосы его, как раскалённая медь, вспыхивали в солнечных прорехах, а глаза жгли — не страхом, а злостью, сухой и колкой. Дыхание рвалось, но шаг не сбивался. Он бежал, как бежит тот, кому велено успеть. Дом Зари показался внезапно, будто сам вышел навстречу. Ратибор влетел в сени, хлопнув дверью, и остановился, лишь переступив порог. В горнице у стола сидел отец Зари — тяжёлый, суровый, с лицом, где гнев и забота давно сжились в одно. — Худо дело, — выдохнул Ратибор, не тратя слов попусту. — Нечисть у леса стоит. Не шорох, не тень — смотрит. Знает. Чует, что мы рядом. Я её видел… и говорил с нею. Отец медленно поднялся. Доски под ним скрипнули, будто сами поняли вес слов. — Что ты мелешь? — глухо спросил он. — Какая ещё нечисть? — Та самая, — прошипел Ратибор. — Что к людям лезет. Что за Зарёй следит. У лесной кромки стояла — не пряталась. Я её гнал, да она не робкая. Говорит спокойно, а под кожей — сила. Слишком много знает. Отец сжал кулаки так, что побелели костяшки. Лицо его налилось тёмной кровью. — Значит, не отстала… — процедил он. — Я так и знал. Лес всегда цену берёт. Он прошёлся по горнице, шаг тяжёлый, будто землю мерил. Потом резко обернулся к Ратибору. — Надеюсь, братья твои не замешкаются, — сказал он зло. — Пора им быть. Коль явятся, как обещали, — нечисть эта сама хвост подожмёт. Не любит она, когда все месяцы в сборе. Ратибор кивнул, стискивая зубы. — Скоро будут, — ответил он. — Я знак подал. Но до того… держи Зарю при людях. От леса подальше. Она не уйдёт — но попробует. Отец тяжело выдохнул и перекрестился. — Не уйдёт, — сказал он. — Я не позволю. Коль надо — землю переверну, а сына уберегу. За окном ветер тронул занавесь, и на миг в горнице потемнело, будто тень от леса дотянулась и сюда. Велес вернулся к себе под вечер, когда лес уже начал синеть меж стволов, а воздух стал тише, будто день устал. Двор встретил его без слов: капля с крыши упала, полено под навесом пахнуло смолой, да в сенях стоял ровный печной дух. Он не задержался у порога — прошёл прямо к конюшне, словно там и была его единственная беседа. Тенегрив услышал шаги раньше, чем дверь отворилась. Фыркнул негромко, переступил копытом, и в темени конюшни блеснули умные глаза. Велес подошёл, положил ладонь коню меж ушами, задержал — будто выправлял в себе дыхание. — Ладен ли ты, тёмный? — молвил он тихо. — Не тянет ли ногу? Не натёрло ли сбруёй? Конь ткнулся мордой в рукав, будто отвечал: жив, цел, стойко держусь. Велес снял с крюка щётку и принялся чистить: сперва шею, потом холку, потом бока — ровно, мерно, чтоб и коню было вольно, и рука занята. Грязь от дороги осыпалась сухими комками, шерсть под щёткой ложилась гладко, как тёмная вода. Он распутал гриву, проверил подпругу, развязал ремни, где затянуло сыростью, и всё делал без спеха, как делают то, что держит мир в порядке. И пока рука ходила по конской шее, мысль у него ходила по Заре. — Откуда ты, мальчик… — проговорил он себе под нос, будто говорил с дымом. — Откуда такая кровь, что в ней не одна тропа? Он снял с ясель пучок сена, подал Тенегриву, налил воды в корыто. Конь пил спокойно, не жадно — и Велес слушал это питьё, будто пытался услышать в нём ответ. — Гадать ты умеешь… — продолжил он, не поднимая голоса. — Не всякий из деревенских гадает. Да и кто гадает — тому надо ученье, слово, знак. А у тебя будто само в руке сидит: глянешь — и видишь, кому дорога, кому омут, кому кружение. Он провёл ладонью по конской морде, вытер мокрый угол у глаза, как вытирают другу. — И очи твои… — Велес на миг замолчал, а щётка в руке остановилась. — То светлы, то вдруг сине вспыхнут, как заводь в полдень. Не людское то. Вода в них живёт. Не речная — глубинная. И я с самого первого дня, как ты в деревне появился, чуял: не просто дитя, не просто травник. Велес снова взялся за дело: поднял коню копыто, проверил, не набилось ли камня, не треснул ли край. Движения его были привычны, но в них проступала редкая для него тревога — тихая, спрятанная. — Почему же тянет меня к тебе? — спросил он, будто самого себя судил. — Я не нянька людская. Я владыка. Я берегу меру, а не сердце своё. А тут… стоит тебе исчезнуть — и в груди у меня будто пусто. Стоит тебе вздохнуть страхом — и лес вокруг меня меняется, как вода под ветром. Он поправил на стене уздечку, чтобы висела ровно. Проверил ремешки, пряжки, чтоб не лопнули в дороге. Потом снова огладил Тенегрива по шее — долго, успокаивающе, будто не коня гладил, а свою собственную ярость. — Тварь водяная отметила тебя, — проговорил он глухо, как приговор. — Оттого ты чуешь иное. Оттого судьба твоя не по прямой идёт. И всё же… всё же в тебе не мрак один. В тебе — любовь. Такая, что даже мету чужую держит на цепи и не даёт ей разрастись. Он отвернулся на миг, глядя в щель двери, где темнел двор. — Вот потому и берегу? — сказал он тихо. — Потому что вижу: тебя легко сломать — и ещё легче использовать. А ты… ты не волк, ты не леший, ты не месяц. Ты дитя, которое в лес пошло за травой, а пришло к клятвам и крови. Велес снова подошёл к Тенегриву, снял с полки маленький мешочек соли, насыпал в ладонь и дал коню, как дают за службу. — И пока я дышу, — молвил он, словно клятву давал небу и земле, — не дам им тебя взять. Ни по сватовству, ни по обману, ни по страху. Я не для того владыка, чтобы смотреть, как чужие руки рвут то, что мне открылось как знак. Тенегрив фыркнул, будто понял. Велес огладил его ещё раз — и в этом движении было больше человеческого, чем он бы признал вслух. — Отдохни, тёмный. Ночь будет длинна. А мне… мне думать надобно. И стражу держать. Ночь легла на деревню тихо, как тяжёлый плат. Погасли окна, стихли голоса, и даже собаки не лаяли — будто что-то велело им молчать. Луна висела бледная, настороженная, а тени у изгородей стали гуще, чем днём. И тут у Велеса в груди кольнуло — остро, глухо, как если бы по сердцу прошли железом. Он замер у порога и сразу понял: не болезнь, не усталость. Так бывало лишь в одном случае — когда месяцы сходились близко и не с добром. Когда их шаги ещё не слышны, а зло уже дышит. — Пришли… — проговорил он вполголоса. Дольше ждать он не стал. Вышел во двор, шагнул в тень — и плоть его переломилась, словно ночь приняла его в себя. Где стоял человек — уже стоял волк. Чёрный, чернее самой темени, без блика луны в шерсти. Глаза — две тёмные искры, не светящиеся, а видящие. Он рванул с места. Поле пронёсся под лапами, трава шепнула и разом стихла. Волк летел низко, не касаясь росы, и земля сама уходила из-под него. Речонку он пересёк одним прыжком: вода была чиста, как стекло, и в ней на миг отразилось его чёрное тело — и исчезло, будто и не было. Лес с другой стороны был иной: старый, тяжёлый, знающий. Там, где деревья стояли кольцом, выросли ворота — не резные, а грубые, из толстых кольев, вбитых в землю по самую грудь. На некоторых торчали черепа — и в ночи в их пустых глазницах горел огонь. Не простой, не живой: древний, сторожевой, такой, что помнит кровь, клятвы и давние страхи. Огонь тот не колебался от ветра и не мерк от тьмы, а смотрел — прямо, безжалостно. Волк остановился. Воздух здесь был густ, как отвар. Он поднялся на задние лапы, стал вновь человеком — и трижды постучал в ворота. Удар был не громкий, но такой, что земля отозвалась. Доски скрипнули. Колья дрогнули. Ворота разошлись, будто их раздвинула невидимая рука. Велес шагнул внутрь. Двор был крив и жив: избы косились, корни выползали из-под земли, тени двигались сами по себе. Где-то скрипнуло, где-то захихикало, и запах старой магии ударил в ноздри — горький, костяной. — Хозяйка, — сказал Велес ровно, не повышая голоса. — Нужда у меня. Тьма у порога сгустилась. Где-то за ней уже слушали. Он вошёл во двор бабы яги. Велес миновал кривой двор и вошёл в избу без стука — здесь стук не надобен, коли тебя и так чуют. Доски под ногами не скрипнули, будто сами боялись выдать звук. Внутри было сумрачно: одна лучина тлела, да от печи шёл жар не ласковый, а сухой, костяной. Запах стоял крепкий — полынь, смола, сушёный мухомор, да ещё что-то железное, как кровь на холодном ноже. У стены, на деревянной кровати, уже сидела хозяйка. Баба яга была высокая, сухая, жилистая, как корень старого дуба. Лицо бледное, резкое, со скулами, что будто вырезаны топором; губы тёмные, сжатые, взгляд тяжёлый и прямой — такой не гладит, а режет правду. Волосы у неё были чёрные, длинные, растрёпанные, как воронье крыло после бури, а на голове — красный платок, завязанный рогами, словно знак её чина. На груди висел амулет-черепок, и в его глазницах тлел огонь — древний, сторожевой, как у черепов на воротах. Только ныне она была не в своём дорожном, не в плаще, не в мехах, а в ночнушке: холстина светлая, простая, длинная до пят, на груди — тонкая вышивка, не для красоты, а как оберег. И от того её вид был ещё страшнее: без брони и украшений, она казалась самой сутью этой избы. Она сидела, опершись локтём о колено, и в руках держала пучок трав — перебирала, будто и во сне не отпускает дело. — Ну? — сказала она коротко, не поднимаясь. — Зачем разбудил, Владыка? Или лес твой совсем ослеп, что сам дорогу не найдёт? Голос у неё был жёсткий, ровный, без увиливаний. В нём не было почтения, но и дерзости не было: она говорила с ним как равная сила с другой силой, по делу. Велес шагнул ближе, остановился у порога света, чтобы не давить. — Нужда, — молвил он глухо. — Не по прихоти пришёл. — По прихоти никто ко мне ночью не ходит, — отрезала она. — Говори, покуда лучина не догорела. Велес не стал кружить. — Месяцы близко, — сказал он. — Пришли в деревню. Не с добром. И один из них, Август, под видом человека… рыжеволосый, ножом машет, будто страж. Пытался войти в лес. Яга прищурилась, и огонёк в черепке на груди у неё дрогнул ярче. — Август, — повторила она, будто пробуя имя на зуб. — Третий месяц лета… жар его сухой, злость его колкая. С такими шутки худы. Она подняла руку и, не глядя, сняла с полки склянку с тёмным отваром. — И что же, — спросила она прямо, — ты его пустил али обжёг? — Обжёг, — ответил Велес спокойно. — У кромки. Дальше не прошёл. Но чую: он не отступит. Они меру свою держат, а мерой той людские судьбы режут. Яга хмыкнула. — Судьбы… — сказала она сухо. — У них не судьбы, а счёт. И счёт всегда кровью. Она отхлебнула из склянки, поморщилась — не от горечи, а будто от мысли. — Так чего ты хочешь от меня? — спросила она. — Травы? Отвар? Заговор? Или чтобы я тебе по костям сказала, чем всё кончится? Велес на миг помолчал, будто выбирая, что открыть. — Мне надобно, чтобы ты помогла удержать деревню, — молвил он. — И мальца, что там живёт. Зарю. Его держат при себе, стерегут, как пленника. А Август уже почувствовал лес. И меня. Яга усмехнулась криво, без веселья. — Мальца, стало быть, берегёшь, — сказала она. — Вот до чего дошло: Велес по людям ходит, за одну душу держится. — Не насмехайся, — тихо сказал Велес. — Я не за лаской пришёл. — Я ласки не раздаю, — отрезала она. — Я даю то, что работает. Она встала наконец. В ночнушке, босая, но такая, что и босая не кажется слабой. Подошла к столу, где лежали травы, коренья, ножи да костяные иглы. — Слушай, — сказала она, глядя прямо. — Против месяцев силой не пойдёшь — они временем давят. Но можно сделать так, чтобы время их в том месте было кривое. Чтобы шаг у них путался, чтобы жар не жёг, а стужа не колола. Только плата будет. Велес не дрогнул. — Какая? Яга наклонилась к лучине, и свет выхватил её лицо, жёсткое и справедливое. — Кровь, — сказала она просто. — Твоя. Не много. Но честная. И слово: что возьмёшь — отдашь. Иначе заговор не держится. Велес кивнул один раз. — Отдам. Яга посмотрела на него внимательно, будто проверяя, не лжёт ли. — Тогда говори всё до конца, — приказала она. — Где стояли? Что сказал Август? Каким словом вошёл? Кого ещё видел? Велес сделал шаг ближе к столу и начал рассказывать — про деревню, про то, как месяцы прячутся в людских лицах, про то, как Август шипел у лесной кромки и пытался пройти вслед, про то, как лес обжёг его, да не убил. А Яга слушала молча, перебирая травы — и в каждом движении её пальцев было ясно: она уже плетёт ответ, ещё до того, как сказала последнее слово. Яга дослушала Велеса до конца, кивнула раз-другой, будто уже прикинула в уме, что с чем мешать да чем скреплять. Потом поднялась с кровати, ночнушка на ней шуршала сухо, и шаг её был тяжёл, как у той, кто ходит меж мирами без спросу. — Жди тут, — молвила она прямо. — За травой пойду. Обряд без верного листа — пустая болтовня. И, не прибавив ни ласки, ни лишнего слова, ушла в другую горницу. Дверь закрылась, и в избе стало тише: только печь дышит, лучина трещит да тени по углам шевелятся, будто слушают. Велес стоял у стола, кровь на ладони уже подсохла, тёмная, как смола. Он смотрел в пол, думая о Заре и о том, как время умеет переодеваться в людей. И тут он почувствовал движение — лёгкое, детское, почти неслышное. Из тёмного угла вышла девочка. Была она бледна, словно лунный свет на снегу. Волосы — белые, длинные, ниже пояса, распущенные, как туман: пряди тянулись за нею, будто сами по себе живут, и в них путался слабый огонёк лучины. Лицо — тонкое, задумчивое, глаза светлые и тихие, глядят снизу вверх не со страхом, а с любопытством, как смотрят те, кто в доме Яги вырос и уже мало чему дивится. А над висками у неё — маленькие рожки, как у молодого лося: не большие ещё, только бугорки-отростки, гладкие, светлые, но уже видно, что вырастут. От этого девочка казалась ещё более не от мира сего — и всё же в ней было дитя: худое плечо, тонкие руки, осторожный шаг. Она подошла ближе и остановилась рядом, будто ей тут место. — Владыка, — сказала она тихо. — Ты опять пришёл. Велес перевёл взгляд на неё, и суровость в лице его на миг смягчилась — не улыбкой, а теплом в глазах. — Пришёл, Аглая, — ответил он ровно. — Нужда привела. Аглая (так её звали) качнула головой, белые волосы волной скатились с плеча. — Бабка говорит, ты редко приходишь без беды, — произнесла она, будто повторяя чужие слова. Потом помедлила и добавила уже своим: — А я всё равно рада. Она вытянула к нему руки — тонкие, как веточки. — Возьми меня на ручки. Сказано это было просто, по-детски, без кокетства. Велес взглянул на её рожки, на эти белые волосы, что тащились по полу, и вздохнул чуть слышно — будто на миг забыл о тяжести клятв. — Иди, — молвил он. Он поднял Аглаю легко, будто она была не тяжесть, а перо, посадил на руку, придержал другой ладонью за спину. Девочка прижалась к нему плечом, и от неё пахло сушёной мятой и печным теплом — не болотом и не кровью, а домом Яги. — Ты холодный сегодня, — сказала Аглая, глядя на него близко. — Как камень у колодца. — Бывает, — ответил Велес. — Это из-за мальчика? — спросила она вдруг, прямо, как дети спрашивают, не ведая, что режут словом. Велес не вздрогнул, но взгляд его стал внимательнее. — Откуда знаешь? Аглая провела пальцем по его рукаву, будто проверяла ткань. — Я слышала, как ты говорил бабке, — сказала она честно. — Про Зарю. И про месяцы тоже. Бабка думает громко, когда сердится. Велес хмыкнул еле заметно. — Месяцы — дело тяжкое, — молвил он. — А Заря… ещё тяжелее, чем кажется. Аглая прищурилась, будто старалась понять не смысл слов, а их вкус. — Ты его бережёшь, — сказала она уверенно. — Как бабка меня бережёт. Только ты… не умеешь ласково. Она подняла руку и коснулась его щеки — осторожно, будто боялась обжечься. — Не сердись на себя, — добавила она тихо. — Бабка говорит: кто живых бережёт, тот всегда виноватым себя чувствует. Велес на миг замолчал. В словах ребёнка было слишком много правды, и оттого они звучали тяжело. — Аглая, — сказал он наконец, — ты не лезь в то, что выше тебя. Девочка кивнула послушно, но не испугалась. — Я не лезу, — ответила она. — Я просто рядом. Мне так можно? Я ж бабкина внучка. И пока Яга гремела в другой комнате травами да кореньями, Аглая сидела у Велеса на руке, как белая птица на чёрной ветви, и болтала тихо — то про печь, то про черепа на воротах, у которых глаза горят огнём, то про то, как ей снились поля и чистая вода, где нет тины. А Велес слушал и молчал — и это молчание впервые за вечер было не камнем, а чем-то живым. Аглая устроилась у Велеса на руке удобно, как котёнок на тёплой печи. Белые волосы её стекали по его рукаву, рожки-отростки чуть касались его плеча, и она глядела на него снизу вверх так прямо, как только дети умеют. — Владыка, — спросила она вдруг, и голос её был тих, да цепок, — а зачем ты клятву дал… девке какой-то… чтоб Зарю беречь? Велес не ответил сразу. Он словно окаменел на миг, и только пальцы его чуть крепче поддержали Аглаю, чтобы та не соскользнула. В глазах его что-то потемнело — не злостью, а памятью. — Клятва… — медленно молвил он, будто слово на вкус пробовал. — Не всякая клятва мне в радость. И тут память ударила так ясно, будто дверь в прошлое распахнулась. …Стоит девушка. Красивана, светла. Волосы её — светлые, как лен на солнце, и падают на плечи мягко, как дым. Лик бледен, глаза красны от слёз. Она гладит ладонью живот — осторожно, бережно, будто там не плоть, а самое дорогое слово. И перед Велесом она стоит не гордо, не с дерзостью, а с мольбой, что ломает голос. — Владыка… — шепчет она, и слёзы катятся по щекам горячие. — Услышь… Прошу… Не за себя — за дитя. Беда будет. Беда уже рядом ходит. Я чую её, как тьму под водой. Защити… защити моего ребёнка… хоть раз… хоть единожды… не дай ему пропасть. Она протягивает руку, дрожащую, и будто хочет коснуться его рукава, но не смеет. Только снова гладит живот, словно утешает того, кто ещё не родился. — Клянусь тебе всем, что во мне живо… — шепчет она. — Коль ты не станешь щитом, его возьмут. Возьмут и сломают. А я… я не смогу… И Велес тогда не говорил громом. Не карал. Не спорил. Лишь глядел — долго, тяжело, так, будто мерил не её слова, а правду в них. И в конце сказал одно, коротко, как удар по камню: — Буду беречь. …Память осела. Тьма в избе снова стала тьмой, лучина — лучиной, а Аглая — Аглаей на его руке. Девочка наклонила голову, будто прислушалась к тому, что Велес не сказал вслух, но показал лицом. И тихо, почти ласково, вернула его в настоящее: — Вот теперь понятно, — молвила она. — Повезло Заре, что ты слово своё держишь. Она сказала это просто, как говорят о деле ясном: повезло — и всё. И в этом простом слове было больше уважения, чем в любом поклоне. Велес опустил взгляд. На миг в нём дрогнуло что-то человеческое — не слабость, а тихая, строгая печаль. — Слово держать — не счастье, Аглая, — сказал он. — Слово держать — тяжесть. — Тяжесть, — кивнула Аглая, не споря. — Но лучше тяжесть, чем пустота. Бабка так говорит. И тут за стеной зашуршали травы, скрипнул сундук, и послышался шаг Яги — ровный, уверенный. Аглая прижалась к Велесу чуть крепче, будто не хотела слезать. — Она идёт, — шепнула девочка. — Теперь начнётся дело. Велес кивнул, и ладонь его невольно сжалась, будто он снова держал не ребёнка на руке, а клятву в груди. Дверь в горницу отворилась без скрипа — словно сама изба знала, кто идёт. Баба Яга вошла с узлом трав да кореньев, с пучками, перевязанными красной ниткой, и с мешочком, что пах сырым железом. Лицо у неё было всё то же — жёсткое, прямое, без лишней ласки, но в глазах мелькнула деловитая искра: всё собрано, всё готово. Она глянула на Аглаю, что всё ещё сидела на руке у Велеса, и сказала коротко: — Довольно тебе ныне слушать взрослые речи. Спать иди, внучка. Под лавкой не стой и в тени не шепчись. Аглая надула губы, но спорить не стала: знала, что у Яги слово — как костяная игла, не согнёшь. — Я не маленькая, — пробормотала она, слезая. — Для меня — маленькая, — отрезала Яга. — Иди. Сон тебе кости вправит. Аглая глянула на Велеса, будто просила защиты от бабкиной суровости, потом тихо подошла и обняла Велеса за талию — быстро, будто украдкой. — Ты не уходи совсем, — шепнула она. — Мне спокойнее, когда ты рядом. Велес опустил ладонь ей на голову, легко, как благословение. — Ступай, — молвил он. — Я здесь. Аглая ушла в тёмный угол, к своей лежанке, и тени закрыли её белые волосы, словно лунный свет прикрыли полотном. Яга фыркнула, глядя ей вслед. — С Аглаей, — сказала она Велесу, собирая узлы, — надобно быть мягче. А мне мягкость — как камень в зубах. Ребёнок она, а я — не нянька. Да и сил у неё… лишка. Чует многое. Спрашивает прямо. Утомляет. Велес не ответил — только кивнул чуть, как тот, кто понимает без слов. — Пойдём, — сказала Яга. — Обряд не в избе чинят. Обряд лесу нужен. Они вышли во двор, миновали ворота с огненными черепами и пошли к поляне, что лежала за частоколом, меж старых кривых дерев. Ночь там была гуще, чем где-либо: даже звёзды казались дальше. Трава шуршала под ногой, а воздух стоял терпкий, будто в нём растворили полынь и дым. На поляне Яга разложила всё быстро, без суеты: круг из соли да золы, четыре камня по сторонам света, пучки трав — мята, зверобой, полынь, да ещё корень тёмный, что не всякому показывают. В середине поставила чашу глиняную, а рядом — ножик костяной, острый, как слово. — Слушай, Владыка, — сказала она прямо, — сила твоя есть, да поводья в руках не всегда крепки. Тебе надобно не больше грома, а больше узды. Я дам тебе узду. Велес стоял в круге, недвижный, как столп. Тьма вокруг будто присела, прислушиваясь. — Давай, — молвил он. Яга начала говорить — не напевно, не красиво, а ровно, как читают древний устав. Слова её были тяжки, как земля мокрая, и каждое ложилось в траву, будто семя. — Земля — возьми. Лес — прими. Кость — помни. Кровь — скрепи… Велес поднял руку. Когти на пальцах вспыхнули тусклым блеском, и он сам, без промедления, расцарапал ладонь — глубоко. Кровь хлынула сразу, тёплая, густая, и капли упали на траву, как на жаждущие губы. Трава не просто намокла — она будто ожила. Листья у края круга дрогнули, стебли потянулись к крови, и земля под ними почернела, впитывая её жадно, без остатка. Запах поднялся сильный — железо и смола, жизнь и древность. В лесу зашептали деревья. Не ветром — силой. Тьма вокруг стала плотней, но не враждебной: она ложилась на плечи Велеса, как плащ, признавая хозяина. Где-то вдалеке ухнула птица и тут же смолкла, будто ей велели. Корни под землёй тихо шевельнулись, как пальцы, что просыпаются. Яга смотрела, не моргая. — Добро, — сказала она. — Вот так. Не жалей крови: ты не смертный, да и кровь твоя — ключ. Она бросила в чашу травы, щепоть золы, каплю смолы, и поднесла чашу к кругу. — Прими, лес, владыку своего. Дай ему лад. Дай ему контроль. Дай ему силу тихую, что не рвёт, а держит. Кровь на траве уже ушла в землю, и вместе с ней будто ушло что-то тяжёлое, лишнее. Велес вдруг почувствовал — не мыслью, а всем телом: лес стал частью его дыхания. Он слышал, как далеко падает капля росы. Чуял, где под мхом лежит камень. Знал, где тропа свернёт ещё до того, как увидит её глаз. И сила пришла — не вспышкой, а волной. Она поднялась из земли в ноги, прошла по костям, вошла в грудь. Сердце ударило ровно, тяжко, как барабан, и в этот удар мир вокруг словно выпрямился. Велес вдохнул — и воздух стал густым от власти. Он выдохнул — и тени на краю поляны дрогнули, уступая. В глазах у него прояснилось так, будто ночь стала днём, только без света — ясность была внутри. Боль в ладони ещё жгла, но жжение то было как печать: теперь узда в руках. — Чуешь? — спросила Яга, и впервые в её голосе прозвучало нечто похожее на довольство. Велес медленно сжал пальцы, и кровь перестала течь, будто её заткнули не тряпицей, а волей. — Чую, — сказал он. И лес вокруг, напитанный этой кровью, ответил ему тишиной — глубокой, послушной, как покорная земля под ногой. Велес медленно выпрямился. Круг, вычерченный травами, кровью и словом, остался позади, будто тень от костра, что уже не жжёт, а помнит. Он сделал шаг, другой — вышел за предел, где сила ещё дрожала в земле, но уже не держала. И тут в груди у него шевельнулось. Не боль — нет. Не страх. А нечто иное, древнее, тяжёлое, как если бы корень под сердцем вдруг тронулся с места. Велес замер, положил ладонь себе на грудь и прикрыл глаза. Сила, что только что влилась в него, не рвалась наружу — она искала русло. И нашла. Мысль пришла не словами, а знанием. Он поднял голову и посмотрел на Ягу. — Яга, — сказал он негромко, но так, что ночь вокруг словно прислушалась. — Возьми слово моё спокойно. Не гневайся прежде времени. Яга уже собирала остатки трав, стряхивала с ладоней золу. Услышав его тон, она насторожилась, выпрямилась и посмотрела прямо, без обходов. — Говори, Владыка, — ответила она. — Коли в обход — так и скажи. Коли прямо — тем паче. Велес вдохнул глубже. — Отдай мне Аглаю на время, — произнёс он. — Пусть поживёт у меня. Под моим кровом. Под моей рукой. Слова упали, как камень в колодец. Яга замерла. Руки её повисли в воздухе, узел с травами соскользнул на землю. Лицо, жёсткое, морщинистое, вдруг стало пустым, словно из него вынули все мысли разом. Она не моргала, не дышала — стояла, как вырезанная из корня. — Ты… — начала она и осеклась. Молчание тянулось долго. Лес вокруг будто затаил дыхание: ни сова не ухнула, ни ветка не скрипнула. Даже огни черепов за частоколом, казалось, смотрели внимательнее. — Ты ли это, Велес? — наконец сказала Яга глухо. — Али обряд тебе разум сдвинул? Аглая — дитя. Моё. Под моим словом, под моей защитой. — Знаю, — ответил он ровно. — Потому и прошу, а не беру. Не навсегда. На срок. Пока над миром снова не уляжется ход. Яга медленно опустилась на корточки, подняла узел, сжала его пальцами так, что костяшки побелели. Долго смотрела в сторону дома, туда, где на печи спала Аглая, пригретая огнём. — Ты ведаешь, что просишь, — сказала она наконец. — Ты не нянька. Не ласковый. У тебя под кровом — сила, а не тишина. — Потому и прошу, — ответил Велес. — Ей надобно привыкать к миру, что не щадит. А я… не обижу. Клянусь землёй, что меня держит. Яга хмыкнула — коротко, зло, но без яда. — Клятвы твои тяжёлые, — сказала она. — От них земля трескается. Она снова замолчала, но теперь уже не в ступоре — в раздумье. Взгляд её стал острым, счётливым, как у той, что мерит траву не по виду, а по силе. — Ладно, — сказала она вдруг. — Возьмёшь. Велес не шелохнулся, только чуть наклонил голову, принимая. — Завтра, — продолжила Яга. — Баюн приведёт её. Сам. Он путь знает, и язык у него скользкий — отговорит всякого, кто вздумает сунуться. Аглаю не напугает и назад приведёт, коли что пойдёт не так. Она поднялась, отряхнула подол и добавила уже жёстко, по-старому: — Смотри, Владыка. Коль хоть волос с её головы упадёт — я приду. И не как бабка, а как кара. Велес встретил её взгляд спокойно. — Знаю. И в этом одном слове было больше обещания, чем в любой клятве.