Andrew in drag.

      Мысли Бакстера действительно никогда не знали покоя. Его сознание было сложным, перенасыщенным механизмом, похожим на сердце гигантского, мрачного часового завода или вычислительной машины ушедшей эпохи, где вместо тикающих шестеренок вращались концепции и алгоритмы.. Он не просто видел мир — он сканировал его, разбирал на составные части, искал уязвимости и скрытые взаимосвязи. Эта привычная, почти инстинктивная работа мозга читалась в его взгляде — настороженном, подсчитывающем, отстранённом. Он смотрел на мир из-за невидимой брони цинизма.

I don't know why I even went.

      Потому вся эта слащавая, оптимистичная обстановка отеля с его верой в искупление казалась ему нереалистичным фарсом. Слишком приторно, слишком глупо. Весёлый оптимизм, нацеленность на «искупление», эти безудержные попытки всё исправить и улучшить — всё это казалось ему приторным, натянутым, неестественным. Да, условия были более чем приемлемыми: собственный подвал, лаборатория, где ничто не мешало работе. Но сама идея этого места, его слащавая утопичность, лежала в его душе тяжёлым, несвариваемым комом. Это был розовый туман, в котором он, привыкший к чётким контурам и жёстким формулам, чувствовал себя дезориентированным.

Its really not my bag

      Единственным якорем в этом море навязчивой позитивности была Ниффти. Она, как парадоксальная теорема, которую он не мог доказать, но и опровергнуть — тоже. В ней сочетались, казалось бы, несочетаемые элементы: вихревая, почти хаотическая активность и ювелирная аккуратность движений; безумие, имеющее свою внутреннюю, безупречную логику. Среди обитателей отеля — странных, поглощённых своими низменными страстями, грехующих по привычке — она выделялась, как яркая вспышка чистого, нефильтрованного существования. Она не пыталась казаться лучше, она просто была — на все сто процентов.       И именно это её качество стало крючком, зацепившим самое болезненное воспоминание. Каждым своим стремительным движением, каждой искрой энтузиазма в глазах она неумолимо отсылала его в прошлое. К нему. К Пентиусу. Молодой, пылкий, с мозгом, способным зажечься от самой безумной идеи, — тот был таким же. Таким же ярким. Таким же… живым.

Just thought it might be funny to see..

      В груди Бакстера сжалось холодное, знакомое кольцо. Он не хотел этого. Не звал эти образы. Его разум, обычно такой послушный инструмент, вышел из-под контроля, накрыв его волной непроизвольных картин: смеющиеся глаза, летящие по ветру белые волосы, бесконечные споры, перерастающие в совместные проекты… Друг. Можно ли было использовать это слово теперь, после того как пути разошлись, после молчания, после того, как всё оказалось… поздно? Бакстер стиснул зубы, пытаясь механически, усилием воли, вернуть мысли в привычное русло: к расчетам, к схемам, к безличным проектам. Но тень уже легла. Он не хотел думать о Пентиусе. Не хотел вспоминать о том, как время утекло сквозь пальцы, оставив на ладонях лишь горький осадок вины и осознание одного простого, неисправимого факта: он опоздал. И исправить это уже было нельзя. Никакими формулами, никакими схемами..       Мысль, словно разорвавшаяся оболочка защитной капсулы, выпустила наружу всё, что Бакстер годами держал под замком. Сопротивляться было бесполезно — воспоминание накрыло его с головой, плотное, как вода, и такое же безвоздушное. Внешний мир — звуки отеля, холодный воздух подвала, вид собственных инструментов — поплыл, растворился. Он физически ощутил, как его сознание проваливается в яму прошлого, и у него не было сил зацепиться за настоящее.

Andrew in drag

***

Проступили образы. Не как чёткая картинка, а как наложение полупрозрачных плёнок — настоящее просвечивало сквозь прошлое. Перед его внутренним взором возникла знакомая, хаотичная вселенная. Лаборатория. Столы, полки, даже часть пола были погребены под слоями чертежей, испещрённых стремительными, нетерпеливыми линиями. Повсюду лежали, стояли, висели странные агрегаты — скелеты будущих машин, монстров, прототипы в единственном экземпляре, чьё назначение было понятно только их создателю.       И он — Пентиус. Не тот призрак, который жил в памяти Бакстера укоризненным силуэтом, а живой, пульсирующий энергией Змей. Его капюшон был собран в хвост. Бакстер того времени материализовался в воспоминании рядом — как тень, как антипод. Он стоял, застыв в своей привычной позе — руки скрещены на груди, словно создавая дополнительный барьер между собой и этим бушующим творческим штормом.              В глазах Пентиуса горел тот же огонь, который Бакстер видел теперь в глазах Ниффти, когда та разбирала очередной прибор. Он стоял посреди мастерской, а перед ним, прикованный к металлическому столу мощными зажимами, лежало «оно»       Это был монстр на стыке биологии и машины. Мышечная ткань, бледная и прошитая проводами-нервами, соединялась с полированными стальными пластинами. Из открытой грудной клетки, где вместо сердца пульсировал насос, тянулись провода. Одну руку заменяла механическая пила,       — Смотри, Бакси! — голос Пентиуса дрожал от восторга, а не от ужаса. — Это не утилизация, это превосходство! Мы берём хрупкую, несовершенную плоть и даём ей силу, точность, бессмертие стали! Он будет чувствовать сталь как свою плоть, а свою плоть — как доспехи! Это новый этап эволюции!       Бакстер, холодный и практичный даже тогда, смотрел на существо, чьё пустое, мерцающее стеклянным глазом лицо было обращено к потолку. Его мозг моментально вычислял точки напряжения, слабые места в соединениях тканей и металла, перегрузку для нервной системы.       — Ты создаёшь систему с критическим уровнем отказов, Пент, — прозвучал его безэмоциональный вердикт. — Биологический компонент будет отторгать инородные тела, нервные импланты вызовут непредсказуемые психозы. Это не солдат. Это ходячая бомба замедленного действия. Нужна полная кибернетизация сознания, удаление органического мозга для стабильности.       Пентиус лишь усмехнулся, коротко и резко. Он взял с инструментального стола нейростимулятор — устройство, похожее на хирургическую дрель. И его пальцы — те самые длинные, ловкие пальцы, которыми теперь так виртуозно орудовала Ниффти, — совершили ювелирное движение. Он ввёл иглу в точку за ухом монстра, где кожа срасталась с титановым разъёмом. Существо на столе дёрнулось, и его механическая рука с громким щелчком сжалась в кулак.       — Законы природы — для тех, кто их боится, — прошептал Пентиус, глядя, как по экрану монитора побежали дикие, красивые волны мозговой активности. — Я не хочу робота. Я хочу гибрида. Чудовище, которое осознаёт себя чудовищем. Которое чувствует каждый винт и каждую каплю адреналина. Только так можно добиться истинной силы.       Та же одержимость, та же блестящая, нечеловеческая ловкость и эта леденящая готовность переступить любую черту ради идеи — всё это Бакстер с ужасом и странным почтением видел теперь в Ниффти. Она работала с той же небрежной гениальностью. В его груди что-то оборвалось. Не громко, а приглушенно — как рвется туго натянутая струна внутри глухого инструмента. И в образовавшуюся тишину хлынуло осознание. Оно было не мыслью, а физическим чувством — леденящим, тошнотворным и абсолютно ясным.       Он любил его.       Не как соратника. Не как гениального коллегу. А так— неловко, безнадежно, до дрожи в коленях. Любил тот особый запах его мастерской — смесь озона, масла и чего-то сладковатого, что был только у него. Любил, как Пентиус в возбуждении теребил свой капюшон, забыв про все на свете. Любил звук его шипения — неистового, заразительного, способного раскалить даже ледяную скорлупу Бакстера изнутри.       Это чувство жило в нем годами, тихое и непрошенное, как сердцебиение. Он принимал его за раздражение, за профессиональную зависть, за досаду от его непрактичности. Защищался от него сарказмом и холодными расчетами. А оно просто ждало, прячась за каждым «Бакси, Эврика!» и каждым совместным проектом, который был для Бакстера просто работой, а для него — возможно, попыткой быть ближе.       И теперь, глядя на Ниффти, он видел не просто отражение его гения. Он видел призрак той самой возможности. Ту легкость, с которой можно было отдаться безумию. Ту страсть, которую он так боялся выпустить на волю в себе. Каждый ее взмах отверткой был уколом:«Смотри, он мог бы быть здесь. Ты мог бы быть с ним. Ты мог бы держать его за руку, а не чертежи». Пентиус погиб. Героически — трагически и одиноко. Там, в дыму и огне, которых всегда было слишком много вокруг него. И последнее, что он, наверное, слышал, был не голос Бакстера, а треск короткого замыкания. Последнее, что видел — не его лицо, а отсветы пламени на металле. И теперь эта любовь, наконец-то распознанная, обернулась не спасением, а самой изощренной пыткой. Она заполнила собой все — холодный подвал, тиканье приборов, даже гулы отеля. Она не согревала. Она жгла. Жгла воспоминанием о каждом отведенном взгляде, каждом несказанном слове, каждом «завтра», которое так и не наступило. Он задыхался в тисках этого запоздалого откровения. Хотел закричать. Хотел разбить свои безупречные схемы. Хотел, чтобы мир дал ему шанс вернуть хоть одну секунду, один момент, чтобы посмотреть на Пентиуса так, как следовало — не как аналитик на проект, а как человек на того, кто стал его пульсирующим, незаменимым сердечным ритмом. Но мир был безжалостно тих. Было только эхо в лице Ниффти и оглушительный, всесокрушающий гул в душе от одного-единственного слова, которое теперь определяло всю его вечность: Поздно.

Andrew in drag.