Мальчишка

      Всё живое за окном просыпается достаточно медленно, будто нехотя. Небо над городом, ещё не расцвеченное яркими красками дня, отливает перламутровой дымкой, сквозь которую пробиваются первые лучи солнца. Воздух свеж и прозрачен, словно разбавлен ночной прохладой, отчего теплота не кажется такой уж и навязчивой. Где-то вдали гудит мотор, шуршат шины по влажному асфальту, слышится мерный стук шагов по тротуару. Ветви деревьев едва колышутся, будто потягиваются после сна, а на листьях ещё дрожат капли росы, сверкая, как крошечные драгоценности.        Но вот всё окончательно оживает. Улицы наполняются потоком людей — деловых, торопливых, со стаканчиками кофе в руках. Неоновые вывески блекнут в утреннем свете, уступая место золотистому сиянию, заливающему стеклянные фасады небоскрёбов. Над рекой Ханган уже кружат птицы, будто проверяя, всё ли на месте в этом огромном и бодром мире. Сеул больше не спит. Он в очередной раз вдохнул полной грудью и двинулся вперёд, туда, где его ждёт новый день.       Омега восседал в своей просторной светлой столовой, закинув ногу на ногу, отчего переливающийся от мягкого света за панорамными окнами шёлк струился по бедру, оголяя гладкую позолоченную солнцем кожу её обладателя. Руки в аккуратном движении тёрлись друг об друга в попытках распределить слабо пахнущий крем, а фарфоровая чашечка чая дымилась рядом, заполняя пространство ароматом расслабляющего напитка. Пак Сонхва чувствовал себя великолепно в это утро, наслаждаясь ранним пробуждением в хорошем расположении духа.       Об этом говорило буквально всё — начиная от блаженной улыбки на лице омеги, полуприкрытых глаз и заканчивая запахом.       Он струился в воздухе густо, сладко, как тёплый мёд. Этот запах был больше, чем просто цветочный — он был живым, пульсирующим, словно сама плоть орхидеи превратилась в пар, окутывающий всё вокруг. В нём чувствовалась влажная нежность лепестков, чуть терпкая, почти животная нота, заставляющая кожу покрываться мурашками.        Это был не просто аромат. Это был яд, отравляющий души и проникающий в самое сердце.        Феромоны, смешиваясь с дурманящей сладостью, витали в воздухе, как невидимые нити. Вдыхая его, альфы обычно ощущали, как кровь воспламеняется в жилах, как инстинкты глухо рокочут, требуя подчиниться древнему зову. Орхидея в помещении пахла не цветком — она пахла омегой, причём той, у которой в ближайшее время наступит период течки. Росой на горячей коже, солью на дрожащей шее и ярко выраженном кадыке, сладкой горечью желания, что банально нельзя игнорировать.        Сонхва понимал, что когда запах достигал чужих ноздрей, мир сужался до одного-единственного понимания — найти. Взять. Обладать.       Резкое осознание ударило в голову, отчего молодой мужчина поднялся с места в поисках новой упаковки подавителей и пластыря-блокатора на шею. Всё это сегодня ему точно понадобится. Уже через пару часов он будет выступать в качестве спикера перед внушительной публикой студентов, рассказывая о своём опыте, а именно о том, как в свои 32 года он — успешная модель с мировым именем, чьё лицо можно увидеть чуть ли не на каждом билборде страны.

***

      Аудитория гудела, как гигантский улей. Сотни людей, перешёптываясь, перебирали бумажки, щёлкали ручками, поглядывали на часы. Высокие сводчатые окна пропускали скупой свет, и пылинки лениво кружились в его лучах.        Молодой альфа откинулся на спинку старой деревянной парты, чувствуя, как её шершавая поверхность цепляется за ткань худи, которую он расписывал вручную в течение нескольких вечеров на прошлой неделе. Его ярко-голубые волосы, выбивающиеся из-под чёрной шапки, давно привлекали любопытные взгляды, но ему было плевать. Серёжка в брови поблескивала серебром от проникающих в помещение лучей света, а парень лишь постукивал карандашом по конспекту, испещрённому не заметками, а странными узорами и каракулями, попутно закусывая губу с очередным пирсингом.       Что касается проколов на теле молодого человека, то их было предостаточно, на любой вкус и цвет, это если ещё не считать парочки татуировок. Его внешний вид давно мозолил глаза преподавателей и привлекал чрезмерное внимание сверстников и старшекурсников, но, как и отмечалось ранее — Ким Хонджуну настолько всё равно на их мнение, что они бы расплакались, если бы узнали. — Сколько можно ждать? — проворчал он себе под нос, глядя на пустую кафедру впереди.        Рядом девушка в твидовом пиджаке бросила на него осуждающий взгляд. Она явно была омегой, причем бесстрашной и очевидно не принимающей нужные препараты, ведь парень краем носа всё же почувствовал сладкий аромат цветущей вишни сквозь горьковатую нотку её недовольства. Хонджун лишь ухмыльнулся и потянулся, демонстративно зевая. Ему было скучно. Очень скучно.       Если бы тут была его любимая парочка, что по совместительству являлись лучшими друзьями в лице — Минги и Юнхо, то ему явно можно было отвлечь себя пустой болтовнёй и локальными шуточками. Те же, в свою очередь, тоже просиживали штаны на парах, изредка отвечая на сообщения в их отдельном чате.       Где бы ни был этот важный спикер, Ким уже ненавидел его за то, что заставил альфу сидеть здесь, вместо того чтобы быть где-то ещё — где угодно, только не в этой душной, напыщенной толпе.       Шум в аудитории внезапно стих, будто кто-то выключил звук. Парень с крашенными волосами лениво поднял взгляд — и замер.        В дверях стоял он. Спикер, чьё появление ждал сегодня весь университет. Кажется, молодой альфа понял почему.       Высокий, с прямой осанкой, будто его позвоночник был выточен из мрамора. Тёмные волосы, чуть вьющиеся у висков и едва касающиеся плеч, обрамляют чуть резкие, но удивительно гармоничные черты лица. Скулы, будто высеченные скульптором, мощный фактурный нос, плотно сжатые пухлые губы — всё в нём дышало холодной, почти хищной элегантностью.        Джун даже не моргал.        Чёрные костюмные брюки идеально сидели на стройной фигуре, подчеркивая узкую талию и широкие плечи. Майка на тонких бретельках в цвет облегала смуглое тело, а прозрачная блузка из органзы с бантом на шее только придавала образу соблазнительности. Рукав чуть приподнялся, когда приглашённый гость поправил манжет скрипящей ткани, и Ким успел заметить тонкие, длинные пальцы и дорогие часы.       Незнакомец двинулся вперед — плавно, без суеты, будто знал, что за ним наблюдают. И когда его взгляд, цепкий и проницательный, скользнул по аудитории, альфа почувствовал, как по спине пробежал холодок.  — Чёрт возьми, — буркнул про себя Хонджун, жмуря глаза с особой силой.       Он даже не заметил, как выронил карандаш.       Тяжелые бархатные занавески у сцены раздвинулись, обнажая герб университета, и к микрофону неторопливо подошёл седовласый мужчина в лице ректора с проницательным взглядом, привыкшим видеть в студентах больше, чем они сами в себе.  — Дорогие друзья, — его голос, глуховатый от возраста, тем не менее заполнил зал без усилий, — Сегодня у нас особенный гость.        Рядом с ним появилась заведующая их кафедрой дизайна. Это была миниатюрная женщина-альфа в строгом костюме, но с ярко-алым шарфом, брошенным через плечо с небрежной элегантностью.  — Некоторые из вас мечтают создавать моду, — продолжила Ким Нарён, и в её голосе зазвучали тёплые нотки, — А некоторые действительно становятся ею. Наш сегодняшний спикер когда-то был на вашем месте. Он защищал диплом на нашей кафедре, но судьба-злодейка распорядилась иначе.        Ректор Нам Санхён улыбнулся, чуть отстранившись, будто давая место чему-то или кому-то важному.  — И теперь его лицо узнаваемо не только в нашей стране, но и во всём мире. Пожалуйста, встречайте — Пак Сонхва.        И в центр сцены наконец-то вышел он, занимая почётное место во главе кафедры с микрофоном.       Тот самый человек, чьи фото гремели на обложках глянца, чей стиль разбирали по тэгам в соцсетях, чьи проходы на подиумах становились эталонами в мире высокой моды. Всё такой же высокий, с осанкой, будто у него за спиной невидимый корсет из стали, он лишь стеснительно улыбнулся, демонстрируя жемчужную линию ровных зубов.  — Здравствуйте, уважаемые студенты и преподаватели, — его голос был глубоким, отчего зал в секунду замер. — Да, я должен был шить платья. Но в итоге стал тем, кто их носит, даже не смотря на свой первичный пол.        Хонджун, забыв про карандаш, уронил подбородок на ладонь и слушал. Впервые за долгие месяцы в стенах этого учебного заведения.

***

      На протяжении всей недолгой лекции, Пак среди многочисленного количества людей чётко ощущал на себе тяжелый взгляд, что буквально пожирал его, не моргая.       Не то чтобы омега не привык к подобному вниманию, наоборот ему это льстило так, что он упивался этим из раза в раз, однако он никогда не чувствовал себя маленьким кроликом, загнанным в угол. Омега ощущал себя под прицелом снайперской винтовки, и красная метка была где-то в районе груди, но конечно же, это было лишь плодом его фантазии, хотя отрицать факта явной заинтересованности молодой мужчина не мог. И не хотел.       Пак красиво улыбался, искренне делясь опытом обучения в университете и подробностями становления моделью, попутно продолжая искать в толпе источник своего внезапного мандража. К великому разочарованию, студентов и преподавательского состава было столько, что реализовать это действо было практически нереально, отчего брюнет едва заметно для окружающих разочарованно выдохнул, продолжая свой спич.

***

      Аплодисменты прокатились волной, гулкие, будто летний ливень по крыше. Аудитория встала — кто-то кричал «браво», кто-то тянулся за телефоном, чтобы сфотографировать кумира. Но молодой альфа так и не шевелился.        Он сидел, впившись пальцами в дерево парты, и смотрел.        Тот самый Пак Сонхва, не прекращая улыбался со сцены, кивал, благодарил — и каждый его жест, каждый поворот головы отзывался в Хонджуне глухим, навязчивым стуком под рёбрами. Слишком красиво. Слишком далеко.  — Блядство… — прошептал он и резко вскочил, когда толпа начала расходиться.        Ему нужно было уйти. Сейчас. Пока этот человек не исчез за кулисами, пока он снова не напомнил Киму, что между ними пропасть из глянцевых обложек и дешёвого пива в студенческой общаге.        Парень прошмыгнул к выходу, протискиваясь между восторженными однокурсниками.       Дверь захлопнулась за ним, и он жадно глотнул воздух — в коридоре было тихо, пусто.   — Хоть бы сигаретка была, Боже, — пробормотал он, нащупывая в кармане смятую картонную коробочку.        А если затянуться глубже? Если зажмуриться, то перестанет щемить там, за грудиной?        Он так и не обернулся, лишь свернул за угол, когда за его спиной снова распахнулись двери аудитории, и оттуда хлынул шум, смех, чей-то возбуждённый голос.        И его шаги.        Но альфа уже зажигал сигарету прямо на территории заднего двора университета, делая вид, что не слышит и не видит ничего происходящего вокруг.

***

      После весьма успешной лекции, посвящённой культу его личности, Сонхва было предложено рассмотреть лучшие работы студентов с факультета дизайна одежды, и в последствии порекомендовать кого-то другим знакомым ему экспертам в мире моды.       Омега медленно шёл вдоль рядов манекенов, едва сдерживая зевок и кивая головой на восторженные комментарии преподавателя — Шим Тхэёна. — А вот это работа нашей талантливой Чхве Джию! — громко объявил преподаватель, размахивая руками, будто дирижируя невидимым оркестром. — Обратите внимание на этот сложный крой и…        Голос сливался в монотонный гул. В висках пульсировало.        Молодой мужчина старательно кивал, делая вид, что слушает, но мысли уже уплывали куда-то далеко. Пока не дошёл до последнего манекена в углу.        И замер.        Напористый бархат, грубые металлические цепи, прозрачные вставки, открывающие кожу там, где её не ждут. Костюм, кричащий, дерзкий, будто плевок в лицо приличиям.       Губы омеги дрогнули в едва заметной ухмылке, наконец-то наслаждаясь чем-то выбивающимся из серой однотипной массы на белых безликих человечках.  — Чья эта работа? — спросил Пак, не отрывая взгляда, — И почему манекен этого студента стоит так далеко от остальных?        Преподаватель на секунду замолчал, потом неохотно буркнул.  — Эта работа достаточно спорная, Господин Пак. Мы с преподавательским составом не смогли прийти к общему знаменателю в оценке данного творения, — уже с некой нервной ноткой продолжал господин Шим. — Я ещё раз задаю Вам вопрос, Господин Шим, — нахмурился омега, обходя творение со всех сторон, — Чья это работа? — Это Хонд… Это нашего студента Ким Хонджуна. Ким Хонджун! — крикнул преподаватель, оборачиваясь на толпу студентов, что стояли в начале просторного класса в ожидании вердикта от Пак Сонхва, — Где этот несносный мальчишка?! — Несносный мальчишка? — Студент Ким несмотря на свой… Талант, — в неверии своим же словам произнёс преподаватель, — В общем, он очень посредственный студент. Часто пропускает пары, не посещает семинарские занятия и сдает свои работы в самый последний момент. Он, конечно, очень сообразительный и может учиться лучше, но видимо отвлекающие факторы сильнее его стремлений к прилежной учёбе. Где же он?!       Сонхва резко оборачивается на хлопок двери, одёргивая руку от рукава своей блузы и упирается взглядом на ввалившегося студента с вырвиглазного цвета чёлкой из-под шапки. — Ким Хонджун, ты что страх потерял? Ты не уважаешь абсолютно никого! Все твои одногруппники уже как 15 минут здесь, наш уважаемый гость отсматривает Ваши работы, тратя личное время, а ты где-то болтаешься! — на повышенных тонах говорит преподаватель Шим, — Подойди сюда, быстрее! Не заставляй самого Пак Сонхва ждать тебя!       Брюнет едва размыкает алые губы, чуть влажные от внезапно перехваченного дыхания. Он узнаёт этот взгляд. Тот самый. Острый, как клинок, пронизывающий насквозь. Всего полчаса назад эти же миндалевидные глаза владели им, медленно, с вызывающей дерзостью скользя по каждому изгибу его тела, будто снимая мерку для будущего изделия.        Хонджун приближается безмолвно, и тень его ресниц — чёрная, тяжёлая — не дрогнула ни на миг. Всё его внимание приковано к высокому омеге, чей силуэт выгибается, как тетива лука, готовая сорваться в полёт. В воздухе висит незримое напряжение, будто между ними уже протянулась нить, тугая и обжигающая, и стоит лишь одному сделать шаг...       Первый вдох — и воздух взрывается яркой, сочной горчинкой, словно спелый грейпфрут разорвали в руках, брызнув терпким соком. Это не просто цитрусовый запах, нет. Он живой, резкий, как удар тока, пробуждающий каждую клетку тела. Но, прежде чем опомниться, Пак чувствует другое — тёплую, дымную волну чёрного перца, обволакивающую, как шёпот в полумраке. И он совсем не жжёт, наоборот лишь соблазняет.       Феромоны вплетаются в цитрусовую свежесть, превращая её в нечто большее — в зов. Грейпфрут чувствуется ярко, как предвкушение, а перец глухо оседает на фруктовой мякоти, напоминая о том, что за этой яркостью кроется очевидная доминанта. Брюнет, ненароком поймавший этот аромат, ощущает, как мышцы напрягаются сами собой: в носу щиплет, в жилах стучит кровь, а в подсознании вспыхивает желание.       Потому что так пахнет альфа. Неукротимый, резкий, готовый заявить права. И если орхидея — это сладкий плен, то этот запах — провокационный вызов.       Взгляд Пака скользнул, задержавшись на хорошо сложенной фигуре студента — невысокий рост лишь подчеркивал общую собранность его форм, каждую линию, будто отрисованную твёрдой рукой искусного художника. Губы слегка дрогнули, веки приспустились в том самом знакомом полуприщуре, а в глубине тёмных зрачков вспыхнули озорные блики, ускользнувшие от внимания окружающих.        Или почти ускользнувшие.       От этого нахального студента исходила животная энергия — не просто юношеская импульсивность, а что-то глубинное, первобытное, заставляющее воздух вокруг вибрировать. Сонхва почувствовал, как его собственный взгляд утяжеляется, становится пристальным и хищным. Это был уже не просто интерес, а непристойное влечение плоти. Такое настойчивое и неумолимое.        Потому что перед ним был не просто студент.       Перед ним был альфа, которого он так сильно искал.       Истинный. — Это Ваша работа? — мягко произносит омега, всматриваясь в молоденького парнишку напротив, стараясь изо всех сил не вдыхать щекочущий рецепторы аромат. — Да, Господин Пак. — Мне нравится. Мне действительно нравится эта работа, — удовлетворённо отвечает Пак, в очередной раз, пробегаясь глазами по изделию, — Во всём этом чувствуется экспрессия, собственный стиль и экстравагантность. Сперва можно даже не сообразить для кого сшит данный наряд: для омеги или для альфы? Может для беты? Для мужчины или для женщины? Такая неоднозначность мне по вкусу, признаюсь. — Я создаю образы, не опираясь на первичный и вторичный пол, — сдержанно отвечает молодой человек, пытаясь казаться невозмутимым и даже слегка скучающим, набивая себе цену без особой на то причины.       Модель лишь удовлетворённо хмыкает, отводя взгляд куда-то в сторону лишь на секунду другую, чтобы в один момент повернуться всем корпусом к преподавателю. — Профессор Шим, я определился со своим выбором, — вежливо обозначает Сонхва, одаривая своим ликом остальных студентов, стеснительно мнущихся в начале аудитории, — Я бы хотел показать работу юного мистера Кима своим коллегам. Уверен, что им будет, что сказать на этот счёт, — омега медленно поворачивается лицом к изумлённому альфе, предварительно подарив ему мягкую улыбку пышных губ, — Уверен, что Вас ждет великое будущее, если продолжите творить в том же духе.       Ким Хонджун застыл, будто воздух в просторной аудитории внезапно превратился в густой мед. Всё звуки ушли, осталось лишь бешено колотящееся сердце, отдававшееся в висках. Его взгляд, широкий и не верящий, скользнул с благородного профиля кумира на манекен, где его собственно разработанный костюм висел уже не просто тканью, а отмеченным достижением. И в этой тишине он ощутил, как тысячи невидимых нитей, что он вшивал в каждый шов, теперь натянулись, связав его душу с этим моментом навсегда. — Прекрасный выбор, Господин Пак! — громко воскликнул преподаватель, прокашливаясь от удивления, — Ким Хонджун, будь вежлив и поблагодари Господина Пака за такую привилегию! Ты должен быть благодарен, что из десятков лучших студентов дизайна выбрали именно тебя! — мужчина попутно постукивал студента по плечу, продолжая причитать.       Сонхва одарил молчаливого и явно растерянного парня снисходительной улыбкой, продолжая говорить. — С Вашего позволения, студент Ким, я бы хотел представить от Вашего лица не только данный образ. Я полностью уверен, что у Вас есть ещё работы, может даже в зарисовках. Был бы рад взглянуть на них. — Конечно, я… Я передам преподавательскому составу свои наброски, — наконец подает голос синеволосый. — Хорошо, — соглашается омега, — Профессор Шим, проследите, чтобы все работы студента Кима пришли ко мне в целости и сохранности. Даже спорные. Я бы даже сказал, что особенно спорные работы. Мне не нужно мнение преподавательского состава. Не поймите меня неправильно, но теперь оценкой будут заниматься люди с иным взглядом на моду. Мы договорились? — Конечно-конечно! Сделаем в лучшем виде и в кратчайшие сроки. Ещё раз благодарим Вас, Пак Сонхва, что уделили время нам и нашему университету. Ах, мы так благодарны! — рукоплескал преподаватель, выводя молодого мужчину к выходу из аудитории. — До свидания, дорогие студенты. Я желаю Вам успехов в этом поприще, — на прощанье кивнул Пак, бросая последний взгляд на альфу с синеватыми волосами, — Удачи, студент Ким. Жду Ваших работ.       И лишь когда двери аудитории закрылись, Ким все ещё стоял неподвижно, будто он корнями прирос к мрамору пола. В ушах звенела всё та же тишина, густая и сладкая, как патока, перебиваемая лишь эхом неспешных шагов — тех самых, что уходили вдаль по коридору. Он понимал теперь, с ясностью, обжигающей как удар тока: строгий изгиб брови, сдержанная линия улыбки, манера держать кисть руки. Всё это уже не просто черты приглашенного звёздного гостя, вовсе нет. Это стало азбукой, палитрой, священным каноном. Модель Пак Сонхва больше не был просто кумиром; он стал той самой пустотой и одновременно полнотой, в которую предстояло влить все свои невысказанные мысли, — а его вечной и безмолвной музой. И в тишине собственного сердца синеволосый уже слышал шелест несуществующей ткани и видел бесконечные эскизы, рождённые от одного лишь мимолетного взгляда. Он медленно разжал ладони, где остались розовато-красные полумесяцы его ногтей, осознавая, что этими самыми руками он продолжит творить уже не для себя. Для него.

***

      Солнечный свет, густой и такой ослепительный, лился сквозь высокие окна, рисуя на тёмном дереве столов тёплые прямоугольники и заставляя пылинки танцевать в воздухе, словно микроскопические феи. В углу, у стены, увитой живым плющом, стоял их столик. Старший омега очень любил это место за чертой центра не только по причине ароматного свежесваренного кофе по демократичной цене, но и за то, что тут его с меньшей вероятностью могли бы узнать. Своего рода «безопасный остров» за которым можно спрятаться на несколько часов.       Сонхва, чей безупречный образ обычно блистал на подиумах, сейчас не отличался ничем от образов обычных посетителей. Он сидел непринужденно обхватив белую чашку с кофе, и его взгляд, лишенный привычной строгости, был мягким и тёплым. Омега наблюдал за лучшим другом, который, утопая в объёмном молочном свитере из мягчайшей ангоры, с беззащитной нежностью и нескрываемым наслаждением покусывал воздушную булочку. Его чёрные блестящие волосы, собранные в невысокий хвостик на макушке, открывали тонкую шею цвета растопившегося золота и спокойное лицо, освещенное утренним светом.       От Уена исходил едва уловимый, но удивительно стойкий аромат — как у свежего круассана с солёной карамелью, только глубже и теплее. Сладкая, чуть терпкая карамель смешивалась с нежной, убаюкивающей нотой парного молока, создавая ауру абсолютного покоя и домашнего уюта. Этот едва ощутимый молочный запах, феромон беременности, окутывал их уголок невидимым облаком безмятежности, и Пак, сделав глоток кофе, улыбался, понимая, что нет ничего лучше, чем счастливый друг, ожидающий чуда во второй раз.       Этот с виду хрупкий и мягкий омега на самом деле тот ещё заводила, но с вхождением в статус родителя, поубавил свой пыл, хоть и громкая игривость никуда не делась. Чон Уен, а вернее уже Чхве Уен, был одним из самых лучших друзей в жизни старшего омеги. Вторым был как раз-таки ненаглядный супруг младшего омеги — Чхве Сан. Казалось бы, полная противоположность Уену, но именно это и дополняло их, создавая самую гармоничную и правильную пару из всех, кто встречался на пути Пака. Спокойный альфа с мягким нравом, милейшими ямочками и глазами полумесяцами был идеальной партией для такого шумного непоседы, как Уен, который с юности не боялся вести себя «не по-омежьи». Именно эта дерзость, непокорность и подкупила альфу, который влюбился сильно и бесповоротно.       А сейчас пара друзей упорно готовилась к пополнению в своём семействе, переезжая в новую просторную квартиру в центре, поближе к Пак Сонхва. Молодые хоть и планировали второго ребенка, но никак не готовились к двойному сюрпризу. Уен и Сан уже 5 лет воспитывают очаровательнейшую дочку-альфу, которая своей внешностью хоть и похожа на отца, но непростым бойким характером пошла в папу. Уен же на это лишь довольно посмеивался, заявляя, что так и надо его бедному мужу, чтобы тот и не смел расслабляться. — Боже, меня скоро разорвёт, — устало вздыхает беременный омега, откидываясь назад на спинку стульчика, и ласково поглаживая большой живот ладонью, — Я не помещаюсь ни в одни свои приличные вещи! Кто же знал, что меня разнесёт настолько сильно! — ворчал Уен, бросаясь злобными искорками из глаз в сторону своего стройного товарища, — Это просто невыносимо! Зачем я только согласился на увеличение семьи? Ах, этот паршивец Чхве Сан знает когда упрашивать! Подлизался, как котяра, во время течки, айщ.       Сонхва лишь беззлобно прыснул в кулак, подарив снисходительную искреннюю улыбку бурчащему напротив омеге. — Тебе очень идёт беременность, Уен. Вы с Саном чудесные родители. А какая у Вас милейшая Черин, м? — отвечает старший, отпивая горячий напиток из маленькой чашечки, — Я почти уверен, что Сан носит тебя на руках! — Еще бы он не носил меня на руках! Не ему же вынашивать детей и рожать их в последствии! Несносные альфы, почему им так везёт в этой жизни? — не унимается Уен, оглаживая круглые края чашки чая одним пальчиком.       Дверь кафе с мягким звоном отворилась, впустив струю свежего воздуха, пахнущего городом и лёгкой весенней прохладой. К ним, уверенной и плавной походкой, направлялся Сан. Его появление было подобно лёгкому горному дуновению ветра, ворвавшемуся в сладкую атмосферу омежьего уголка. Сняв пальто цвета мокрого асфальта и светло-серый шарф, он аккуратно повесил их на медный крючок рядом, и лишь теперь от него отчетливее потянуло холодящей свежестью заснеженных вершин, можжевельником и чистым льдом. Его собственным феромоном. Таким бодрящим и ясным.       Он подошел к столику, и тень от его широкой фигуры на мгновение упала на Уена. Без лишних слов Чхве придвинул свободный стул вплотную к супругу и пригнулся, чтобы его губы тут же коснулись округлившейся, бархатистой щеки любимого. — Сан! — фыркнул Уен, отстраняясь и тыча его локтем в бок, но в его карамельном запахе вспыхнула лишь игривая, тёплая нота. — Ты снова опоздал. Мы тебя уже полчаса ждём. — Виноват, карамелька, — голос альфы был низким и спокойным, как отдалённый гром. Он легко подставил локоть под тонкую руку Уена, не давая толкнуть его снова. — Все дороги в центр встали. Прости. — его взгляд, смягчённый, перешёл с супруга на Сонхва, и он кивнул в почтительном приветствии. — Сонхва, рад тебя видеть. Не скучал в обществе этого ворчуна?       Сонхва лишь улыбнулся на край своей чашки, наблюдая, как резкий, горный аромат альфы начинал нежно сплетаться с молочно-карамельной аурой Уена, создавая новую, сложную и гармоничную симфонию запахов. — Это кто ещё тут ворчун, эй! — И тебе привет, Сан-и. Как Черин? — О, я как раз отвёз её на танцы. Мы почти два часа выбирали наряд, чтобы просто доехать в машине, а потом всё равно переодеться в тренировочное, — пожаловался альфа, мило жмуря нос, отчего лисьи глаза вовсе превратились в щёлочки, — Через часик-полтора заберём вместе, хорошо? — промурлыкал Сан, целуя тыльную часть руки карамельного омеги. — Вот-вот! А знаешь как я мучаюсь с ней порой? Это ты ещё легко отделался, мой драгоценный муж! — довольно улыбался омега, — Так, Сонхва, что там с твоим этим студентиком несчастным? — Студентиком? Вы про того парня, чей костюм тебе понравился, да? — Сан бегает глазами от букв меню и обратно к Сонхва. — Да, верно. Ким Хонджун. Я уже получил его эскизы и должен признать, что он правда весьма талантлив. Его образы очень провокационные и неординарные. Теперь я понял почему он не вписывался в концепт учебных дисциплин, — хмыкнул Пак. — Похабщину небось чиркает у себя в листочках. Молодой и зелёный. Мысли только об одном. — Будто у тебя не были мысли «только об одном» в студенчестве, м? — подразнивает супруга альфа, попутно сдувая волнистую чёлку со лба. — Я? Я вообще был ангел!       На это Сонхва и Сан переглянулись, не сдерживая озорного смешка и качания головой. — Да-да, конечно. Ты прародитель пубертата. Готов поспорить, что сейчас ничего не изменилось. Если бы не твой животик, то зажигал бы и дальше. Хотя, я думаю, что это не проблема, да, Сан? — откровенно провоцирует Сонхва, следя за очаровательно возмутившимся Уеном, который вмиг признал поражение. — Так, давай не переводи тему! Ты что-то хотел нам сказать, верно? Не зря же ты нас вытащил сюда в такую рань! — Я отойду ненадолго в уборную, хорошо? — Ой, иди уже!       Когда альфа отлучился, то Сонхва вдруг замер, его пальцы, обхватывавшие фарфоровую чашку, слегка дрогнули. Глядя с задумчивостью в окно, а потом переведя смущённый, почти виноватый взгляд на друга, он тихо выдохнул. — Кажется, что, — добавил он ещё тише, как будто признаваясь самому себе впервые, — Он… Он пахнет тёплым перцем, как истинный дом, — и, наконец, преодолев себя, омега прошептал, глядя на свои руки, — Ким Хонджун… Я думаю, он и есть тот самый альфа.       Воздух вокруг их столика вдруг загустел и оцепенел, а Уен неловко потрогал свой округлившийся живот, выпустив из рук ложку, которая с тихим звоном упала на блюдце. — Подожди, что!? — почти взвизгнул младший омега, вызвав к своей персоне особый интерес в лице других посетителей, — Сонхва, ты спятил от своего одиночества или что!? У тебя недотрах, и ты уже от отсутствия стабильного члена в своей жизни присмотрелся к кому? К студентику!? — не унимался Уен, — Сонхва, он младше тебя на 12 лет! На 12! Ты вдумайся только в эту цифру. Он же ещё совсем мальчишка. — Чонхо тоже младше Ёсана и ничего такого! Живут же, — защищался Сонхва, бегая глазами по помещению вокруг, — Очень замечательно живут: в счастье и в гармонии. — Он младше его на 3 года, а не на 12! — Это всё нюансы. — Хва-я, я тебя не понимаю, — уже почти сдался младший, укладывая руки на выделяющийся живот, — Тебя хочет вся Корея. И за её пределами, кстати, тоже. Тебе альф мало или что? Он же почти ребенок, чёрт тебя дери! — Он так на меня смотрел, Уен-и. На меня никто так не смотрел, понимаешь? Если же истинность существует, то может это она и есть? Не зря же я столько лет был один. Он рос… Он рос для меня! — Это даже звучит отвратительно! — показушно кривится Уен, — Сонхва, ох… Я не про истинность, но… Боже, делай, что хочешь, но я тебя прошу. Не глупи, ладно? К тому же, ты хотел семью, стабильность. Какие могут быть дети с… С этим юнцом! Он едва ли может обращаться со своим телом, как он сможет удовлетворить тебя? — Я всему его научу. Под себя. — Как всё запущенно. Просто слов нет, Сонхва! Ты безумен! Ты просто… Ты поехал крышей и конкретно. Сан! Сан, иди быстрее, Господи! — Что такое? Я что-то успел пропустить за эту пару минут? — Пропустил! Наш лучший друг сошёл с ума! — Сошёл с ума…? — Сан-и, вот как ты относишься к разнице в возрасте? — спрашивает Уен, ожидая ответа от мужа. — Нормально, а что…? — не успевает Сан закончить мысль и сесть обратно на своё место, как по его макушке прилетает легкий подзатыльник. — А что!? Ну, не на 12 же лет, Сан! — На 12!? — Сан выглядит настолько удивленным, что на лице появляются глазищи, вместо привычного прищура, — Старше? — Младше! — хором отвечают омеги, уставясь своими глазами цвета горького шоколада в единственного альфу этой скромной компании. — Тебе приглянулся альфа младше тебя? Только не говори, что это тот самый парнишка с факультета дизайна, — догадывается Сан. — Я чувствую, что он и есть моя судьба, Сан. Он так на меня смотрел. Буквально читал меня насквозь. Он боготворил меня одними глазами, понимаешь?       Даже после того, как слова Сонхва растворились в воздухе, Уен и Сан продолжали сидеть в оцепенении, будто незримый барьер отделил их от друга, пьющих свой остывший кофе с видом полного спокойствия. Уен машинально поглаживал живот, а его взгляд, полный немого вопроса, встречался с таким же ошарашенным взглядом Сана, чьи брови почти исчезли под прядями чёрных волос.       Сонхва же, отведя глаза, казалось, уже ушёл вглубь себя. Внешне он был собран и элегантен, но в голове его, словно на чистом листе, выстраивались чёткие строки: расписание своих будущих съёмок, список мероприятий университета, где мог появиться Ким, и формальные предлоги для новой встречи — профессиональное предложение, неофициальный конкурс, простое «совпадение» в том же кафе. Каждый вариант он взвешивал холодным, отточенным умом стратега, впервые применённым не к карьере, а к собственному сердцу.

***

      Мир высокой моды, обычно суровый и расчётливый, на мгновение замер в почтительном изумлении, когда Пак Сонхва, безупречный и не подлежащий сомнению авторитет, разложил перед избранным кругом коллег серию набросков. Эскизы, выхваченные из блокнота талантливого студента Ким Хонджуна, дышали такой страстной одержимостью, такой сырой, неотшлифованной гениальностью, что даже у циников зажглись искры в глазах. Приглашение на стажировку в один из самых закрытых домов под личным покровительством Сонхва было не милостью, а закономерным признанием. Для Хонджуна же это стало головокружительным шоком; он перечитывал официальное письмо снова и снова, не веря, что его тайный храм обожания теперь стал его рабочим атласом.       Этот храм был целиком посвящен одному божеству. Страницы его скетчбуков, затёртые до дыр, хранили не просто рисунки, а сотни вариаций одного лица: тот самый фактурный нос с едва заметной горбинкой, соблазнительная линия губ, длинные чёрные волосы, ниспадавшие мягкими волнами, и большие карие глаза, в которых голубоволосый с болезненной точностью вырисовывал целую вселенную эмоций — от леденящей отстраненности до того мягкого сияния очей, что видел лишь он. Он зарисовывал фигуру Сонхва с бронзовой кожей, подчёркивая контраст узкой талии и широких плеч, и облачал её в наряды. От безукоризненных костюмов для светских раутов до дерзких, авангардных силуэтов, и далее — к тем, самым сокровенным, что едва прикрывали кожу, созданные в порыве безумного желания и благоговейного трепета. Сонхва стал его воздухом, его единственной музой.       Их пути теперь пересекались официально, но редко. Встречи на совещаниях или в коридорах офиса были наполнены красноречивыми паузами и взглядами, которые обжигали сильнее прикосновений. Короткие, деловые фразы звучали как любовные признания, а случайное касание рук при передаче папки отзывалось долгим, тлеющим послевкусием. Их отношения, тщательно скрываемые от посторонних глаз, дышали нарастающей откровенностью. Сонхва, всегда такой сдержанный, с Хонджуном позволял себе ясную, почти осязаемую симпатию — мягкий тон, затянувшийся взгляд, лёгкую, ободряющую улыбку. И Хонджун, пьянея от этого, отвечал не робостью ученика, а глубокими, искренними комплиментами, которые заставляли краешки глаз Сонхва лучиться.       Иногда, когда офис пустел, они оставались вдвоем в просторной мастерской, которую Сонхва, под предлогом инвестиции в талант, выкупил для молодого дизайнера. В тишине, нарушаемой лишь шелестом бумаги, Хонджун показывал ему новые эскизы — смелые, рискованные, порой шокирующие в своей откровенности. И Сонхва, наблюдая, как его собственный образ преломляется в гениальном воображении альфы, чувствовал себя опьянённым. Его охватывало головокружительное желание не просто быть музой, но и стать плотью этих идей, облачить своё тело в эти творения и явить их миру, сделав их и Хонджуна частью легенды.       Так, из этой алхимии восхищения, запретного влечения и творческой одержимости, родилась первая пробная коллекция Хонджуна — «Starlight». Каждый стежок, каждая вышивка, каждый подбор ткани был гимном во славу Сонхва. Это была не одежда, а доспехи из роскоши и элегантности: тончайшее кружево, напоминающее узоры звёздного неба, бархат глубокого полуночного оттенка, струящийся шёлк, повторяющий изгибы длинных волос. Мелкие, ювелирные детали — кристаллы, расположенные как созвездия, серебряные нити, — всё говорило о кропотливом, почти религиозном поклонении.       Коллекция была ослепительной, как и сам объект обожания.       Но за этим творческим прорывом стояла личная драма, тихое противостояние желания и страха. Их связь, несмотря на всю пламенную страсть, выражавшуюся в поцелуях, от которых кружилась голова, и в объятиях, настолько жарких, что казалось, ткани на них вот-вот воспламенятся, никогда не переходила последнюю грань. Сонхва хотел этого всем существом, каждым нервом, проводя очередные течки с мыслями о молодом и горячем альфе, но Хонджун, парадоксальным образом создававший самые откровенные наряды, в жизни отступал. Его сдерживала не скорость развития чувств и даже не статус омеги. Его сводил с ума и душил каменным грузом животный, первобытный страх собственной неопытности. Боязнь оказаться неумелым, не соответствовать тому совершенному образу, который он сам же и создал в своём воображении, быть недостойным тела, которое стало для него святыней.       И этот страх висел между ними незримой, но прочной завесой, одновременно и разжигая напряжение, и не давая ему догореть до тла, превращая каждую их встречу в изматывающую пытку ожидания. Эта самая завеса, однако, ощущалась каждым по-разному, разъедая изнутри.       Для Сонхва это молчание было немым укором. Всё его существо, отточенное годами умением притягивать и очаровывать, восстало против этой необъяснимой стены. Он сознательно раздвигал границы: его взгляд становился томным и цепким, пальцы будто случайно задерживались на запястье Джуна, а в редкие свободные дни он появлялся перед ним в одеждах, которые были шёпотом соблазна — тонкий шёлк, обрисовывающий линию бедра, глубокий вырез на спине. Это был язык, который он знал в совершенстве. И вежливое отступление альфы воспринималось не как робость, а как глубочайшее оскорбление его природы, жёстокое отрицание его желанности. Когда же накатывала течка, превращая мир в раскаленную печь, то это чувство отверженности достигло пика. Он трясся, схватившись за простыни в своей пустой, роскошной постели, и тихо плакал от ярости и боли, потому что пламя, пожиравшее его изнутри, не находило отклика в том единственном, чье прикосновение он жаждал как спасения.       По ту же сторону, в своей просторной мастерской, Кима душил иной, всепоглощающий страх. Его мучила не нехватка желания. Он горел им. Его терзал панический ужас несоответствия. Двенадцать лет разницы превращались в пропасть опыта. «У него наверняка были умелые, уверенные партнёры», — думал он, и в его голове возникали навязчивые картины насмешливых сравнений, его собственной неуклюжести, способной разрушить весь ореол таинственности, которым, как ему казалось, настоящий альфа должен был обладать в глазах своего божества. Он боялся не близости, а её последствий — разочарования, потери очарования, момента, когда идол увидит в нём просто растерянного мальчишку. Его любовь была так огромна, что сама стала клеткой, где желание билось о решетку ужаса оказаться смешным.       Их последняя встреча в мастерской после очередного неудавшегося, напряженного вечера была наполнена этим невысказанным диссонансом. Воздух вибрировал от невыплаканных слёз одного и невысказанных извинений другого.       Сонхва сидел, закутавшись в шёлк тканей из пред дебютной коллекции «Starlight», его красота была холодной и отстранённой. Хонджун же, не в силах выдержать эту тишину, подошёл и, не говоря ни слова, просто опустил голову ему на колени, в нелепой, детской позе полной капитуляции. И Пак, сердце которого ещё ныло от обиды, не смог устоять. Его пальцы сами вплелись в крашенные сухие от постоянных экспериментов волосы альфы, касаясь с бесконечной, горькой нежностью. Они не находили слов, потому что слова были беспомощны. Но в этом молчаливом прикосновении жила вся противоречивость их чувств: обида и прощение, страх и желание, ледяная стена и пылкая любовь, которая, вопреки всему, продолжала гореть ярче, болезненнее и неотвратимее, чем любое непонимание.

***

      Вечер в квартире у друзей был таким же тёплым и небрежным, как их старый диван, заваленный подушками. Воздух пах пиццей, фруктовым пивом и уютом, сквозь которые, как яркие аккорды, пробивались другие, личные ароматы феромонов.       Хонджун, прислонившись спиной к дивану, яростно нажимал на кнопки приставки, пытаясь обыграть Минги. Тот, сидя на полу напротив, напоминал скорее грозную, но расслабленную гору — широкие плечи под мятой черной футболкой, хмурый взгляд, прикованный к экрану, и лишь только легкая улыбка в уголке рта выдавала его азарт. От него, особенно когда он двигался, веяло чёткой, бодрящей свежестью кислого лимона. Ноты удивительно сочетавшиеся с его внешней суровостью и внутренней мягкостью.       На диване, выше них, полулежал Юнхо. Его длинные, изящные пальцы медленно перебирали тёмные, отросшие пряди волос Минги, иногда заправляя их ему за ухо, и с каждым таким движением чуть ощутимее становился чистый, прохладный аромат морской пены, исходивший от его кожи и тонкой домашней одежды. Это был настоящий запах свежести, свободы и спокойствия. А взгляд его обладателя такой мягкий и внимательный, скользнул с профиля своего альфы на задумчивое лицо Хонджуна, в глазах которого, даже во время игры, стояла привычная тень. — Джун-а, — начал Юнхо тихим, мелодичным голосом, нарушая лишь звуки игры, и в воздухе смешались цитрусовая колкость и морская глубина. — Ты в последнее время ходишь как в себя погруженный. Красивый, конечно, образ, но... — он слегка дернул Минги за прядь, и тот, не отрываясь от экрана, хмыкнул, как бы подтверждая слова партнёра, распространяя вокруг себя еще одну волну лимонной свежести. — Мы же видим. Ну так, что? Расскажешь уже о своем ненаглядном Пак Сонхва? Как только вас вообще свела судьба? Я до сих пор не могу в это поверить, но, Джун. Я и Минги очень гордимся тобой. Ты просто... Мы всегда верили в твой талант.       Минги наконец оторвался от экрана, проиграв раунд, и обернулся, чтобы посмотреть на лучшего друга. Его обычно хмурое лицо смягчилось, а в тёмных глазах, таких же чёрных, как и у его омеги, читалось безоговорочное одобрение и терпеливое ожидание. В их тихой квартире, в этом коконе дружбы, где витали знакомые, успокаивающие запахи, вопрос повис не как допрос, а как мягкое, долгожданное приглашение в доверие. — Я правда не знаю, что делать, ребят, — старший из компании аккуратно отбрасывает на диван джойстик, прямо возле обнаженных ступней Чон Юнхо. — А что, собственно, тебя так тревожит? Нашего пробивного, дерзкого, похуистичного и охуеть какого уверенного в себе Хонджуна что-то волнует? — бодро начинает Сон, получая еле слышимое цоканье с дивана. — Я не могу. Скоро вернется Сонхва с очередного показа. Его так долго не было. Мы не виделись практически два месяца, но мне не на что жаловаться. Моя жизнь и так стала похожа на рай, я не могу и не имею права мешать его работе. К тому же, кто я такой? — Эй, что за пессимизм? Вы же вроде как… Пара? — осторожно уточняет омега. — Мы не обсуждали это, к тому же… Это так глупо. Ну, какая пара, Юнхо, блять? — матерится Ким, прикусывая губу вместе с пирсингом на ней, — Где я, сосунок, и Сонхва. Пак Сонхва — эталон моды с мировым именем. Его хотят все. А те, кто отрицают это, просто подлые лжецы, — продолжает альфа, явно расстраивая себя самостоятельно каждой новой фразой, — Я просто увлечение? И весьма посредственное, должен признать. Я даже не могу… Я даже не могу взять его.       Минги и Юнхо настороженно переглядываются, внутренне переживая за лучшего друга, но и ликуя от его откровенности. Такое происходит очень редко. Почти никогда.       Поэтому, чтобы не спугнуть настрой, Юнхо мягко мнёт плечо друга, как бы поддерживая его внутренний монолог. — Почему же не можешь? Ты же, вроде как, чуть ли не из штанов выпрыгиваешь при виде его? — В натуре! Сам же говорил, что у тебя каменный стояк только от его запаха, — за эту словесную несдержанность, Минги получает удар кулаком прямо в плечо, — Да за что!? Только попробуй сказать мне, что я сейчас наврал! Да чтоб у меня член отсох! — Так, прекратите! Минги, не бросайся словами. Ты мне еще нужен. — Извращенцы, — фыркает Ким, напоследок кидая в Сона подушкой, а тот лишь довольно смеётся, попутно посылая воздушный поцелуй своему омеге. — Возвращаемся к теме. Почему ты просто не займешься с ним сексом? Ты прикинь, у тебя будет секс с самим Пак Сонхва. Будешь ближе к Богу, так сказать… — продолжает Юнхо, краем уха слушая смешки со стороны своего парня. — А как я могу? Я же… Блять, да я же девственник! — Чего? Какой девственник? — чрезмерно драматично удивляется Сон, встречаясь с ошарашенным взглядом Юнхо, — А как же тот парень в толчке? — Какой ещё парень? Когда? — Ну, тогда на тусовке Тэмина. Да ты что, Ю-ю? Я же тебе тогда все уши прожжужал, что наш облитый пивасом дружище отправился в пучину разврата с тем белобрысым омежкой с соседнего универа, ну? — У нас ничего не было с ним, Боже милостивый! — Я вспомнил, да. Подожди, я уверен, что что-то да было у вас! Вы пропали на приличных 15-20 минут. Вполне хватило бы на перепихон. Со всеми выходящими и входящими моментами, — уже более задорно продолжает омега. — Я ещё раз вам говорю, озабочки несчастные, ничего у меня с ним не было. Во-первых, я даже не помню, как его зовут. Во-вторых, он был просто в нулину ужранный. Я что ебанутый спать с человеком, когда тот не может отличить сколько я показываю пальцев? — С одним «пальцем» он бы точно справился, — нокаутирует Минги. — Ты успокоишься, нет? — одновременно раздражительно и в то же время игриво отвечает Ким, — Я вам говорю. Ничего не было. — А в-третьих? — А, в-третьих, он успел мне только отсосать. И то, не до конца. Я не кончил, короче. И нет не потому, что он как-то хуево сосал. Хотя, мне не с чем сравнить, но нет. Короче, там какой-то чел ломился в толкан, а потом и вовсе облевал сортир. Ну, камон. Какой секс? — Мерзость. — Ну, а я о чём? — Так, а в чём проблема-то, я всё не могу понять? А, погоди, я понял… Я понял! — радостно восклицает Минги и даже встает с пола, взбудораженный от своей внезапной светлой мысли, — Ты боишься, что будешь не так хорош, как те хахали, что уже жахали Сонхва?       Фраза повисла в воздухе, острая и безжалостная, как удар ножом. Слово «жахали» — грубое, вульгарное — превратило возвышенный, почти сакральный образ Сонхва в нечто обыденное и публичное. Это было хуже, чем попадание в точку. — Блять, завали! — сердится Ким, хотя лучший друг оказывается абсолютно прав.       Слова вырвались у Хонджуна хрипло, с такой силой, что он сам слегка вздрогнул. Он не просто сказал — он выплюнул это, вскочив на ноги. Экран телевизора мелькнул в его зрачках разноцветным пятном, но он ничего не видел. Весь мир сузился до этой внезапной, всепоглощающей ярости. Она поднялась из самой глубины, горячая и тошнотворная, окрашенная в густой, чёрный цвет ревности. Щёки его пылали, а кулаки сжались так, что ногти впились в ладони.       В его голове, с невероятной скоростью, вспыхнули образы, которых он избегал: чужие руки на той тонкой талии, чужие губы на его шее, чужие, уверенные улыбки, обращенные к его Сонхва. Мысль о том, что кто-то другой мог видеть его уязвимым, слышать его тихие стоны, знать его тело, быть достаточным для него, вызывала в Хонджуне примитивное, животное желание крушить всё вокруг. Это был не просто страх несоответствия. Это была ненависть. Ненависть к тем невидимым теням из прошлого, к самому факту, что у Пак Сонхва была жизнь до него. Он хотел стереть всё это, переписать историю, чтобы самому стать первой и единственной строкой, первым и последним альфой. Чувство собственничества душило его, как удавка. Его муза. Его омега. Его. И ничье больше.       Ким тяжело дышал, не в силах вымолвить ни слова, потому что за этой стеной гнева уже начинали подступать стыд и паника. Минги увидел слишком много. А Юнхо уже приподнялся с дивана, и в его обычно спокойных глазах читалась тревога.       Тишину, нависшую после взрыва альфы с цветной копной на голове, первым нарушил Юнхо. Он мягко, но решительно спустился с дивана и встал между друзьями, положив одну прохладную ладонь на вздымающуюся грудь Хонджуна, а другую — на плечо Минги. Его запах морской пены, чистый и умиротворяющий, обволакивал пространство, пытаясь смыть кислотную остроту лимона и едкую горечь грейпфрута. — Джун-а, дыши, — тихо сказал Чон, его голос был якорем в шторме, — Минги-я, извинись.       Сон Минги, уже давно погасивший свою минутную торжественность, смотрел на Хонджуна виновато. Он неловко потрепал себя по затылку. — Прости, я полный кретин. Говорил, не думая. Я просто… Вижу, как ты страдаешь, и бесит, что не могу помочь. Сорян, правда.       Гнев в Хонджуне, не найдя больше выхода, начал стремительно сдуваться, оставляя после себя пустоту, дрожь в коленях и жгучую, унизительную правду. Он снова опустился на пол, уткнувшись лбом в поднятые колени, что обнажены из-за рванных джинсов. — Он… Он совершенен, — хрипло начал он, и голос его предательски дрогнул. — А я… Я даже не знаю, с какой стороны подойти. Он видел всё, у него, наверное, были… Самые лучшие. А я даже поцелуй-то свой первый с ним испортил, кажется. Что я могу дать ему такого, чего он уже не пробовал? Он будет скучать. Или, что хуже… Ему будет меня жалко.       Высокий омега сел рядом с ним, обняв за плечи, а Минги пристроился, с другой стороны, упершись плечом в плечо друга в молчаливой поддержке. — Слушай, — начал младший альфа, его голос потерял всю привычную грубость и басистость, — Наш первый раз… Боже, это был ад неловкости. Мы оба были напуганы до чёртиков. Я чуть не порвал Юнхо рубашку, а он мне коленкой под дых попал. Никакой романтики, один сплошной стыд и суета. — Но, — мягко продолжил Юнхо, улыбаясь при воспоминании, — Это не имело никакого значения. Потому что за всей этой неловкостью было чувство. Желание быть ближе, раствориться друг в друге. Это был не экзамен в университете, Джун. Это было про доверие. Про то, чтобы позволить друг другу быть неидеальными. Природа, инстинкты — они мудрее нас. Если вы друг для друга, то тело само подскажет, что делать. Просто… Перестань думать головой. Доверься ему. И себе.       Хонджун слушал, и постепенно ледяной ком страха в груди начал таять, освобождая место для чего-то нового. Такого трепетного, пугающего, но уже не парализующего. Он закрыл глаза.       И перед ним возникла картина, уже не пугающая, а манящая. Он представил, как его губы находят те самые, выстраданные в эскизах, изгибы тела Сонхва. Как жаркая кожа омеги под его пальцами пахнет орхидеей — изысканной, пьянящей, тропической. А его собственный, сдержанно-горький аромат грейпфрута и чёрного перца, смешиваясь с этим цветочным наркотиком, создаст совершенно новую, ни на что не похожую благоуханную бурю. Он почувствовал, как это могло бы быть не какое-то соревнование, а слияние. Не техника, а алхимия, где его неуверенность растворится в этом общем, первобытном порыве. Где они перестанут быть моделью и новичком-дизайнером, а станут просто альфой и омегой, нашедшими друг друга в темноте.       Посидев ещё немного в такой необходимой ауре дружбы, Хонджун вскоре засобирался домой. Он вышел на улицу, и поздний декабрьский воздух, острый и промозглый, обжег ему легкие. Зима хоть и не была в самом разгаре, но уже ощущалась. Молодой альфа шёл по нешироким улочкам своего района — не шумного центра, но и не безликой глуши. Огни небольших кафе и круглосуточных магазинов отражались в лужах, подернутых первым ледком, как разбитые зеркала. Огни многоэтажек на склоне холма мерцали жёлтыми точками, похожими на перевернутые созвездия. Сеул в этом месте дышал ровно, по-домашнему, и тишину нарушал лишь отдаленный гул магистрали.       Все его мысли, очищенные исповедью, теперь крутились вокруг одной оси. Сонхва. Только Сонхва. Его взгляд, способный быть ледяным и раскаленным в один миг. Его губы, приоткрытые в полуулыбке. Длинные ресницы, отбрасывающие тень на скулы. Он представлял его целиком, без прикрас и тканей — бронзовую кожу, очертания ключиц, изгиб позвоночника, упругость бёдер. Не как статую, а как живого, дышащего человека, который ждал его. Завтра. Завтра они увидятся в его квартире. И Хонджун больше не хотел бояться. Он хотел… Прикоснуться. Узнать.       Войдя в свою маленькую, аскетичную квартиру, что была в миллион раз лучше той комнатушки в общежитии, он, не включая яркий свет, прошёл прямо в спальню. Холод простыней заставил его вздрогнуть, но под кожей уже бежали волны нарастающего жара. Он лёг и уставился в потолок, где танцевали отблески уличного фонаря. Образ Сонхва — обнажённого, доверчиво раскинувшегося на его воображаемых простынях, с запахом орхидеи, густеющим в воздухе, — был так ярок, что перехватило дыхание. Собственная рука, будто движимая не его волей, а этим навязчивым, властным видением, медленно опустилась вниз, под резинку спальных штанов. Он зажмурился, позволив темноте заполниться карими глазами, шёпотом своего имени и пьянящей, манящей смесью двух ароматов, а именно его грейпфрутово-перечного и того, единственного, цветочного. Он сжимал это видение в кулак, пытаясь изгнать последние тени страха, готовясь к завтрашнему дню не умом, а всем своим существом, наконец-то отдавшимся течению желания.

***

      Возвращение в Сеул было окутано привычной вуалью усталости, приятной и выматывающей одновременно. Брюнет вошёл в здание модного дома, неся с собой запах чужих городов, аэропортового антисептика и тонких духов из дьюти-фри. Его образ был безупречен, даже после долгого перелёта — ни тени утомления на чистом лице, только лёгкая, отстраненная собранность. Наброшенное на плечи пальто, тёмные очки в руке.       Короткое совещание с креативным директором и продюсером коллекции проходило гладко, пока речь не зашла о «Starlight». — Коллекция нашего молодого дарования Ким Хонджуна почти готова. Пора определяться с моделями. Нужно начать кастинг на главное лицо — амбассадора. Это станет отправной точкой для промо-кампании, — бодро продолжает свою речь продюсер — Ли Соджун.       Слова повисли в стерильном воздухе кабинета. На лице Сонхва ничего не дрогнуло, в отличие от остальных присутствующих, что уже начали бурно перешёптываться и делиться мнениями на этот счет. Но в пространстве между ними, там, где обычно витала лишь лёгкая, цветочная аура орхидеи, вдруг появился едва уловимый горьковатый оттенок, как у увядающего цветка. Мысль о том, что чье-то другое, чуждое лицо будет ассоциироваться с творением Хонджуна, с его коллекцией, родившейся из его же образов, вызвала мгновенную, яростную волну протеста. Это было его. Все это было его.       Омега мягко выдохнул, и горечь в аромате растворилась, сменившись прежней, сладковатой мощью. Он наклонил голову, а затем поднял взгляд, и на его губах расцвела та самая уверенная, пленительная улыбка, которую знал весь мир. — Кастинг? Зачем усложнять? — его голос прозвучал бархатно и неоспоримо. — Я стану лицом «Starlight». Моё участие обеспечит коллекции необходимое внимание. А учитывая, что я… Я имел особое влияние на дизайнера… Это будет самым логичным и сильным ходом.       В кабинете на секунду воцарилась тишина, нарушаемая лишь тихим жужжанием кондиционера. Взгляды коллег встретились в немом диалоге. Ведущая модель страны, икона, предлагает себя в амбассадоры для дебютной коллекции новичка? Это было не просто покровительство. Это было заявление. И за ним явно читалось нечто большее, чем профессиональный расчёт.       Сонхва же, поймав этот обмен взглядами, уже не думал об их догадках. Его мысли унеслись вперед, туда, где кончался рабочий день. Он вежливо кивнул, завершая встречу, и вышел из кабинета, ощущая под одеждой лёгкую дрожь нетерпения. Деловые маски были сняты. Вечер принадлежал ему. И он твердо решил, что сегодня он наконец-то возьмёт то, чего жаждал все эти мучительные месяцы. Он возьмет его. Своего запуганного, гениального, единственного альфу.

***

      В своей маленькой квартире, залитой мягким светом вечерних ламп, Хонджун вышел из ванной, окутанный облаком пара. Воздух постепенно наполнялся его стойким феромоном — свежей, горьковатой нотой грейпфрута, переходящей в тёплую, пряную глубину чёрного перца. Он подошел к небольшому зеркалу на стене, смахивая капли воды с чёлки, и внимательно изучил свое отражение. Чистое лицо без единого изъяна, с тёмным, пронзительным взглядом, который сейчас был полон нервной решимости. Его глаза с длинными ресницами скользнули по металлическим бликам: серебряная штанга в дуге брови, ряд тонких колец в ухе, маленькая серьга-гвоздик в углу нижней губы. «А язык?.. — мелькнула мысль. — Одобрил бы он?..». Он представил на секунду, как Сонхва, рассматривая его, касается кончиком языка металла… И резко выдохнул, чувствуя, как жар разливается по низу живота. Его возбуждение тут же отозвалось в аромате, отчего перец стал острее, настойчивее, перебивая цитрусовую свежесть. Он был на шесть сантиметров ниже Сонхва. Эта мысль тоже почему-то сводила его с ума. Но тут же, как холодный душ, накатила ревность: а как смотрели на него другие? Видели ли они его откровение? Перфекционизм требовал от него невозможного — быть лучшим, самым запоминающимся, стереть всех остальных. Он глубоко вдохнул, пытаясь взять себя в руки.       Сегодня. Сегодня все будет иначе.       Тем временем в просторной гостиной на верхнем этаже небоскрёба, где огромные панорамные окна открывали вид на ночной, усыпанный огнями столицы, царила спокойная атмосфера. Сонхва, сбросив дорожную одежду, остался в мягких шортах и безразмерной базовой футболке. Приглушенный свет торшера отбрасывал тёплые тени на светлые стены и минималистичную мебель. Он налил в бокалы выдержанное красное вино, расставил на низком столе изящные тарелки с фруктами и сырами, бесшумно выбрав на стриминговом сервисе какой-то томный артхаусный фильм — просто как фон, как оправдание для приглушенного света и близости. Его план был ясен и отточен, как движение на подиуме. Он прошел в гардеробную, и его пальцы скользнули по шелковистой ткани короткого атласного халата цвета ночного неба, который скорее намекал, чем скрывал. Затем он выбрал комплект. Взгляд пал на кружевные чулки с ажурными подвязками и такое же бельё, чёрное на контрасте с его загорелой кожей. «Это сработает. Должно сработать», — подумал он с холодной, сосредоточенной уверенностью. Наконец, он направился в ванную, где уже набиралась водой огромная джакузи, и воздух начал наполняться густым ароматом дорогой пены с собственным феромоном манящей орхидеи. Сегодня он получит то, что принадлежало ему по праву музы. Омега хотел заполучить тело, душу и всю нерастраченную страсть.

***

      Стук в дверь заставил сердце омеги пропустить удар — чёткий, робкий, такой знакомый. Он распахнул дверь, и мир сузился до фигуры на пороге: Ким, в объёмной джинсовой куртке с кастомными вышивками, с огромным букетом белоснежных, почти светящихся лилий в руках, на лепестках которых уже собрались кристаллики зимы. — Заходи, — голос Сонхва звучал глубоко от некого чувства волнения, или даже больше от предвкушения.       Но едва Хонджун переступил порог, отложив цветы на рядом стоящий круглый пуф, тонкие, но сильные пальцы Пака уже впились в его небесные волосы. Он притянул за затылок, не оставляя ни секунды на раздумье, и слил их губы в поцелуе. Это не было нежным приветствием. Это было голодное и властное заявление. Губы Сонхва, пухлые и мягкие, двигались с хищной уверенностью, язык настойчиво просил входа, а сам он всем телом вдавливал альфу в стену у двери, растворяясь в давно желанной близости.       Хонджун захлебнулся. Не только поцелуем. От омеги исходил запах, от которого темнело в глазах. Орхидея. Но не одна. Это был целый спектр: сладость ванили и мёд, а далее пьянящая, экзотическая пудровость тропического цветка, а уже под ней, в глубине, таился животный, манящий мускус, смешанный с едва уловимой горчинкой миндаля. Феромоны омеги, чистые и концентрированные, ударили в голову, как дорогое, опьяняющее вино, которое они скоро, как оказалось, испробуют вместе.       Он оторвался, чтобы вдохнуть, и его взгляд, затуманенный желанием, наконец увидел всё. Золотисто-смуглая кожа, мерцающая крошечными блестками на ключицах и длинных, гладких ногах, что обтянуты прозрачным чёрным капроном. Тонкий шёлковый халат, приоткрывавшийся при движении, обрисовывал каждый изгиб, а под тканью ясно проступали выпуклые очертания сосков. Длинная, изящная шея, руки, усыпанные искрами от какого-то косметического средства. И лицо… Без макияжа, оно казалось еще более поразительным. Его пухлые, слегка запёкшиеся от поцелуя губы, мощный нос с благородной горбинкой, и огромные, тёмные, почти обсидиановые глаза, в которых горел немой, всепоглощающий вызов. Он был идеален в своей естественности, и Хонджун в этом совершенстве полностью потерял берега.       Они переместились в гостиную на огромный диван. Вино было горьковатым и холодным на языке, но ни один из них не чувствовал вкуса. Их губы снова и снова находили друг друга — то нежно, то жадно, прерываясь лишь для вздохов и долгих, полных смысла взглядов. Фильм мерцал бессмысленными кадрами на экране, никто не смотрел. Воздух был густым, как сироп, от смеси их ароматов — пряного грейпфрута с перцем и пьянящей, многослойной орхидеи.       И тогда Сонхва сделал решительное движение. Ему так нужно было получить своё, что ждать больше не было возможным. Он мягко, но в то же время твёрдо взял из рук Джуна его бокал и поставил вместе со своим на столик со звонким, финальным хрустальным звоном. Брюнет повернулся к альфе, его поза стала дикой — вытянутая шея, обнаженные ключицы, взгляд из-под полуопущенных век. Он медленно провел тыльной стороной пальцев по щеке Хонджуна, чувствуя, как тот замирает. — Хватит, — прошептал Сонхва, и в его голосе не было сомнений, только утверждение. — Хватит ждать.       И снова наклонился, захватывая его губы в поцелуй, который уже не был просто поцелуем. Это был конец всей их мучительно-сладкой нерешительности.       Сонхва, уперев колено в мягкую ткань дивана по одну сторону от бёдер Хонджуна, навис над ним, полностью захватывая пространство. Его руки снова вплелись в синие пряди, удерживая голову альфы в нужном ему положении, не оставляя шанса отступить. Его губы двигались с опытной, сладострастной уверенностью, язык скользил влажно и глубоко, выискивая каждый отклик, вытягивая каждый тонкий стон.       Хонджун ответил с такой же яростью, на какую только был способен. Его собственные руки вцепились в тонкость халата на спине Сонхва, сминая ткань, пытаясь прижать его ещё ближе. Поцелуй был пряным от вкуса вина и мокрым от слюны, губы распухли, дыхание сплелось в один прерывистый, горячий ритм. Он чувствовал колено омеги уже между своих ног, ощущал всем телом чужой вес и жар, и его разум попросту отключился, утонув в океане из орхидеи, мускуса и собственного дикого, перцового возбуждения.       В какой-то момент Сонхва придвинулся ещё ближе, почти усаживаясь сверху, и этот явный, недвусмысленный намёк на близость стал последней каплей. Ледяной укол паники пронзил горячий туман желания.       С силой, которую он не знал, Хонджун откинулся назад к спинке дивана, оторвавшись от вишнево-багровых губ с влажным звуком. Он буквально скатился с дивана, но быстро встал на ноги, шатаясь. Его грудь вздымалась, собственные тонкие губы горели, а в глазах стояла чистая, животная паника, смешанная с немым ужасом. Весь его вид кричал о возбуждении — отчаянно чётком, очевидном по натянутой ткани брюк и густеющему, почти едкому аромату перца. Его тело было напряжено, готово к бегству.       Сонхва остался сидеть на диване в своей соблазнительной позе, дыхание тоже сбито, губы запеклись, глаза потемнели от неудовлетворенного желания. На его лице медленно гасли остатки страсти, сменяясь сначала недоумением, а потом холодной, горькой волной понимания и той самой, знакомой, обжигающей обиды. Он видел. Видел это желание, чувствовал его на вкус и запах. И все равно тот отступил. Снова. — Что происходит, Хонджун?       Вопрос, что был неизбежен. Вопрос, на который нужно дать честный ответ, но никаких сил не хватает даже на то, чтобы банально открыть свой рот и произнести хоть что-то. Хоть звук. Хоть букву. — Хва-я, я… — Я разве что голый не стою, чтобы ты возжелал меня, — с откровенной обидой в голосе продолжает омега, — Хотя, будь я даже абсолютно нагим перед тобой, ты бы и не взглянул. Это всё потому… — голос Пака предательски вздрогнул, — Это потому, что я старый? — Сонхва, что ты такое говоришь вообще? — срывается альфа, поджимая свои губы от фразы старшего.       Как это вообще могло прийти ему в голову? — Конечно, я всё понял. Чёрт, кому ещё захочется трахаться с омегой, которому уже за тридцатник? В то время как ты молод и горяч, тебе нужны такие же безбашенные сверстники, как ты сам.       Слова Пака ударили по Киму не просто обидой, а ощущением чудовищной несправедливости. Он видел, как задрожали ресницы омеги, как губы искривились от горькой усмешки. И в этот миг до него наконец дошло — он не просто отступал от желания. Он отступал от него. От человека, который открыл ему душу и тело, а в ответ получил лишь молчание и бегство. Этот страх, эта неуверенность ранили Сонхва куда больнее, чем простой отказ. Они заставили его усомниться в себе, в своей привлекательности, в самой сути их связи. — Нет, — вырвалось у Хонджуна, тихо, но с такой силой, что Сонхва вздрогнул. — Нет, Сонхва. Никогда.       Он сделал шаг вперед, потом ещё один, преодолевая невидимый барьер страха. Ким не думал больше. Руки сами поднялись и приникли к влажным от слёз щекам омеги. А потом он поцеловал его. Не так, как раньше — не в ответ, не позволяя вести себя. Он поцеловал первым. Глубоко, отчаянно, вкладывая в этот поцелуй всю накопленную тоску, все незавершенные эскизы, все ночи, проведенные в мечтах. Хонджун целовал его, как бы доказывая что-то самому себе и ему одновременно, пытаясь передать через прикосновение губ то, что не мог выразить словами. У него всегда были проблемы в выражении своих чувств. — Я… Я боюсь, — прошептал он, отрываясь на сантиметр, лбом прижавшись ко лбу Сонхва. Голос его срывался, но был твёрдым. — Не потому что ты… Боже, ты самое прекрасное, что со мной случалось. Я боюсь себя. Потому что у меня… Не было никого. Совсем.       Он закрыл глаза, чувствуя, как под его пальцами замирает Сонхва. — Я девственник, Хва-я. И я так безумно хочу тебя, что от этого темнеет в глазах. Но я боюсь, что буду неумелым. Что сделаю тебе больно. Что разочарую. Что ты… Ты, у которого наверняка все было идеально, станешь сравнивать и пожалеешь, что связался с неопытным.       Тишина, наступившая после его слов, была не колючей, а мягкой, обволакивающей. Потом Сонхва медленно выдохнул, и всё напряжение, вся обида, казалось, ушли с этим дыханием. Он прикоснулся губами к уголку рта Хонджуна. Лёгкое, как дуновение ветра, касание губ. — Дурак, — прошептал он, и в его голосе снова появилась та самая нежность, смешанная с влажной теплотой. — Неумелым был каждый. А идеального… Не бывает.       Его руки скользнули вниз, обхватив запястья Хонджуна. Взгляд, полный тёмного и манящего огня, встретился с его взглядом. — И я ни о чем не жалею. Кроме того, что мы потеряли столько времени.       С этими словами Сонхва снова поцеловал его. Вновь без тени сомнения — глубоко и влажно. После, не отпуская губ, он начал медленно отступать, увлекая за собой, ведя из гостиной в полумрак широкого коридора, в сторону своей спальни. — Я покажу тебе, — шептал он между поцелуями, его голос звучал как клятва. — Я всему научу. Каждому прикосновению. Каждому вздоху. Доверься мне.       И Хонджун, наконец-то, перестал сопротивляться. Он позволил вести себя, растворившись в этом поцелуе, в этом аромате, в этом немом «да», в этой же капитуляции родилась новая, хлынувшая через край не грубая, а ликующая сила. Когда альфа и омега, сплетенные в поцелуе, миновали дверь ванной, откуда всё ещё по какой-то причине струился влажный, цветочный пар, с младшим что-то случилось.       Он мягко высвободил губы, лишь чтобы в следующее мгновение, с тихим, счастливым смешком, наклониться и подхватить Сонхва на руки. Тот ахнул от неожиданности, инстинктивно обвив его шею, а Хонджун уткнулся лицом в горячую, влажную кожу уже его шеи, совсем рядом с соблазнительной запаховой железой, вдохнув концентрированный, чистый запах орхидеи, смешанный с паром. Его руки крепко обхватили бёдра омеги, ощутив под тонкой тканью откровенного переливающегося халата податливую упругость мышц и шелковистость кожи, что была скрыта под тонкой чёрной вуалью капрона. — Хонджун-а… — начал было омега, но протест растворился в скулеже, когда альфа, уверенно держа его, двинулся в сторону, на автомате направляясь к роскошной спальне.       Сонхва в ответ лишь глубже вплёл пальцы в его жёсткие синие волосы на затылке, притянул лицо к своему и снова захватил его губы в поцелуй, но теперь уже более требовательный. Юркий язык скользнул между губ, не забыв вначале обрисовать знакомый холодок пирсинга, заставив металл мелодично звякнуть о собственные зубы. Этот звук, смутное мычание удовольствия в его собственной груди и учащенное дыхание — всё это закружилось в голове молодого альфы вихрем. Он, пошатываясь, задел плечом косяк двери, но не остановился, не выпустил свою ношу, пока не достиг ложа и не опустил Сонхва на широкое пространство, будто водружая самое ценное сокровище на предназначенный ему пьедестал.       Ким отстранился всего на жалкие сантиметры, опёршись руками по обе стороны от головы Сонхва, чтобы вдохнуть и увидеть. Лицезреть. Щёки омеги пылали румянцем, губы алели и были чуть приоткрыты, а в огромных глазах цвета вороного крыла, куда Хонджун смотрел теперь сверху, не было и тени прежней обиды или сомнения. Там было только предвкушение, доверие и то самое, пьянящее желание. Сердце Хонджуна сжалось от внезапного, острого удара благоговения. Он всё ещё не мог поверить, что этот человек, эта совершенная вселенная, дала шанс ему — неумелому, запуганному, такому неидеальному.       Этот шанс был дороже любого признания и любой славы. Оно было всем.       Этот поцелуй быстро сбросил маску осторожности. Сонхва повёл в атаку, его губы становились всё настойчивей, влажней. Язык же вовсе ощущался лавой, выжигающей все мысли. Хонджун изо всех сил старался не отставать, отчего отвечал с той же отчаянной самоотдачей. Он ловил его нижнюю губу между зубов, чувствуя её упругость, и в ответ получал едва слышное, задыхающееся «да».       Каждый короткий, прерывистый стон, вырывавшийся из груди Сонхва, становился для Хонджуна главной целью. Он ловил эти звуки, впитывал их своим ртом, попутно вылизывая чужой, проглатывал, как самый дорогой нектар, и в ответ рождал свои — низкие, хриплые, полные того же немого вопроса и такого же ясного ответа. Их дыхание сплелось в один неровный, горячий ритм, а поцелуй стал единым, пульсирующим полем, где границы между «я» и «ты» таяли с каждой секундой.       Тело Хонджуна было наэлектризовано до предела, каждая клетка звенела от напряжения, собственный вставший член уже ощущался чем-то болезненным. А когда Сонхва, потеряв последние остатки терпения, прижался всем своим стройным телом к бёдрам альфы, стало ясно, что омега пылал не меньше. Жар, исходивший от его кожи сквозь сияющий от прозрачного света луны тонкий шёлк, обжигал, а явное, твёрдое возбуждение, которое Хонджун почувствовал, пригвождало к месту смесью восторга и животной дрожи.       Они продолжали влажно, громко и непристойно изучать рты друг друга, и Хонджуну было плевать на всё, кроме этого звука, кроме этого вкуса, кроме этого, всепоглощающего ощущения, что его вот-вот разорвёт изнутри.       Ладонь Сонхва соскользнула с щеки партнера и отправилась в медленное, плавящее путешествие вниз по чужой шее, груди, животу. Каждое прикосновение, каждый след его длинных пальцев прожигал ткань, оставляя на коже незримые метки. Голос брюнета, когда он заговорил, был низким, густым от желания, а слова обжигали, как и его руки. — Дай мне увидеть. Всё.       Он приподнялся, и Хонджун, послушный его немому приказу, сел, чтобы стянуть через голову свою футболку. Воздух коснулся обнажённой бледной кожи мурашками. А затем Сонхва снова оказался на нём, оседая бёдрами поверх его, в момент как тёплые и уверенные губы уже принялись исследовать каждую линию, каждый изгиб. — Чёрт, — выдохнул Сонхва, и в его голосе звучал неподдельный, почти детский восторг.       Отчаянные тренировки в зале, между работой в своей мастерской, как попытки выместить в железе всю накопившуюся неловкость и страх, дали свои плоды: плечи стали чуть шире, грудь оформилась, а на животе проступали напряжённые линии пресса. Это не была выточенная, как у многих альф, фигура — это была живая плоть, на которой играли мышцы под кожей от каждого прерывистого вдоха. И Сонхва смотрел на неё с таким ненасытным, хищным голодом, что у Хонджуна перехватило дыхание в очередной за этот вечер раз.       Где-то в глубине, крошечная, испуганная часть его всё ещё металась, шепча о бегстве, о том, что он не дотягивает до тех воздушных, глянцевых идеалов, что, должно быть, населяли прошлое Пака. Но каждый раз, когда пальцы омеги сжимались на его груди или скользили по рёбрам, рождая новый приступ дрожи, в голове Хонджуна звучала одна, ясная, твёрдая мысль, заглушающая все сомнения: «Он здесь. С тобой. Он выбрал это. Тебя».       И единственное, на что теперь был способен молодой альфа — это довериться этому выбору. Принять его всем своим существом.       Тем временем губы Сонхва, не прекращая своего влажного диалога с его ртом, начали новое действо — вниз по скуле, по линии челюсти, к чувствительной впадине у основания шеи. Каждый поцелуй, каждый укус, каждый след влажного языка был клятвой и открытием, особенно когда горячий кончик касался запаховой железы альфы. Его член, и так напряжённый до боли, отозвался пульсирующей волной, уже успев намочить ткань белья. И каждый раз, когда Сонхва, двигаясь, намеренно или случайно создавал между ними нужное давление, бёдра Хонджуна предательски дёргались сами по себе, ища большей близости, трения, всего.       Ему приходится ненадолго зажмуриться, когда брюнет, зависнув прямо над пупком, заявляет. — Я же обещал научить тебя всему, да? Я покажу тебе истинное удовольствие, мой мальчик. Тебе хорошо, Хонджун-а?       Хонджуна хватает только на то, чтобы отчаянно кивнуть, стискивая зубы, чтобы с позором не кончить в штаны. — Хочется ли тебе познать истинное удовольствие благодаря моему телу? — спрашивает Сонхва с привычным для него кокетством, — Расскажи мне всё, я смогу тебе помочь.       Рука Сонхва скользнула ниже, и его пальцы, тёплые и уверенные, обхватили выпуклость в ткани штанов Хонджуна, с лёгким нажимом поглаживая напряжённый бугорок. Ким вздрогнул всем телом, подавив прерывистый всхлип, превратившийся в низкий стон в глубине глотки.       Омега облизнул губы, и в полумраке спальни его распущенные тёмные волосы образовали вокруг лица мягкий ореол, а бронзовая кожа, подсвеченная ночным небом, отливала перламутром. Хонджун, заворожённый, разглядел в его расширенных зрачках те самые ослепляющие искорки. Обычно скрытые, а теперь пылающие открытым, немым вызовом.       Не в силах вымолвить ни слова, альфа приподнялся, и его большой палец, дрожащий от напряжения, сам потянулся сначала к щеке, а потом и к пухлой нижней губе Сонхва. Тот ахнул от неожиданной смелости, но мгновенно откликнулся: губы цвета роз королевского сада разомкнулись, приняв подушечку пальца в горячую, влажную глубину. Он обвил её языком, тщательно, почти навязчиво вылизывая чувствительную кожу, прежде чем выпустить наружу, блестящую и мокрую. — Как же от этого можно убегать, верно? — прошептал Пак, его дыхание, пахнущее вином и орхидеей, обожгло щёку Хонджуна.       «Твою мать», — промчалась в голове Хонджуна единственная связная мысль, пока всё остальное тонуло в густом тумане желания.       Исполняя неозвученное желание, Сонхва потянул за молнию его светлых брюк. Лёгкое облегчение от ослабления тесной ткани длилось лишь мгновение. Как только ограничение исчезло, член Хонджуна, уже налитый кровью и пульсирующий, непристойно выпрямился под тонким бельём, отчётливо обрисовывая каждый изгиб и демонстрируя всю полноту нетерпения. Он замер в ожидании, а воздух в комнате стал ещё гуще, насыщенный острым перцем его возбуждения и пьянящей сладостью орхидеи.       Пак же над ним облизывается, словно ждёт не дождётся попробовать заветный орган на вкус, и обводит кончиком указательного пальца его контур, размазывая предэякулят по хлопковой ткани. Пару мгновений он отчетливо точно следит за движениями своей фаланги. Хонджуну, лежащему прямо на белом постельном белье, некуда деться от взгляда любимого омеги. — Вау, ты уже такой влажный, — заворожённо говорит Сонхва, а затем облизывает палец.       Член Хонджуна предательски вздрагивает.       В нетерпении, Сонхва резко спускает с Хонджуна надоедливые штаны вместе с бельем, сбрасывая элементы гардероба на пол просторной спальни, чтобы достать член, который тут же с влажным звуком прижимается к животу.       «Блять…», — матерится в мыслях Ким, ведь ему отчаянно хочется прикрыться от новизны ощущений, но и при этом не упустить из виду ни единой секунды зрелища как старший стоит на коленях между его ног.       Сонхва не собирался никуда уходить, как бы не казалось альфе. Брюнет с бронзой кожи замер на коленях между бёдер Хонджуна, и этот миг растянулся в вечность. Воздух, густой от смеси дикого цветка и остреющего перца, звенел тишиной.       Когда кончики пальцев Сонхва сначала осторожно, затем увереннее обвили основание его члена, Хонджун вздрогнул так, будто его ударило током. Его бёдра непроизвольно дёрнулись вперёд, глаза закатились, застилаемые пеленой, а в ушах взвился шум, заглушающий всё, кроме бешеного стука собственного сердца. Он впился пальцами в простыню, ткань хрустнула под белыми от напряжения костяшками.       Дыхание вырывалось прерывисто, с хрипом. Он боялся поднять взгляд, боялся увидеть на лице Сонхва что угодно — насмешку, пресыщенность, жалость — потому что тогда он бы рассыпался в прах здесь и сейчас, на этом роскошном ложе. Но избегать его было невозможно. Его тело, предательское и отзывчивое, уже жило своей собственной жизнью, подчиняясь каждому движению руки омеги.       Несколько раз Сонхва провёл ладонью по всей длине, от основания до влажного, пульсирующего кончика, изучая, ощущая вес и жар. Каждое прикосновение было медленным, нарочито внимательным, будто он запоминал каждую деталь, каждый изгиб и каждую венку. От этого внимания, такого сконцентрированного и почти научного, Хонджуну хотелось сгореть. Стыд, острый и жгучий, смешивался с таким всепоглощающим наслаждением, что граница между ними стёрлась. — Дыши, — прозвучал в полумраке голос Сонхва, низкий, густой от того же желания, что сводило с ума Хонджуна. — Просто дыши, Джун-а. Всё хорошо.       Но «хорошо» было слишком слабым словом. Это была агония и экстаз. Это была полная капитуляция. И когда Пак, наконец, склонился ниже, его дыхание коснулось самой чувствительной кожи розовой головки, Хонджун понял, что бежать уже некуда. Да и не хотелось, если уж быть откровенным. Оставалось только падение в этот миг, в этого человека, в собственную, наконец-то освобождённую жажду. — У тебя самый красивый член, что я видел, Хонджун-а. — говорит Сонхва и тотчас краснеет, очаровательно прикрывая рот свободной рукой.       От ласкающих ухо слов, член Хонджуна дёргается в чужой умелой руке, струйка предэякулята стекает по костяшкам пальцев Сонхва. Мгновение они оба лишь смотрят, и член вздрагивает вновь, стоит только Сонхва чуть-чуть его сжать. — Пожалуйста, — хрипло просит он, — Я так близко…       Воздух в спальне загустел, превратившись в дурманящий эликсир, где доминировали две ноты: пьянящая, тропическая орхидея и сладковатый, чистый, почти прозрачный аромат его собственного возбуждения. Сонхва горел так ярко, что тончайшее кружево его белья промокло насквозь, став тяжёлым от влаги, а на полотне простыни уже расплылось пятно. Омега чувствовал, как тепло растекается по внутренней поверхности бёдер, как настойчивая влага собирается в самой сокровенной ямке меж ягодиц, делая каждое движение скользящим и откровенно мокрым. Его тело, всегда отзывчивое и щедрое, реагировало на близость с Хонджуном с почти болезненной интенсивностью.       В памяти мелькнули обрывки прошлого: одни партнеры считали эту его особенность, которая представляла собой чрезмерное обилие естественной смазки, божественным даром, восхищаясь и теряя рассудок от такого явного доказательства желания; другие же отступали с лёгкой брезгливостью, словно столкнувшись с чем-то слишком животным, слишком настоящим. И сейчас, доводя альфу до дрожи каждым томным взглядом и движением руки, Сонхва с внезапной, колющей уязвимостью поймал себя на мысли: «А этот? Этот дерзкий, гениальный мальчишка, чьи глаза пожирали его с благоговением и страхом — увидит ли в этой откровенной влаге, в этой физической исповеди желания, нечто отталкивающее? Или, быть может, именно это станет для него последним, самым искренним ключом, который отопрёт всё?»       Сонхва едва заметно качает головой, отчего смоляные пряди воздушно подпрыгивают завитками в воздухе, глядит на альфу вновь, словно отмечая его плачевное состояние.                    Лицо Хонджуна пылает, и он замечает, как этот персиковый румянец растекается по груди, покалывает кончики пальцев. Затем, уже не дразня, Пак сгибается почти пополам, всё ещё упрямо сохраняя зрительный контакт, и целует самый кончик чувствительной алой головки Хонджуна, что аж губы блестят от слюны и смазки. Это самое возбуждающее зрелище на памяти Хонджуна. Это самое лучшее на свете ощущение.       В тот миг, когда горячий и влажный рот смыкается вокруг головки члена, язык ласково обхватывает её снизу, всё тело Хонджуна конвульсивно дёргается, и он кончает, поджав пальцы на ногах и стиснув зубы будто от страшной боли. Отпрянув, старший издаёт какой-то хриплый звук, и альфа, замерев, наблюдает, как его сперма окрашивает край рта Сонхва. — Чёрт, — бурчит Хонджун, горло сжимается, а в глазах щиплет. — Блять… Прости, я не хо…       Волна жгучего, тошнотворного унижения накатила изнутри, сдавив горло и заставив сердце биться в паническом ритме. Хонджуну отчаянно нужно было бежать — вон из этой комнаты, из этой реальности, куда угодно, лишь бы не видеть застывший перед ним образ. Сонхва, с его божественным лицом, по которому теперь стекала жемчужно-белая полоса густого семени. Это было прямое, неприличное, животное следствие того, что Хонджун не смог сдержаться в тот миг, когда его член был в плену горячего рта омеги всего жалких нескольких секунд.       Какой же пиздец. — Как горячо, Хонджун-а, — вдруг шепчет Сонхва. — Что? — Хонджун замирает, забыв о побеге, и глупо смотрит, как омега пальцами стирает сперму с губ, а затем облизывает их начисто.       Сонхва поднимает на него довольный властный взгляд. Он явно в восторге от себя и от сложившейся ситуации, ведь это лишь сильнее распаляет его и тешит эго. — Ох, всё в порядке. Не переживай, все в порядке, дорогой. — спешно бормочет он, стараясь успокоить своего партнера, который, судя по глазам, уже начал чрезмерно нервничать. — Мгх, просто… — Хонджун прижимает ладони к векам до тех пор, пока под ними не начинают расплываться белые пятна и пёстрые круги. — Какой же ебучий стыд… — стискивает он зубы.       Сонхва на этот внутренний монолог лишь хмурится, отчего меж ухоженных бровей залегает складка.       В эту секунду Хонджуном овладело дикое, инстинктивное желание, как и любого нормального человека в данной ситуации — исчезнуть, сжаться, прикрыть хоть чем-то это немое напоминание о том, как быстро и нелепо он всё испортил. Каждый мускул в его теле напрягся, требуя спрятаться от этого взгляда и от самого себя. — Я же говорю, что это было… — Сонхва глубоко вдыхает и заправляет волосы за ухо. Он по-прежнему стоит на коленях на том же самом месте. — Это было так сексуально, Хонджун-а. Я серьёзно, ясно?       Он успокаивающе гладит Хонджуна по голени, ведёт рукой вверх по бедру. — Это так меня распаляет, мой мальчик, — продолжает омега, — Я в таком диком восторге лишь от одной мысли о том, как сильно ты меня хочешь. — Серьёзно? — мямлит он. — Но я… Теперь я не…       Он замолкает, понимая, насколько себя переоценил, и расстроенно проводит руками по лицу. — Нет, прости, я просто… Как мне…?       Сонхва целует его, прерывая бормотание. — Давай продолжим, Хонджун-а, ладно? — говорит он. — Я всё равно получу, чего хочу. К тому же, я же обещал обучить тебя всему, верно? Тогда, просто доверься мне. Расслабься, мой альфа, — последнюю фразу Сонхва произнёс с влажным придыханием, прекрасно осознавая какое влияние это оказывает на младшего. — Хочу продлить твоё наслаждение. Ты же позволишь мне, правда? — спрашивает Сонхва, и Хонджун задыхается от этого провокационного вопроса. — А потом, может, если продолжишь быть таким послушным, — Сонхва закусывает губу и специально невинно глядит на него, — Может полижешь мне, м? Я так хочу твой язык в себе.       Хонджун сглатывает. Горло сухое, будто пересохло от долгой жажды. Он словно умер от стыда и воскрес от желания. И всё в одно мгновение. От такого предложения нельзя отказаться. Это выше его сил. — Да, — вырывается у него хриплый, надломленный звук. Он едва сдерживается под натиском собственных эмоций и удушающе-сладких феромонов, которые Сонхва щедро, бесстыже испускает в пространство спальни. — Да... Я хочу. Я хочу тебя.       Сонхва расплывается в яркой, беззастенчивой улыбке, от которой в уголках его глаз и губ собираются лучистые морщинки. Хонджун любит его. Любит до безумия, до боли — каждую чёрточку, каждый изгиб, каждую секунду его существования. И теперь, когда между ними нет преград, эта любовь накрывает с новой, будоражащей силой.       Без тени сомнения Хонджун тянется к нему и прикладывается губами к уголку его улыбки так трепетно, почти благоговейно.       Сонхва снова улыбается, и его губы шевелятся под поцелуем. — Хонджун-а, — он говорит тихо, вязко, так, что слова будто оседают на губах альфы влажным, сладким налётом. — Ты так безумно мне нравишься.       Это не комплимент. Это констатация. Чистая, неоспоримая правда, которую Хонджун чувствует на вкус — солоноватую, с оттенком вина и орхидеи. — Я... — голос Хонджуна предательски дрожит, но он заставляет себя выговорить, вкладывая в два слова всю свою неуклюжую, огненную искренность. — Ты мне тоже... Очень.       Выходит тихо, с трудом. Говорить такое вслух — всё равно что обнажить рану. Но это стоит того.       И прежде чем Хонджун успевает погрузиться в привычную спираль сомнений, Сонхва вновь закрывает его рот своим, а его ладонь — тёплая, влажная от недавнего действа — ложится на его живот, скользя вниз, к основанию уже вновь пробуждающегося члена. — Хва-я, можно, всё же я сначала… Блять, я так хочу тебя попробовать, — неожиданно для омеги выдает младший, что заставляет того едва слышно довольно усмехнуться. — Ах, мой мальчик так быстро учится. Ты такой молодец, Джун-а, — заигрывает омега, окольцовывая всеми конечностями обнаженное тело альфы, меняя их местами.       Сонхва откинулся на белоснежные простыни, его грудная клетка тяжело и часто вздымалась, а атласный халат, окончательно утративший всякую претензию на скромность, распахнулся, обнажив гладкую, смуглую кожу. На ней уже выступила лёгкая испарина, делая её сияющей в мягком свете ночи, а тёмные, чувствительные соски затвердели от прохлады воздуха и пожирающего взгляда.       Хонджун замер, глядя на него сверху. Казалось, время остановилось, чтобы он мог навсегда впитать эту картину: омега, раскинувшийся на белизне постели, как самая редкая драгоценность на бархате. Его резкие, прекрасные черты, полуприкрытые влажным от желания взглядом, изгиб шеи, мощные ключицы, плавно переходящие в узкую талию и округлые бёдра. Это было живое воплощение всех тех тысяч эскизов, что он исписал за время обожания, но в тысячу раз совершеннее. Его дыхание перехватило от этой красоты, которая была не холодной и отстранённой, как на подиуме, а горячей, дышащей, принадлежащей ему в этот миг.       Дрожащими от нетерпения руками Хонджун наконец снял с него халат, стягивая шелковистую ткань с плеч, по груди, с талии. Каждый открывшийся сантиметр кожи был откровением. Он провёл ладонями по рёбрам, чувствуя, как Сонхва вздрагивает под его прикосновением, потом опустился ниже, к животу, к упругим бёдрам, обнажённым теперь лишь чулками и кружевом. Его пальцы скользнули по внутренней поверхности бедра, чувствуя там влажный, пьянящий жар, и Сонхва громко, с надрывом выдохнул. — Боже, — прошептал Хонджун, его голос сорвался от переполнявших его чувств. Он наклонился, прижавшись губами к шее омеги, к тому месту, где пульсировал живой, концентрированный аромат орхидеи. — Ты бесподобен. Ты просто… Бесподобен.       Он хотел запомнить всё. Каждый стон, каждое движение, каждый вздох. Он хотел не просто взять, а отдать всю лавину ощущений, доказать, что может быть тем, кому Сонхва захочет довериться. Страх отступил, растворившись в могучей, всепоглощающей волне желания осчастливить этого человека. Осторожно, с почти болезненным почтением, он коснулся губами одного из тёмных сосков, почувствовав, как всё тело Сонхва выгнулось в ответ немой мольбой. Молодой альфа хотел сделать это ещё тогда в коридоре, когда увидел их под блеском тонкой ткани. Хонджун окончательно и бесповоротно осознал, что готов на всё — лишь бы это «всё» заставило Сонхва забыть обо всех остальных. — Нравится? — спрашивает он, подмечая промедление со стороны младшего.       Хонджуну снова не хватает воздуха. Вопрос, заданный с такой невинной улыбкой, когда Сонхва лежал перед ним во всей своей откровенной, дразнящей красоте, казался и чем-то несуществующим, и самым желанным признанием одновременно.       Альфа опёрся на руки по бокам от головы омеги, практически накрывая его своим телом. — Нравится. Ты просто невероятный. Как ты вообще существуешь? — его собственные слова эхом отдавались в висках. Он видел, как в карих глазах Сонхва вспыхивает знакомое, самодовольное сияние.       Сонхва был хитрым. Расчётливым. И эта его уверенная опытная игра сводила с ума больше любой невинности. — Почему же сейчас ты так медлишь? — шёпот омеги, влажный и игривый, скользнул по его губам.       Хонджун вздрогнул, когда гладкие, горячие ноги Сонхва обвили его поясницу, а лодыжки скрестились внизу, притягивая его таз ближе. Он упёрся стояком в тонкую, уже промокшую кружевную преграду, и оба резко выдохнули от внезапности и интенсивности ощущения. — Сделаешь мне хорошо, Джун-и? Ты сам предложил мне, помнишь?       Этот вопрос, произнесённый с такой смесью вызова и мольбы, стал последней каплей. Страх, сомнения, трепет — всё смешалось в единый, ясный порыв. Хонджун больше не хотел ждать. Он хотел отвечать. Доказать. — Всё, — хрипло прошептал он в ответ, теряя остатки связной речи. — Всё сделаю. Всё, что захочешь.       Его руки, всё ещё дрожащие, но уже более уверенные, опустились на бёдра Сонхва. Большие пальцы провели по линии кружева, чувствуя под тканью влажное тепло, а затем зацепились за тонкий материал. Взгляд его встретился со взглядом омеги — в тёмных, распахнутых глазах не было и тени насмешки, только нетерпеливое ожидание и бездонное доверие. И это доверие, больше чем любая провокация, дало ему сил.       Он медленно, почти ритуально, стянул с Сонхва последнюю преграду. И замер, словно заворожённый. Он смотрел, как будто впервые, на совершенные линии, на смуглую кожу, сияющую от испарины, на всю ту невыразимую, захватывающую дух красоту, которая теперь была не на подиуме, а здесь, отдана ему в руки. Его сердце бешено колотилось не только от желания, но и от ослепительной, почти болезненной ясности: он готов был на всё, чтобы эта красота никогда не пожалела о том, что позволила к себе прикоснуться.       Он наклонился, и его следующий поцелуй уже не был робким. Он был благоговением. Обещанием в вечной преданности, которое он намеревался сдержать каждым прикосновением, каждым вздохом, каждой частицей своего существа.       Вместо дополнительных слов Хонджун продолжает захватывающим, влажным скольжением, в котором растворяется вся его неуверенность. Он покусывает пухлые губы Сонхва, впиваясь в них с голодом, пока его пальцы, дрожащие от нетерпения, находят края тех самых, узорных подтяжек. Его ладони скользят по гладкому капрону, чувствуя под ним жар кожи, а затем опускаются вниз, оставляя мокрую дорожку поцелуев и укусов по подтянутому животу омеги.       Он оттягивает тонкую шлейку чулка в сторону и отпускает, чтобы та с лёгким шлепком, больше похожим на ласку, вернулась к коже. Сонхва вздрагивает, и его выдох, обжигающий и прерывистый, смешивается с воздухом спальни. Хонджун следует за этим звуком, как за путеводной звездой, губами скользя по напряжённому, изящному изгибу члена Сонхва. Он на мгновение играет пирсингом, чувствуя, как тот мелодично звякает о его зубы, но не останавливается. Его цель — ниже, там, где аромат орхидеи становится густым, сладким и откровенно манящим.       Хонджун замирает, поражённый тем, как щедро тело Сонхва откликается на него. Он никогда не видел столько смазки — прозрачной, тягучей, с лёгким бриллиантовым отливом. Мысль о том, что это всё ради него, лишает рассудка. Раньше он наивно полагал, что такая влага, почти водопад, бывает только в течку, но сейчас понимает: это чистое, ничем не разбавленное желание. И это самое горячее, самое откровенное и прекрасное зрелище, которое он когда-либо наблюдал. Всё его существо наполняется пьянящей гордостью и ещё большей жаждой, которую он сам же и разжёг.       Ким опускается между бёдер и, не теряя ни секунды, приникает губами и языком к самой сути. Он будет действовать не из опыта, а по инерции. По животному зову. Его язык скользит глубоко, исследуя, щекоча напряжённые мышцы, и Сонхва выгибается с тихим хрустом позвонков, вжимаясь в его лицо.       Сдавленный, бархатный стон вырывается из чужой груди — низкий, протяжный, полный такого немого потрясения и наслаждения, что у Хонджуна темнеет в глазах. Он работает языком с отчаянной преданностью, выискивая каждую реакцию, вылизывая и выпивая его, только чтобы услышать эту мелодию снова и снова.       Его собственное тело потряхивает от вида, который открывается перед ним, и от власти, которую дают эти звуки. Он прикусывает внутреннюю часть бедра, чувствуя, как под тонкой кожей играют напряжённые мышцы, открытые над ажурным краем кружева и капроном, на котором уже появилась крошечная стрелка. Потом его ладони, ставшие увереннее, раздвигают ягодицы Сонхва, обнажая его ещё больше для взгляда и прикосновений. Он видит, как его собственные действия заставляют тело омеги выделять ещё больше смазки, и это зрелище, одновременно непристойное и прекрасное, сводит его с ума. Вид пульсирующей дырочки заставляет зависнуть на несколько секунд.       Сонхва только подмахивает бёдрами навстречу, являя немое приглашение, и шепчет что-то хриплое, невнятное, возможно, его имя, а может быть, просто мольбу. И Хонджун, утонувший в его запахе, его вкусе, его звуках, понимает, что это и есть тот самый язык, на котором он всегда хотел говорить со своей музой. — Джун-и... — выдох старшего, растянутый, влажный и полный немой просьбы, сотрясает Кима, как удар тока, пробегая по коже до самых корней волос.       Он сам стонет в ответ, и этот звук, низкий и хриплый, вибрирует в губах, прижатых к горячей коже припухших краев ануса. Когда Сонхва начинает метаться, впиваясь пальцами в его синие пряди, Хонджун отрывается, чтобы перевести дух, облизывая губы, на которых остался его вкус — сладкий, солёный, неповторимый. Он подбирается к тяжело дышащему омеге, и его собственное дыхание сбивается. — Ты оказывается такой вкусный, — хрипит он, прижимаясь лбом к его ключице, — Невыносимо вкусный. — И прежде чем Сонхва успевает что-то сказать, Хонджун снова целует его, поглощая следующий стон, в то время как его пальцы — сначала два, осторожные в своей неопытности, но настойчивые — находят путь в обжигающее, податливое тепло. Он чувствует, как внутренние мышцы обвиваются вокруг него, сжимаются, и Сонхва выгибается, подкидывая бёдра, пытаясь принять глубже. — Такой развратный... — бормочет Хонджун против его губ, и в его голосе слышится смесь благоговения и дикого юного азарта. — Часто носишь такое под своей одеждой?       Сонхва, который только что с такой уверенностью командовал процессом, внезапно заливается румянцем, более ярким, чем когда он откровенно предлагал себя. Он отводит взгляд, и эта мгновенная уязвимость сводит Хонджуна с ума. — Не... Не особо часто. Ведь я обычно предпочитаю ходить и вовсе без всего, — срывается у Сонхва с придыханием, когда пальцы альфы находят внутри ту самую точку, от которой по его телу раскатывается волна слепого удовольствия. Его глаза закатываются, губы размыкаются в беззвучном крике. Хонджун ловит это своим ртом, отчего звон пирсинга о зубы смешивается с их тяжёлым дыханием.       Вторая ладонь Хонджуна обхватывает его твёрдый, влажный член, и синхронность движений — пальцы внутри, ритмичные сжатия снаружи — заставляет Сонхва взвыть. Он не ожидал такого быстрого включения со стороны молодого альфы, хоть и внутренне ликовал.       Чутье не подвело его.       Омега жмурится, его тело становится тетивой, и Хонджун, захлёбываясь властью и нежностью, добавляет третий палец, растягивая, готовя, заполняя его собой до предела. — Ради тебя... — выдыхает Сонхва, его голос — хриплый шёпот, поломанный наслаждением. — Сегодня... Ради тебя захотелось. — Он притягивает Хонджуна за шею, прижимая к себе, и его губы обжигают ухо альфы тайной: — У меня есть ещё много того, что можно посмотреть. Я люблю коллекционировать нижнее белье. Очень. Но это мой маленький секрет.       От этих слов у Хонджуна перехватывает дыхание. Весь его мир сужается до этого человека, до его запаха, до признания, вырванного у него наслаждением. — Надеюсь, что я смогу увидеть их все — выдыхает он прямо в кожу его шеи, прежде чем прикусить её, оставляя обещающую отметину совсем рядом с железой. Сонхва дёргается всем телом, и его тихий стон — чистое одобрение. — Если продолжишь так быстро учиться, то всё в твоих руках, — задорно, но уже срывающимся голосом отвечает омега, и его взгляд, затуманенный и одновременно невероятно ясный, ловит взгляд Хонджуна. В нём читается вызов и полная капитуляция.       Хонджун с тихим, сдавленным рычанием прижимается лбом к его плечу. Одна его рука крепко обхватывает талию Сонхва, чувствуя, как каждый мускул напрягается в ожидании. — Что же ты со мной делаешь? — шепчет он, и в этом вопросе — вся его растерянность, весь восторг, вся бездна обожания.       Сонхва в ответ лишь тихо смеётся, и это смех превращается в глубокий, вибрирующий стон, когда он сам начинает двигаться навстречу его пальцам, насаживаясь глубже, теряя остатки контроля. — Джун-и...       И это становится последней каплей. С хриплым вздохом Хонджун крепко берётся за его бёдра в капроне и резко, но плавно меняет их положение, складывая смуглое тело почти пополам, открывая его полностью. Альфа снова приникает к нему ртом, но теперь с новой, хищной целеустремлённостью. Его язык, губы с пирсингом и даже осторожные укусы работают над расслабленными, отзывчивыми мышцами, доводя Сонхва до неистовства. Тот хватается за простыни, его тело выгибается от очередного шлепка отскочившей шлейки, его стоны становятся высокими, разбитыми.       Хонджун не останавливается. Не замедляется. Даже когда Сонхва, с криком, теряющим всякую членораздельность, выгибается на простынях, и его живот, грудь покрываются белёсыми каплями его же наслаждения, словно кто-то сейчас разорвал жемчужное ожерелье. Хонджун продолжает, потому что может, потому что хочет, потому что сейчас это его право — выжимать каждую секунду, каждый содрогающийся вздох. Он продолжает работать языком, вылизывая гладкие стеночки и вбирая в себя тяжелые капли ароматной смазки, пока Сонхва не начинает всхлипывать от сверхчувствительности, пока его ноги не дрожат в воздухе безвольной дрожью, пока его тело не обмякает на простынях, разбитое, опустошённое, тяжело дышащее.       Только тогда Хонджун отрывается, чтобы вдохнуть воздух, пахнущий только ими двумя. Он смотрит на Сонхва. На того, кто был его недосягаемой мечтой, а теперь лежит перед ним, совершенно реальный, прекрасный в своём полном распаде. И понимает, что это — самый совершенный акт творения, который ему когда-либо доводилось совершать.       Юный альфа уже всем своим естеством ощущает прилив возбуждения, что собрался огненным комком ниже пупка, а его вставший член уже вновь молил о разрядке. Ким проводит ладонями по ногам длинным, стройным, скользит по капрону, сжимая под коленями, а потом и изящные щиколотки. Раздвигает их чуть в стороны, подбираясь к Сонхва выше, нагибаясь над ним. Внимательно и благодарно смотрит в блестящие глаза, на искусанные губы и румянец яркий по лицу. — Я достаточно хорошо стараюсь для тебя? —  хрипло произносит он, потом облизываясь, потому что смазка и на подбородке, и на щеках.       Сонхва измученно кивает, моргает пару раз, будто пытаясь в себя прийти, а потом каким-то образом всё же находит в себе силы для ответа. — Ах, конечно, но, — мурлычет старший, — Ты всё равно так торопишься, — старший старается перенять инициативу на себя, полагаясь на опыт прожитых лет, — Хочу сказать, что ты действительно прекрасно справился, Джун-а. Теперь же, предоставь всё остальное мне. Ложись.       Покорный, завороженный его тоном, Хонджун отодвигается к изголовью, прислоняясь к спинке кровати, и позволяет Сонхва снова устроиться между его бёдер. Тот не теряет ни секунды. Сначала его губы прикасаются к внутренней стороне бедра Хонджуна — нежный, почти исследующий поцелуй, — в то время как его рука обхватывает член альфы, начинающий снова наполняться кровью под этим двойным вниманием.       Потом Сонхва поднимает взгляд. И в его тёмных, словно подёрнутых дымкой глазах, Хонджун видит не парочку, а целый ворох озорных чертят, обещающих и сладость, и расплату. С ловким, почти невидимым движением омега заводит руку за спину, и через мгновение его пальцы, смазанные собственной, всё ещё обильной влагой, возвращаются, чтобы грязно, с откровенным движением размазать её по возбуждённому члену Хонджуна. Прикосновение становится другим — более лёгким, скользящим, неприлично громким в просторной тишине спальни. И от этого, от звука и ощущения, в низу живота Хонджуна загораются искры, которые тут же разбегаются разрядами по всему телу. Его кожа, везде, где к ней прикасается Сонхва, вспыхивает крошечными фейерверками.       И тогда губы Сонхва начинают своё путешествие. Они рассыпают нежные, жгучие поцелуи по груди альфы, по напряжённому животу, опускаются ниже, к паховым складкам, где кожа уже влажная, солёная и бесконечно чувствительная. Он не спускает с Хонджуна глаз, и этот пристальный, тёмный взгляд заставляет сердце биться в глотке. Прежде чем опуститься окончательно, Сонхва проводит кончиком своего носа по всей длине и облизывает плоть вверх, заставляя Хонджуна аж подпрыгнуть на месте, а затем, без предупреждения, берёт в рот, опускаясь до самого основания. — Ох, блять… — вырывается у Хонджуна хриплый стон. Он чувствует, как этот самый проклятущий нос упирается в аккуратные волосы на лобке, как его горло сжимается в идеальном, невероятно тугом и влажном объятии. Тело Хонджуна напрягается, как струна, каждый мускул кричит от перегрузки. — Блять, не могу… — Ш-ш, — Сонхва отрывается всего на сантиметр, его рот, алый и блестящий, искривлён в полуулыбке. — Просто отпусти себя, ладно? А я о тебе позабочусь.       И он снова берётся за дело с такой умелой сосредоточенностью, что у Хонджуна темнеет в глазах. Его язык играет под головкой, выискивает каждую нервную точку, щеки втягиваются, создавая вакуум, а губы скользят вверх-вниз по стволу, который, кажется, становится только больше, тяжелее, невыносимее от каждого движения. Хонджун хватается за простыни, его спина выгибается, а из груди вырываются сдавленные, похожие на скулёж звуки.       Он думал, Сонхва нарочно играется с ним, по всей видимости ожидая скорого конца младшего. Во всех смыслах. Омега же совсем не шутил, ведь только тот поднимает глаза — и этот взгляд, полный понимания, вызова и чистой, неподдельной жажды, пригвождает Хонджуна к месту. И тогда Сонхва начинает опускаться снова. Медленно. Чертовски, мучительно медленно, так что Хонджуну виден каждый сантиметр этого пути, каждая деталь того, как его венистая плоть исчезает в горячей глубине. Он видит, как напрягается шея Сонхва, как подрагивает кадык, как слипаются длинные ресницы от влаги глаз, как смыкаются алые губы, и этот вид, на грани невозможного, сводит его с ума. — Да блять… — Хонджун закидывает голову назад, когда Сонхва возобновляет ритм — плавный, неумолимый, идеально рассчитанный, чтобы довести до края, но не перейти его.       Напряжение нарастает, собираясь внизу живота тугим, раскалённым клубком. Каждое касание языка к самой чувствительной точке — это вспышка белого света за веками. Он никогда не чувствовал ничего подобного. Такого сладкого и всепоглощающего.       И вдруг, на самом пике, когда Хонджуну кажется, что ещё секунда — и он потеряет последние остатки контроля, Сонхва отстраняется совсем. Он проводит тыльной стороной ладони по рту, хотя тот и так безупречен, лишь сияет влагой. Член Хонджуна пульсирует в воздухе, мокрый и блестящий, а Сонхва смотрит на него снизу своими тёмными, бездонными глазами. Его багровые губы сами собой растягиваются в самодовольной улыбке. Он дразнит. Он контролирует. И Хонджун, полностью отданный на его милость, готов на всё, лишь бы это никогда не кончалось.       Именно в этот момент, когда воздух казался густым от желания, а собственное тело звенело от каждого прикосновения Сонхва, в сознании Хонджуна, как ледяной осколок, вспыхнула трезвая, паническая мысль. — Стой, — его голос прозвучал хрипло и резко, словно он вынырнул из глубины. Рука непроизвольно легла на запястье Сонхва, останавливая его движение. — Стой... Презервативы. Чёрт, я... Я забыл. У меня с собой нет.       Он чувствовал, как под его пальцами пульсирует жилка на руке омеги, и этот простой, живой признак реальности заставил его ещё острее осознать свою оплошность. Его взгляд, полный внезапной паники и досады, встретился со взглядом Сонхва. Он ждал разочарования, досадливого вздоха, холодного отстранения — той самой разумной осторожности, которой ему самому так не хватило.       Но Сонхва лишь слегка приподнял бровь. Его губы, всё ещё розовые и влажные, тронула медленная, понимающая улыбка. Он не отстранился. Напротив, его свободная рука легла на тыльную сторону ладони Хонджуна, прижимая её к своему запястью ещё сильнее. — Успокойся, — произнёс он тихо, и его голос был так ласков, не в первой обволакивал тревогу партнера. — Я не собирался их использовать.       Хонджун замер, не веря своим ушам. Он видел, как в тёмных глазах Сонхва пляшут те самые чертята — не шаловливые, а серьёзные, решительные. — Я на таблетках, Джун-а. Долгое время, — продолжил омега, его слова падали в тишину комнаты отчётливо, с весом. Он наклонился ближе, так что его дыхание, пахнущее собой и ими обоими, обожгло губы Хонджуна. — И я хочу... Я хочу чувствовать тебя. Всего. Без ничего. Никакой преграды. С бывшими это того не стоило, понимаешь? Но это же ты. С тобой всё по-другому.       Это признание, такое откровенное и намеренное, ударило Хонджуна сильнее любого прикосновения. Это был не просто порыв; это был выбор. Сознательное, взрослое решение, которое Сонхва принял задолго до этого вечера. Это означало доверие. Это означало желание, выходящее за рамки простого увлечения. Оно сжигало остатки его страха, оставляя после лишь чистое, огненное благоговение. — Ты... Уверен? — прошептал Хонджун, его голос дрожал, но уже не от паники, а от сокрушительной волны новых чувств.       В ответ Сонхва мягко высвободил свою руку из его хватки и провёл ладонью по его щеке, по линии скулы. — Я никогда не был так уверен ни в чём, — сказал он просто. И в его глазах не было и тени сомнения. — Это только ты и я. Так, как должно быть.       И затем, не дав Хонджуну потеряться в ослепительной значимости этого момента, Сонхва снова наклонился, чтобы поцеловать его. Этот поцелуй был уже другим. Не был дразнящим, не был обучающим. Он был глубоким, влажным, полным немого согласия. В нём было разрешение. И Хонджун, с облегчением и новой, всепоглощающей жаждой, принял его, понимая, что между ними теперь не будет ничего — ни ткани, ни латекса, ни страха. Только кожа, тепло и долгожданное слияние. — Я не буду спешить, — произносит Сонхва, и в его голосе звучит такая твёрдая нежность, что Хонджун на миг теряется, пытаясь понять: это ради его, всеобщего блага или потому, что сам Сонхва хочет растянуть этот миг, впитать каждое ощущение?       Но думать становится невозможно, когда внутренний жар, настоящий, живой, охватывает его с головой. Сонхва опускается на него так мучительно медленно и плавно, что Хонджуну кажется — это лучшее, самое совершенное ощущение за всю его жизнь. Сантиметр за сантиметром, невероятно тесное, обжигающее погружение, в котором стирается грань между ними. И судя по выражению лица Сонхва — губы приоткрыты в беззвучном стоне, глаза закрыты, на лбу собрались капли пота, — для него это не меньшее откровение. — Блять, — вырывается у Хонджуна тихий, хриплый выдох, когда Сонхва наконец полностью оседает на нём, принимая его до самого основания. — Хонджун-а, — срывается с губ омеги, его голос дрожит от переполняющих чувств, — Мне так хорошо. Так невыносимо хорошо с тобой.       Хонджун готов был смотреть на это вечность. Сонхва, восседающий на нём, — словно самое дерзкое и прекрасное видение, воплотившееся из его же фантазий. Спина его выгнута изящной аркой, голова запрокинута, обнажая длинную, напряжённую шею, по которой бегут капли пота. Его собственный член, твёрдый и изогнутый, прижимается к животу Хонджуна, алая головка блестит на фоне смуглой кожи. Они соединены, и это зрелище лишает остатков разума. — Видел бы ты себя… — бормочет Хонджун, его язык будто ватный от наслаждения. Мир сузился до тугого, влажного жара, обхватывающего его, и пока ещё осторожного движения бёдер Сонхва. — Блять, неужели мне правда так повезло?       Сонхва в ответ лишь слабо улыбается, не открывая глаз, целиком погружённый во внутреннее ощущение. Затем он упирается ладонями в грудь Хонджуна и начинает двигаться. Сначала медленно, пробуя, находя ритм, а потом всё увереннее, быстрее. Его стоны становятся громче, хриплее, рот приоткрыт, а по лицу, искажённому наслаждением, струится пот, капая с кончика носа и подбородка прямо на кожу Хонджуна. Бёдра Сонхва напряжены до дрожи, его колени впиваются в матрас по обе стороны от тела альфы. Ритм сбивается, становится неистовым, почти отчаянным. Сонхва двигается быстрее, глубже, его внутренние мышцы судорожно сжимаются вокруг члена Хонджуна, и альфа понимает, что он на краю. Ещё секунда, и контроль будет потерян. — Погоди… Давай я помогу тебе. Помогу нам, — хрипит Хонджун, чувствуя, как тело Сонхва тоже напрягается в преддверии кульминации. Он помогает ему поменять положение, усаживаясь сам и удерживая партнера на коленях лицом к себе. Теперь они могут видеть друг друга — запёкшиеся губы, словно кожица спелого нектарина, затуманенные глаза и, конечно, полное отсутствие каких-либо масок.       В новой позе движения становятся другими — менее размашистыми, но более глубокими. Влажные тела прилипают друг к другу, издавая неприличные, громкие звуки при каждом толчке, но никому из них нет до этого дела. Они движутся к пику, отдаваясь инстинкту, доверяя друг другу полностью.       Сонхва кончает первым. В тот миг, когда Хонджун, юркнув рукой между их тел, обхватывает его пульсирующий член. Омега вздрагивает всем телом, сжимаясь внутри, и с глухим, задушенным всхлипом изливается ему на живот, пряча лицо в его потном плече. И именно тогда, сквозь хаотичные волны собственного наслаждения, Хонджун слышит его голос — сдавленный, влажный, но невероятно ясный. — Укуси… Укуси меня, Джун-а. На шее. Прямо здесь… — его пальцы, дрожащие и липкие, скользят по мокрой коже собственной шеи, указывая на ту самую чувствительную точку, где пульсирует источник густого аромата орхидеи.       Мысль пронзает Хонджуна, как острие ножа, едва не сбивая его с ритма. Он замирает на мгновение, его собственное удовольствие отступает перед трезвым ужасом. — Но… Твоя карьера, — вырывается у него хрипло. — Все увидят… Ты же не можешь… — Я могу, — перебивает его Сонхва, и в его голосе нет и тени сомнения. Он приподнимается на дрожащих локтях, и его глаза, тёмные и бездонные, держат взгляд Хонджуна с такой силой, что тому перехватывает дыхание. — Я ждал. Всю свою жизнь ждал того, кому захочу отдать такую возможность. Мой истинный. Ты — мой истинный, Хонджун. Я не позволял никому… Никогда. Порой даже повязывал ленту или что-то вроде того, — он выдыхает сломанный, почти горький смешок, — Чтобы даже мысли не было. Чтобы эта возможность была только для тебя. Для моего альфы.       Эти слова, это признание, выстраданное за долгие годы одиночества, сносят все преграды, все сомнения. В них такая нагая, такая беззащитная правда, что у Хонджуна сжимается сердце.       И когда следующая волна экстаза начинает подниматься в нём самом, когда он чувствует, как Сонхва снова судорожно сжимается вокруг него, словно вновь приближаясь к пику, — Хонджун больше не сопротивляется.       С низким, животным рычанием, в котором смешалась вся его любовь, благоговение и внезапно вспыхнувшее, дикое чувство собственности, он впивается зубами в ту самую, выбранную, заветную точку на шее Сонхва. Он кусает нежно, но глубоко, чувствуя, как под кожей пульсирует жизнь, как аромат орхидеи взрывается вокруг, смешиваясь с его собственным, острым и пряным букетом грейпфрута и чёрного перца.       Сонхва замирает, затем издаёт долгий, пронзительный стон — не от боли, а от освобождения, от слияния, от того, что его тайная, страстная мечта наконец стала реальностью. Их феромоны в этот миг сплетаются в неразрывный аккорд, создавая новый, уникальный запах — запах их союза.       И только тогда, когда метка — тёмная, влажная и неоспоримая — уже запечатлелась на его коже, Хонджун позволяет себе падение. С хриплым, протяжным стоном, в котором растворились облегчение, восторг и благодарность, он кончает глубоко внутри Сонхва, давая свой узел и вонзаясь в него в последнем, мощном толчке, закрепляя их соединение не только физически, но и этой древней, первобытной печатью на самой уязвимой и важной точке омеги. Теперь они связаны. Теперь он будет с ним всегда, даже на расстоянии. В этом горьковато-пряном шлейфе, который отныне будет неотделим от сладкого аромата орхидеи.       Они замирают, слившись в дрожащем объятии, пытаясь отдышаться. Груди прилипли друг к другу, кожа липкая от смеси пота, смазки и спермы, но в этом есть какая-то совершенная, животная правильность. Хонджун чувствует бешеный стук сердца Пака у своей груди, ведь оно бьётся в унисон с его собственным.       Сонхва чуть приподнимается на дрожащих руках, его лицо раскраснелось, ресницы влажные. Он наклоняется и дарит Хонджуну небрежный, усталый, но бесконечно нежный поцелуй. Парень отвечает ему, посмеиваясь тихо прямо в его потную кожу.       Никогда ещё в жизни ему не было так просто. Так легко. Так по-настоящему.       Наступила тишина, нарушаемая лишь их постепенно успокаивающимся дыханием и тихим шумом ночного города за окном. Они лежали на спутанных простынях, тела всё ещё соединённые, хоть природная животная связка уже их отпустила, кожа липкая от смеси жидкостей и пота. Хонджун, опершись на локоть, смотрел на Сонхва, чьё лицо было прижато к его плечу. Он видел, как влажные ресницы омеги дрожат, чувствовал лёгкую дрожь, пробегающую по его спине. — Сонхва… — начал Хонджун, и его голос, хриплый от страсти, прозвучал невероятно громко в этой тишине.       Омега лишь глубже прижался к нему, как будто пытаясь спрятаться. Но Ким был настойчив. Он аккуратно коснулся пальцами подбородка Сонхва и заставил того поднять взгляд. И тогда он увидел — по щекам, по скулам, по переносице катились слёзы. Не истеричные, не громкие, а тихие, беззвучные и от этого бесконечно искренние. — Что ты?.. — испуганно прошептал Хонджун, готовый уже ко всему, кроме этого.       Но Сонхва улыбнулся сквозь влагу глаз. Эта улыбка была кривой, дрожащей, самой красивой и обнажённой из всех, что Хонджун когда-либо видел. — Просто промолчи секунду, — выдохнул Сонхва, его голос сорвался. — Просто дай мне… Я не могу.       Он закрыл глаза, и по его лицу снова покатились две тяжёлые капли, словно два горных кристалла. Хонджун, замирая, смахнул их большим пальцем. — Я люблю тебя, — сказал Хонджун. Просто и прямо, без предисловий, без страха. Слова, которые он носил в себе, кажется, с того самого дня в аудитории, наконец вырвались наружу. — Я так безумно, до боли люблю тебя, Сонхва. Ты — всё.       Сонхва снова вздрогнул, и из его груди вырвался сдавленный звук, что-то среднее между смешком и рыданием. Он открыл глаза, что сияли влажной, тёплой бездной. — Вот чёрт, — прошептал он, обнимая Хонджуна за шею и притягивая к себе, к лицу, залитому слезами. — Вот чёрт, я знал. Я чувствовал. Я ждал, чтобы ты это сказал, и боялся это услышать, потому что тогда это станет слишком реально.       Он чувствовал, как горит его шея. Там, где зубы Хонджуна оставили тёмную, чуть сочащуюся метку. Ощущал лёгкое, щекочущее кровотечение и глубокую, приятную наполненность внутри. Каждое из этих ощущений было ярким напоминанием, печатью, гимном. Он был отмечен. Он был взят. Он был полон им. — Эти дурацкие двенадцать лет… — начал Хонджун, и в его голосе снова зазвучала знакомая неуверенность. — Заткнись, — мягко, но твёрдо перебил Сонхва, целуя его в уголок рта, солёный от своих же слёз. — Эти двенадцать лет были нужны, чтобы я стал тем, кто сможет оценить тебя по достоинству. А ты — тем, кто придёт ко мне не как фанат, а как равный. Как моя судьба. Они не помеха, Джун-а.       Он откинулся на подушки, всё ещё не отпуская Хонджуна, и его лицо, освещённое лунным светом и мерцанием звезд, сияло абсолютным, безоговорочным счастьем. В его слезах не было ни капли грусти — только огромное, переполняющее облегчение и радость. — Я тоже люблю тебя, — выдохнул Сонхва, и эти слова прозвучали как торжественная клятва. — Я люблю тебя, мой единственный альфа. И у меня теперь твой запах на шее. И ты во мне. И ничего уже не может быть правильнее этого.       Хонджун ничего не ответил. Он просто приник к нему, целуя влажные веки, солёные щёки, дрожащие губы, чувствуя, как их сердца бьются в одном, наконец-то найденном ритме. За окном медленно светало, а в комнате, пропахшей орхидеей, грейпфрутом и перцем, царил мир. Их мир.

***

      Вечерний свет мягко струился через большие окна новой просторной кухни, окрашивая все в теплые янтарные тона. Воздух пах ванильным печеньем, только что испеченным Уеном, и успокаивающим ароматом ромашкового чая. На столе стояла изящная фарфоровая посуда — один из подарков Сонхва на новоселье.       Уен, закутанный в мягкий кашемировый халат цвета топлёного молока, осторожно опустился на стул, слегка поглаживая ещё не до конца пришедший в норму живот. Его движения были медленными, усталыми, но в карих глазах светилось привычное озорство. Он налил чай в две чашки, одну из которых протянул Паку. — На, пей, пока горячий. Хоть какая-то польза от этого варева, кроме как успокоить нервы, — проворчал он, но в его голосе не было прежней резкости. Скорее усталая покорность.       Сонхва принял чашку, его длинные пальцы нежно обхватили тёплый фарфор. Он выглядел безмятежно, даже по-домашнему, в простых льняных брюках и свитере с высоким воротом. Его темные волосы были собраны в небрежный пучок, открывая шею, на которой под светом люстры можно было разглядеть слабую, но явную линию — след от зажившей метки. В кругу ближних он носил её без стыда, даже с лёгкой гордостью, хотя пока что скрывал под высокими воротниками или легкими шарфами на публике. — Спасибо, — тихо сказал Сонхва, поднося чашку к губам. — Как чувствуешь себя после... Всего? Уен фыркнул, отломив кусочек печенья. — Как дважды перееханный камазом. Но, слава Богу, эти двое монстров наконец-то спят. Сан там с ними колдует, поёт какие-то дурацкие колыбельные про звёздных волков. Я уже молчу о том, как он их пеленает — будто самураев готовит к бою, а не детей ко сну. — Несмотря на ворчание, в уголках его губ играла любящая трепетная улыбка.       Он помолчал, разглядывая старшего омегу через пар, поднимающийся от чашки. — А у тебя-то как? Готовитесь к большому дебюту? Весь модный мир только и говорит, что о «Starlight» и о таинственном новом даровании, которому покровительствует сам Пак Сонхва. — В его голосе прозвучала лёгкая, но заметная нотка скепсиса. — «HJ»... Звучит претенциозно. Но, чёрт возьми, броско.       Сонхва улыбнулся, и в его глазах вспыхнули знакомые Уену искорки — смесь гордости и неподдельной нежности. — Он работает день и ночь. Мастерская завалена образцами тканей, эскизами... Иногда засыпает прямо на столе для раскройки. Прихожу — а он, с карандашом в руке и щекой, прижатой к бархату. — Голос Сонхва смягчился, стал почти что мечтательным. — Он гений, Уен-и. Настоящий. Каждый стежок, каждый выбор фактуры... Это не просто одежда. Это то, что он не может сказать. Может, как исповедь?       Уен отхлебнул напиток, наблюдая за выражением лица друга. Видеть Сонхва таким — открытым, уязвимым, светящимся изнутри — было одновременно странно и прекрасно. — Исповедь, говоришь... — Он отложил печенье. — Слушай, Хва-я. Я все пытаюсь. Клянусь, пытаюсь. Но когда я смотрю на него, я вижу мальчишку. Мальчишку с синими волосами и пирсингом в губе, который моложе тебя на целых двенадцать лет. — Он вздохнул. — Мой мозг отказывается складывать эту картинку. Ты — икона, ты состоялся, у тебе есть всё. А он... Он только начинает. Он ещё даже не знает, каково это — платить налоги, не говоря уже о... — О чём? — мягко прервал его Сонхва, поставив чашку. — О серьёзных отношениях? О семье? Об ответственности? — Да! — Уен развёл руками. — Именно! Ты хочешь стабильности, ты говорил о детях. А он... Боже, да он сам ещё ребёнок! Какой из него отец? Какой из него партнёр на долгие годы?       Тишина повисла на кухне, нарушаемая лишь тихим бормотанием Сана из соседней комнаты и мерным тиканьем часов. — Он не ребёнок, Уен, — наконец сказал Сонхва. Его голос был тихим, но в нем звучала сталь. — Он прошёл через большее, чем многие в его возрасте. Он выстоял против системы, которая пыталась сломать его стиль, его индивидуальность. Он годами хранил верность музе, даже не надеясь на взаимность. И теперь, когда у него появился шанс, он работает, не щадя себя. — Сонхва посмотрел прямо в глаза другу. — А что касается отцовства... Ты же видел, как он ведет себя с вашей Черин. Как он слушал, затаив дыхание, когда она рассказывала про свои танцы. Как он нарисовал для неё того глупого кота с крыльями. Он терпелив. Он внимателен. И он учится. Учится быть не просто моим альфой, а частью чего-то большего.       Уен опустил взгляд, вертя в пальцах крошку печенья. — Сан говорит, что он хороший. Что чувствует в нем силу и... Преданность. Настоящую. — Он выдохнул. — Может, я просто ревную. Боюсь, что этот... Этот юнец отнимет у меня лучшего друга. Что ты забудешь о нас, погрузившись в свой сладкий роман с гениальным дизайнером.       Сонхва рассмеялся. Это был такой искренний звук, с лёгкостью наполнивший кухню теплотой. — Дурак. Ты мой Уен-и. Тебя ничто и никто не заменит. И Сан, и дети... Вы — моя семья. А Хонджун... — Он замолчал, подбирая слова. — Он — моё будущее. И я хочу, чтобы эти два мира соединились. Чтобы ты принял его не как мальчишку, а как человека, который делает меня счастливым. Как творца, чей талант ты сам же признал, когда увидел те эскизы.       Из комнаты донесся тихий звук — Сан, наконец уложив детей, осторожно закрывал дверь. Через мгновение он появился на кухне, его широкая фигура в простой футболке и мягких спортивных штанах казалась воплощением спокойствия. От него пахло детской присыпкой и чистым, горным воздухом. — Договорились? — спокойно спросил он, подходя к Уену и кладя руку ему на плечо. — Он все ещё ворчит, — улыбнулся Сонхва. — А он всегда будет ворчать, — ответил Сан, целуя макушку Уена. — Это его любовный язык. Если перестанет, то начинай волноваться.       Уен толкнул его локтем, но беззлобно. — Ладно-ладно. Приму. Буду терпеть этого синеволосого выскочку. Но если он хоть раз обидит тебя... — Он прищурился. — Он не обидит, — уверенно сказал Сонхва. — Потому что знает, что тогда ему придется иметь дело не только с тобой, но и со всей моей командой юристов, пиарщиков и, не сомневаюсь, с Минги и Юнхо, которые, кажется, уже приняли меня в свою банду.       Сан усмехнулся, и Пак вновь оживился, уже глядя прямиком на омегу, указывая подбородком на его супруга позади. — Минги уже звал Сана на следующую игровую ночь. Говорит, наконец-то появился достойный соперник в «Mortal Kombat». Кажется, дружба альф начинается со взаимных цифровых побоев.       Небольшая пауза снова наполнилась уютным молчанием, а вскоре и тихими смешками друзей. Сонхва смотрел в окно, на огни ночного Сеула. — Через неделю начинаются официальные примерки. Я буду лицом его коллекции. Вся пресса будет там. — Он повернулся к друзьям. — И я хочу, чтобы вы оба были там. Не как гости, а как семья.       Уен обменялся взглядом с Саном, потом тяжело вздохнул, сдаваясь. — Ну что ж... Придется мне срочно искать что-нибудь приличное в своём новом «послеродовом» гардеробе. Только давай без пайеток, а? И без этих твоих дурацких авангардных штук, в которых нельзя сесть. — Обещаю, — засмеялся Сонхва. — Только элегантность и комфорт. Для тебя — особый заказ.       За окном медленно сгущались сумерки, окрашивая небо в глубокий индиго. На кухне у Сана и Уена, среди запахов чая, печенья и домашнего уюта, зарождалось новое понимание. Пусть путь будет не простым, пусть разница в возрасте и опыте еще долго будет давать о себе знать шутками и ворчанием Уена, но начало уже было положено.       А где-то в своей мастерской, заваленной тканями и эскизами с логотипом «HJ», Ким Хонджун в сотый раз проверял выкройку, мечтая о дне, когда его творения, вдохновленные единственной музой, выйдут в мир. И даже не подозревал, что в эту самую минуту его возлюбленный тихо пил чай, наслаждаясь атмосферой семейной жизни своих лучших друзей и рассуждая о похожем для себя будущем.

***

      Пять лет.       Они пролетели как один насыщенный, яркий, порой хаотичный день. Пять лет, которые превратили дерзкого синеволосого студента Ким Хонджуна — в самого молодого и влиятельного дизайнера Кореи, чей бренд «HJ» гремел по всему миру. Пять лет, которые стёрли резкие грани между «кумиром» и «поклонником», сплавив их в единое целое — в легендарный творческий и любовный союз, о котором говорили все. Говорили по-разному: с восхищением, с завистью, со скепсисом. Но говорили. И в конечном счете — приняли.       Хонджун изменился. Это было неизбежно. Быстрое взросление, навалившаяся ответственность, бесконечные встречи, показы, интервью. Пестрота и бунтарство теперь жили в его коллекциях — в смелых линиях, дерзких сочетаниях тканей, в вызове, который он бросал условностям. А в личной жизни… Она стала другой. Более сдержанной. Более защищенной. Пирсинг исчез, уступив место гладкой коже. Ярко-голубые пряди сменились природным тёмно-русым цветом. В его взгляде, всегда остром и цепком, появилась глубина. Та самая, что рождается не из страха, а из обретенной уверенности. Он был больше не мальчишкой. Он был мужчиной. Его альфой.       И именно этот мужчина сейчас лихорадочно рулил по забитому до отказа тоннелю, сжимая руль дорогого тёмного седана так, что костяшки пальцев побелели. — Да двигайтесь же, чёрт возьми! — его рычание, низкое и хриплое, заглушалось звуками джаза из салона.       Рейсы отменили. Непогода где-то над Тихим океаном, задержка, нервы, три долгих дня в аэропорту Лос-Анджелеса, пока он не вцепился в стойку регистрации и не добился-таки места на первом возможном самолете в Сеул. Три дня, пока его омега, его Сонхва, проходил через самое важное в одиночестве.       Он рванул с парковки аэропорта, даже не заехав домой. Чемодан с образцами тканей для новой коллекции валялся на заднем сиденье. Там же был смятый пакет с символическим плюшевым медвежонком, купленным в последнюю секунду. В моменте. Просто так. Для сына. Для их сына.       Роскошный платный роддом напоминал скорее пятизвездочный отель. Тишина в холле, приглушенный свет, едва уловимый аромат лаванды. Хонджун, в своем строгом, смятом с дороги тёмно-сером костюме, накинув поверх больничный халат, который ему сунула в руки улыбающаяся медсестра-бета, почти бежал по длинному светлому коридору. Его сердце колотилось где-то в горле, с каждым шагом смешивая чувство вины с диким, нетерпеливым предвкушением.       Дверь в палату была приоткрыта. Он замер на пороге, переводя дух.       Комната была залита мягким послеполуденным светом. Сонхва стоял у большого панорамного окна, за которым виднелись верхушки деревьев парка и далёкие очертания города. Он был в просторной белой пижаме, его тёмные волосы, чуть длиннее, чем обычно, были собраны в низкий хвостик. Поза была умиротворенной, но в ней чувствовалась та особенная, тихая сила, которая появляется у только что переживших чудо.       В его руках, прижатый к груди, лежал маленький, туго запелёнутый кокон из нежно-голубой ткани. Из него виднелось личико — розовое, сморщенное, с тёмным пушком на голове. Малыш спал, его крошечные губы время от времени чмокали, будто вспоминая что-то очень важное и вкусное.       Хонджун не мог пошевелиться. Весь мир, все пробки, все задержки рейсов, все показы и критики — всё это растворилось, испарилось. Остался только этот кадр. Его вселенная. Их сын.       Сонхва услышал его дыхание или почувствовал взгляд — он медленно обернулся. На его лице, немного уставшем, но невероятно светлом, расцвела улыбка. Та самая — редкая, настоящая, без всякой защиты и масок. Улыбка, которую Хонджун видел только в самые сокровенные моменты их жизни. — Ты успел, — тихо сказал Сонхва. Его голос был немного осипшим, но полным тепла.       Хонджун наконец смог сделать шаг, потом ещё один. Он подошёл, и его пальцы, всё ещё холодные от уличного воздуха, дрожа, коснулись руки Сонхва, а затем — крошечной щёчки сына. Кожа младенца была невероятно мягкой, горячей. — Прости, — выдохнул он, и голос его предательски дрогнул. — Прости, что не был рядом. Прости... — Тихо, — Сонхва свободной рукой коснулся его щёки, смахнул непослушную прядь с лба. — Ты здесь сейчас. Это главное. Посмотри на него.       Хонджун смотрел. Впитывал каждую деталь: форму маленьких бровей, идеальные крошечные уши, пухлые губки. В груди что-то перевернулось, распахнулось, заливая всё таким острым, таким всепоглощающим чувством, что на мгновение перехватило дыхание. Это была смесь благоговения, безумной гордости и животного, инстинктивного желания защитить этот хрупкий мир любой ценой. — Он... Идеален, — прошептал Хонджун. — Похож на тебя, — улыбнулся Сонхва. — Упрямый. Весь в родах упирался, не хотел выходить. Настоящий отец в миниатюре, хоть и омежка.       Хонджун рассмеялся, звук вышел сдавленным, счастливым. Он обнял их обоих. Своего омегу и их сына. Сделал это осторожно, стараясь не потревожить сон малыша. Прижался лбом к виску Сонхва, вдыхая его знакомый, любимый запах орхидеи, теперь смешанный с чем-то новым, молочным, невероятно нежным. — Спасибо, — сказал он, и в этом слове была целая вселенная.       Спасибо за терпение. За веру. За эти пять лет, которые сделали его тем, кто он есть. За принятие его, неидеального, испуганного, дерзкого мальчишки. За то, что научил любить и быть любимым. И, конечно, за этого маленького человечка, который теперь навсегда связал их воедино. — Я люблю тебя, — добавил он, уже не шёпотом, а чётко, глядя в тёмные, сияющие глаза Сонхва. — Больше, чем когда-либо.       Сонхва ничего не ответил словами. Он просто коснулся его губ своими — тёплыми, мягкими, чуть суховатыми. Этот поцелуй был другим. В нём не было страсти первых дней, не было отчаяния мучительных ожиданий. В нём была тихая, неколебимая уверенность. Глубокое, выстраданное счастье. Домашний очаг.       Малыш во сне кряхнул и шевельнулся, заставляя их улыбнуться и разомкнуть слияние губ. Сонхва бережно передал крошечный свёрток в дрожащие, но готовые руки Хонджуна. — Познакомься. Ким Хисон. Твой сын.       Хонджун принял его, ощутив невесомый, но бесконечно значимый вес. Он прижал сына к груди, чувствуя, как тот тут же устроился поудобнее, доверчиво прильнув к источнику тепла и знакомого, успокаивающего запаха альфы. Теперь уже не только грейпфрута и перца, но и чего-то неизмеримо более глубокого, отцовского.       Он стоял посреди светлой комнаты, качал на руках своё будущее, а его настоящее нежно обнимало его за талию, положив голову на плечо. За окном медленно опускались сумерки, зажигая в небоскребах первые огни. Где-то там шумел город, продолжалась мода, строились планы на новые коллекции «HJ». Но здесь, в этой тихой комнате, наполненной любовью и тихим посапыванием новорожденного, время остановилось. И началось что-то новое.       Не просто конец истории.       А самое красивое начало.