Крик за Кулисами

Ноябрь, 2007

      Сэму интересно, какой механизм у этой метаморфозы. По идее, фанатки и журналистки и вообще все подряд должны им объявить бойкот за эти выходки, оставить в тени и с гордо поднятой головой пойти уделять внимание персонам более респектабельным: тем, кто не играет в публичную войну с битвами, сотканными из громких унижений. Только они же цепляются за них, как за самое сладкое развлечение. На предстоящие спектакли «Лунной Пыли» распроданы все билеты, хотя ближайший только в мае. Журналисты разрывают телефоны команды. Недавно у Сэма целые сутки не открывалась личная почта, которую знали далеко не все: она была перегружена. Косвенно можно сказать, что у Лео такая же ситуация.       Уже ночь, почти двенадцать. Водитель возит его вокруг отдаленного бизнес-центра, пока Сэм придумывает повод сбежать, желательно в одиночестве. Эта задача не из легких. Он говорит, что встречается здесь с юристом, да, сам, один, у него офис на последнем этаже. Бред полнейший, но у водителя мозгов как у курицы, и в теории он не может его ослушаться.       — Алло? — говорит Сэм в телефон, на котором нет никакого звонка.       Он повторяет это несколько раз.       Сэм чувствует себя идиотом, но эта ночь, вся эта идея — полный абсурд, цирк. Иногда Сэму кажется, что он совсем несерьезно относится к собственной жизни — даже не как к игре, а как к игрушке, плюшевой безделушке, которая пылится на полке.       — Да останови ты уже эту машину. Связь вообще не ловит. У заднего входа останови.       — Там темно.       — Вижу, что не полдень.       Сэм нервничает. Он сидит на заднем сиденье машины, говорит с пустотой по телефону, смотря на себя в зеркало: он в черном костюме и темной медицинской маске на лице. Он даже румяна не нанес — совсем, отчего выглядит как труп.       Резко он выходит из машины, хлопает дверью и торопливо идет внутрь здания, прячась в лабиринтах помещения, похожего на типографию. Странно: она еще не закрыта, хотя там никого нет. А нет — есть. За компьютером сидит мужчина, который быстро оглядывает его и тут же отводит взгляд — не неловко и удивленно, а безразлично. Замечательно. Похоже, его все-таки будут убивать. Он готов.       Он звонит Марии. Она берет трубку быстро.       — Скажи водителю, чтобы приехал за мной через два часа. Я буду там же. Ничего не спрашивай. Все в порядке. Пока.       Какой же он идиот. Надо залезть под эти стопки бумаги и просто прождать тут все два часа. Сэм вздрагивает, когда его руку хватает чужая. Он поворачивается и видит лицо Лео. Оно ничего не выражает — он словно манекен. И он тащит его вон из типографии, к лифтам. Что он сделает? Поднимет его на крышу и сбросит оттуда?       Они поднимаются на восемнадцатый этаж молча. Лео тихий, словно и не дышит.       Очередной номер отеля. Сэм не задает вопросов, что это за странное здание — вопросы ни к чему. Их и так слишком много. Зачем Лео позвонил ему и назначил личную встречу? Почему здесь и сейчас? Как вышло так, что за ними никто не увязался? Или увязался? Что Лео с ним сделает после того, что Сэм сделал с ним?       Лео не садится ни на кровать, ни в кресло. Он облокачивается о дверь в ванную и смотрит на него.       — Я понимаю, почему я веду войну, — тихо говорит он, спокойно. — Я пострадал от тебя. Ты зарабатывал неимоверные суммы на «Крике», а мы с Новой получали просто зарплату и подачки вроде полета в первом классе. И если для Новы это все было студенческим хобби до последнего дня, то для меня это была работа — работа главного актера твоего погорелого театра. Не смотри на меня так. Не надо закатывать глазки и говорить «сколько можно». Сколько нужно. Ты с долгами так и не расплатился. Я вообще молчу о твоих садистких наклонностях. Пока что я об этом молчу. Но я же могу и рассказать.       — И кто тебе поверит?       — Знаешь поговорку «в тихом омуте черти водятся»? Ее фанаты обязательно поверят.       — Я думаю, тебе стоит беспокоиться о себе.       — Люди набрасываются на меня сильнее, чем на тебя. Забавно, да? Хотя у меня просто есть ребенок, а ты бывший наркоман и спишь с кем попало. Все потому что они думают, что хорошо меня знают, потому что я не строю вокруг себя загадочный образ. Интересно, им будет все равно, если они узнают, что ты меня выгнал из театра за то, что я посмел требовать нормальной оплаты за мой труд? Или за то, что ты руки распускаешь? Или ноги, как лучше? У тебя такой испуганный взгляд, Сэм. А это я должен тебя бояться.       — Я тебя не выгонял, Лео. Ты хочешь поговорить о прошлом или о настоящем?       — Ты все еще думаешь, что я надумываю проблему, что это все детство, глупости. И что ты делаешь сейчас? Хочешь привлечь мое внимание бросанием ядерной бомбы в песочницу? Ты в отчаянии? Да, у меня есть ребенок. Я его люблю. Даже если от меня все откажутся — мои друзья, моя семья, — у меня будет он. А кто есть у тебя? У тебя даже Новы уже давно нет. От тебя все бегут, потому что ты ужасный человек. И тебе, наверное, это даже нравится. Хотя нет, конечно, тебе это не нравится. Ты хочешь быть талантливой красавицей, от которой все текут, которой все верят и поклоняются. Но тебя не за что любить.       — Ты красиво говоришь, Лео. Наконец-то ты научился формулировать свои мысли.       Лео вздыхает и прикрывает глаза.       — Сэм, нам надо закончить эту войну. Давай действительно выступим вместе, посмеемся и забудем друг о друге. Я тебя прошу.       — Недавно ты мне то же самое говорил.       — Да, но сейчас я серьезно. Ты зашел слишком далеко.       — Невинное фото с ребенком равняется той порнухе со мной, которая разлетелась по всему интернету?       — Вот именно, что не равняется. Не думал об этом? Твои сексуальные предпочтения — это взрослые дела, а ребенок — это ребенок. Он ходит в детский сад, у него есть мать.       — Это не было издание международного масштаба, Лео. Не переоценивай себя.       — Это тебе бы хотелось, чтобы я себя переоценивал, чтобы ты был популярнее меня. Это же все зависть, да? Ревность и зависть — два твоих змеиных чувства, на которых ты держишься.       — Это уже просто смешно слушать. Ты — оборванец из деревни. Думаешь, научился ставить правильные ударения и все это ушло? Почему ты так мало говоришь о своей семьей на своих интервью?       Дальше у Сэма возникает дежавю.       Он вдруг спотыкается и падает, сам не понимает, как это происходит. Он валится на пол, потому что Лео ударяет его в бровь. Она словно немеет, и он не может открыть глаза. Это больно.       Проходит еще две секунды, и Сэм встает на ноги, садясь на кровать. Лео садится рядом с ним, и на момент Сэму кажется, что тот его обнимет. Эта мысль, это ненормальное желание заставляет его хотеть плакать. Не удар и не сама ситуация, не эта странная жизнь, проходящая, и правда, в зависти и ревности, а то, что он хочет ласки от этого чужого ему человека. В конце концов, разве Сэм не способен на любовь и тоску? Очень даже способен.       Сэм поднимает взгляд. Лео уже стоит у двери и смотрит на него. Ушел.       — Я тебя ненавижу, — говорит он.       — Я себя тоже ненавижу.       Сэм все-таки плачет. Это не истерика — просто так, просто тихое расстройство. Костюм не помогает. За ним и духами — все еще он.       — Трахнуть тебя? — говорит Лео. — Ты же этого хочешь?       Сэм прячет лицо в руки. Если бы его кто-нибудь видел — Мария, Нова, ассистентка, мама, фанатки, музыкальные критики, журналисты — они бы замерли в ужасе, в непринятии и непонимании. Он и сам в ужасе.       — Я не могу повернуть время назад.       — Но ты сильно этого хочешь, — сухо говорит Лео.       — Я пойду.       Сэм встает. У него болит голова. Опять. Он бросает взгляд на себя в зеркало, но там просто его лицо, даже крови нет.       — Мы не договорили насчет этих взаимных публичных унижений.       — Лео? — говорит Сэм после долгой паузы, осмелившись подойти к нему ближе и заглянуть в глаза. — Давай попробуем снова. Попробуем быть вместе.       Лео смеется, тихо и устало.       — Только через мой труп.       — Обними меня тогда.       Лео недоволен, но он просто вздыхает. Он обнимает его, нежно и мягко, и Сэм закрывает глаза.       Даже если он воткнет ему нож в спину, Сэму будет все равно. Пускай. Конечно, Лео сильно лукавит. Если бы он ненавидел его, не хотел даже знать, то решал бы эти вопросы через персонал, а не через эти тайные свидания. Хотя это же Лео, он же мальчишка, всегда мальчишка.       — Тебе понравилось в прошлый раз? — говорит Сэм, смотря на него.       Он так близко: глаза глубокие и блестящие, гладкая кожа, запах жженого сахара — приятный, ему нравится.       — Ты мой последний мужчина, Сэм.       — И что я должен ответить?       — Давай решать наш вопрос.       — Давай. Только ты хотя бы бей меня иногда, — шутит Сэм.       — Я буду, — отвечает Лео, кладя руку ему на затылок.

Апрель, 1998

      Сэм еще не знал, что только что закончился самый оглушительно успешный спектакль в его жизни. Это незнание было хорошим и плохим одновременно. Раньше такого не было, чтобы зрители хлопали в ладоши и сдерживали себя от диких криков только потому, что они находилось в театре, пусть и в огромном, а не на стадионе, приветствуя рок-звезд. Было плохо, что такого больше не повторится. В глубине души, хотя иногда и на ее поверхности, он понимал, что эти девочки любили их не столько за постановки, сколько за них самих — за внешность, так отличающуюся от тех, кого они знали в реальной жизни, и за понятные образы: загадка, балагур и подонок. Подонком была Нова, конечно же. Не то чтобы он был не согласен с этим образом.       Вечером он снова закурил. Этот сезон выдался слишком богатым на беспокойства: украденные костюмы, болезни, отравления, истерики, бессонные ночи, слишком много иногда слишком странного секса — он не выдерживал. И курил он просто на заднем дворе отеля, в отдаленном углу. Он все чаще жил в отелях и все реже появлялся дома, просто потому что так было безопаснее.       Точнее, так только казалось.       — Сэм?       Она была некрасивой, эта девушка. Если бы она вдруг резко отрастила себе член, он бы ее не трахнул. Проблема была не в этом, а в том, что она каким-то образом узнала адрес его расположения — а это держалось в секрете, достаточно надежном секрете, раз она была здесь единственной. Сэм ценил преданность, но не такую.       Он был растерян.       — Вы обознались, — сказал он, хотя это могло только время потянуть.       — Я знаю, что не обозналась. Пожалуйста, подпишите этот журнал.       Она стояла в двух шагах от него, явно желая подойти ближе, но, к счастью, не осмеливаясь. Интересно, что она о нем подумала, когда первый раз увидела? Что он обязательно будет ее парнем? Или она не хотела быть с ним, а хотела быть им? Нормальные дети не убивались по придуркам, играющим вампиров на сцене. Они учились, дружили, иногда пили пиво и, в конце концов, становились банковскими работниками, которые над такими как она — и как он, в принципе, тоже, разница только в деньгах и славе — посмеивались, а то и издевались. Какая, интересно, у нее история? Безотцовщина и сумасшедшая мать? Буллинг в школе? Нестандартная ориентация? К двадцати восьми годам это все уже звучало банально. Что же будет дальше?       Он взял от нее ручку, специально стараясь не касаться кожи, словно ее жизнь была заразной, и расписался на блокноте.       Вся эта сцена поднимала в нем много вопросов: почему она его так отталкивала? Может, он видел в ней себя? Он же в подростковом возрасте выглядел еще хуже, и думали о нем еще хуже — все те люди, которым он продолжал пытаться что-то доказывать, хотя им было все равно, потому что их амбиции не равнялись его, и, в целом, они все были словно разными биологическими видами, ради эксперимента помещенными в одно пространство.       — Расскажешь кому-нибудь, где я нахожусь, — накажу.       — Я не скажу. Сэм, я... — заговорила она. Конечно, смущенно и почти заикаясь. Со своими подружками же, она, наверное, «любя» называла его забавными прозвищами, потому что парасоциальные отношения были такими парасоциальными. Если достаточно долго смотреть на одну и ту же фотографию, можно, в конце концов, заняться с ней сексом. — Я очень благодарна тебе за твое творчество.       — Я спас тебе жизнь?       Он не улыбнулся, хотя хотел, а она отступила назад и расширила взгляд.       — Откуда ты знаешь?       — Иди домой, пожалуйста. Ты всегда можешь написать мне на почту. Вот она, — сказал он и написал адрес около автографа.       Неловкость и стыд, к счастью, победили остальные ее желания, поэтому она ушла. Сэм позвонил Марии и попросил ее сказать администрации, чтобы они внимательнее следили за безопасностью. Сегодняшний успех не был их праздником. Он им не принадлежал.       Сэм дошел до своего номера, но черт его дернул спуститься на этаж ниже — проверить Лео. Они были в очередной ссоре из-за денег, из-за того, что Сэм отказывался от некоторых рекламных проектов и — невероятно — считал себя лидером. Эти ссоры были настолько бессмысленными, что их невозможно было даже пересказать. Да, Сэм был главным. Он создал этот театр. Через него проходило каждое решение. То, что он был чуть менее громким и харизматичным, чем Лео — актер, которого буквально подобрали с улицы, — ничего не значило. Лео этого не понимал.       На лестнице, внизу, сидели Нова и Лео, вусмерть пьяные, явно, потому что у одного на коленях лежала почти пустая бутылка красного вина. Чего не заперлись в номере, голубки? После того раза на острове между ними тремя ничего не было и, как утверждал Лео, между ними двумя тоже, но Сэм не верил.       — Я его бросил сегодня. Меня это достало. Я хочу иметь кого-то круче себя, а не смотреть, как передо мной пресмыкаются эти малолетки.       — Блядь, ты что, с фанатом спал? — сказал Лео, смеясь слишком громко для его шутки.       — Да нет. Не знаю. Он так себя не позиционировал, — улыбнулся Нова. — Но вот он думал, что не будет ничего говорить, будет привязывать меня к себе, а потом как скажет, как попросит впихнуть его в спектакль. Такая тупость. Ебаные меркантильные суки.       — А ты хочешь, чтобы они любили тебя, а не твою славу?       — Ну, тебя-то за тебя любят, — огрызнулся Нова. — Мамаша за тебя любого порвет. Даже лучшего друга. Имею право желать и завидовать.       — Мамаша меня только своей дыркой радует. Что касается работы, все немногим лучше, чем у тебя. Все хапает себе и хапает. Заебал. Вчера купил себе этот идиотский шарф. Я просто в ахуе.       — Ты считаешь его деньги? — присвистнул Нова.       — Считаю. Он сидит каждый день в ресторанах, заказывает, заказывает и нихуя не жрет.       — Ну, попроси у него. Или у вас не такие отношения?       — С чего я должен просить? Я не его сахарный мальчик. Я работаю наравне с ним.       — У нашей парочки все так плохо? — пьяно засмеялся Нова. — Переходи ко мне уже. Мы вместе его свергнем.       — Хватит, — улыбнулся Лео.       — Ну что? Я тебе не нравлюсь?       — Извини, меня заводит мамаша. Видимо, у меня Эдипов комплекс.       — Попроси у него повышение во время оргазма в следующий раз. А я блевать. Пока!       Через десять минут Лео постучал в его номер, словно ничего и не было — ни разговора с Новой, ни их предыдущих споров. Сэм тоже мог использовать лексику разного уровня социальной опущенности. Что? Член зачесался? Хуй?       Сэм дико злился. Последний раз он так злился в детстве на мальчика, который издевался над ним в школе. В итоге, вышло так, что его месть была стереотипной: он засунул его голову в унитаз. Мальчик больше над ним не издевался.       Да и никто вообще.       Конечно, он не собирался заставлять Лео плавать в унитазе. Но он действительно был рассержен.       — Мы завтра едем домой, — сказал Сэм.       — Завтра? Мы же вроде собирались погулять тут.       — Мы вдвоем едем домой. Остальные пусть гуляют.       Лео приблизился к нему. От него пахло алкоголем и потом. Животное.       — У тебя для меня сюрприз?       — Да, — сказал Сэм, кладя руки на его плечи и сжимая.       Он хотел его сожрать с потрохами, и в этом желании было что-то одновременно садистское и сексуальное — заиметь его внутри буквально. Сэму было сложно сказать, что так сильно привлекало его: наверное, каждый жест, мягкие движения, эта маргинальность, смешанная с харизмой, способность рисковать и ни на что не оглядываться, которой не было у него, трусливого человека. Эта независимость. Она его пугала. Он хотел привязать его буквально, держать около себя, лишь бы не сбежал — этот красивый, сумасшедший мальчик.       — Ты сегодня слишком грубый, — с пьяной улыбкой сказал Лео после того, как они закончили.       У него губы были красные и опухшие. Не только дырка хороша, да, Лео? Но Сэм ничего не сказал. Он оттрахал его в рот молча, после чего мирно пошел спать, без лишних разговоров. Лео в таком состоянии все равно плохо что-то понимал и от «блевания», как его дружка, его держала только более приличная масса тела.       В рестораны Сэм спокойно его водил и шарфов мог купить гору, если бы Лео спокойно об этом попросил, а не поливал его говном на лестнице с Новой, этим бездарным придурком.

***

      Эта весна была дождливой. Осадки шли почти без перерывов, и их последствия становились заметны: потоп, растущая плесень, люди, которые почему-то до последнего отказывались пользоваться зонтами, и Сэм с Лео среди них — пусть они и находились большую часть времени в машинах. Их поезд задержали почти на три часа, и пришлось остаться в отеле. Сэм и Лео попали в одну комнату, а персонал — в другую.       Это была капсула. В ней было тесно и, по сути, не было ничего, кроме кровати. Сэм быстро лег и отвернулся, сложа руки. Можно было поверить, что он устал, потому что они все действительно вымотались, но Сэм, конечно, не спал, он просто лежал с закрытыми глазами, слушал ровное дыхание Лео, который был поразительно спокоен.       Ему не нравилась эта коалиция сплетников, состоявшая из Лео и его лучшего друга, чью роль тот не мог определить. Любовник? Участник служебного романа? Любовь? Сэм думал, что хорошо себя вел. Он был ему верен, если не считать того раза с Новой, а тот раз можно было и не считать, и всегда давал ему лучшие роли, строчки, костюмы. Он всегда ставил его впереди себя, и не только из-за личной выгоды, а потому что видел, как Лео нравилось внимание, от которого сам Сэм часто уставал.       Нова изменился в последнее время. Он стал наглым, эдакой придурошной рок-звездой, которая могла себе позволить — или думала, что могла позволить — больше, чем остальные. Он называл фанаток «суками», а им чуть ли не нравилось, ведь он такой плохой парень. Дуры. И он дурак. И Сэм тоже. Нужно было держать дистанцию с ними всеми, включая Нову. Он же пытался построить что-то настоящее. Вот оно, настоящее.       — Лео?       Лео вздрогнул. Видимо, у Сэма хорошо получалось притворяться спящим.       — Что такое?       Сэм открыл глаза и улыбнулся ему.       — Можно вопрос?       — Тебе можно все.       Конечно. Естественно.       — Только честно ответь, — он снова улыбнулся, почти флиртующе, а потом царапнул его за предплечье, осторожно, дразняще. Лео кивнул. — Тебе понравилось тогда втроем?       — Да, — тихо сказал Лео, приближаясь к нему. У него глаза сверкали. Сволочь. — А тебе?       — И мне, — сказал Сэм. Ни хрена ему не понравилось. — Хочешь еще попробовать?       — Хочу.       — А без меня ты пробовал?       — О чем ты?       — О Нове.       — Нет, — тихо сказал Лео.       Подозрительно тихо.       Сэм закинул на него ногу и склонил голову, лаская кончиками пальцев подбородок. Всегда гладкий, бритый. Все еще круглый. Он совсем не изменился с их первой встречи. Даже эта наглость, она же всегда в нем была.       — У тебя от меня теперь секреты?       — Никаких секретов. Просто была пара ситуаций. Поцелуй тут и там.       — Поцелуй в какое место?       — В самое невинное.       — В лоб?       — Почти, Сэм.       Их поезд отправлялся через полчаса. Пора было вставать, уже почти бежать. Сэм так и сделал. Только движение, суета могли отвлечь его от подступающей истерики. Он же тоже был красивый. И талантливый. И мог дать ему все, что он хотел. В чем тогда проблема? Чем его недостаточно? Сэм чувствовал поднимающуюся волну ужаса и отчаяния, которые он никак не мог побороть, потому что не мог даже их поймать. Они кружили по его телу как гиены.       Сволочь. Ебаная сука.       Сэм все пытался вспомнить, чем он мог все это заслужить, но такие вопросы звучали глупо и наивно. Ничем, наверное. Плохим характером? Сэм ему его еще не показывал.       Но он обязательно покажет.       Дальше происходили странные вещи, вещи, которые Сэм не смог бы толком объяснить, и если бы в будущем, через лет десять, Лео рассказал всем, что произошло, когда они приехали домой, и ему поверили бы, Сэм не смог бы от этого отмыться.       Или смог бы?       Они же творческие люди, в конце концов.       — Я тебе хочу показать одно место, — сказал Сэм.       Он спланировал это, эту больную хуйню — иначе и не скажешь — еще тогда, на лестнице, когда услышал их разговор с Новой. Если бы у Сэма был психолог, он бы ему дал знать, что именно стало триггером, почему у Сэма после этого съехала крыша, но психолога у него никогда не было и не будет.       — Ты мне подвал хотел показать?       — Да.       Забавно, но Лео и правда пошел за ним в этот подвал. У кого-то был хреновый инстинкт самосохранения. Подвал находился в его же доме, в том, где давно, на одном из последних этажей, они пили апельсиновую газировку и болтали почти всю ночь. Но эта квартира, такая близкая, была теперь для Лео — и для него, тоже — непозволительной роскошью.       — Типа, новые декорации? Или ты теперь по БДСМ?       — А что ты здесь видишь из БДСМ?       — Если честно, я тут вообще ни хрена не вижу.       Сообразительный Лео нащупал выключатель и включил свет. Видно, в общем-то, было мало что. Голый пол. Голые стены. Решетки на одном маленьком окне, выходящем на соседнее здание и то, на его часть без окон. Пока Лео осматривался, Сэм захлопнул входную дверь.       — Я начинаю думать, что ты маньяк.       Сэм ничего не ответил. Он только сел в углу, прямо на голый пол, прохладный, но не слишком, и уставился на свои ноги.       — Сэм? — сказал Лео после пяти минут молчания. — Что происходит?       Дальше было просто много вопросов.       Сэм? Мы пойдем домой? Это шутка какая-то? Ты можешь что-нибудь ответить? Ты оглох? Сэм, блядь, что за бред? Если это твой новый перформанс, то это дерьмо. Иммерсивный театр выглядит не так. Выпусти меня отсюда. Сэм, твою мать, я могу и полицию вызвать. Позвать. Тут хотя бы окна открываются?       Лео его ударил по щекам и по плечам, но это не имело никакого смысла. Во-первых, больно ему не было. Во-вторых, это ничего не поменяло. Он все так же сидел в углу и смотрел в одну точку. Это было прикольно, просто сидеть и ни о чем не думать. Весело даже. Особенно когда рядом с тобой был клоун. Бегал, кричал, задавал эти тупые вопросы. Неужели тебе так важна свобода, Лео? Больше, чем деньги?       — Если ты продолжишь молчать, я выбью тебе зубы, — спокойно сказал Лео.       Он мог это сделать.       Да, действительно. Это ошибка.       Сэм только улыбнулся и встал на ноги. Лео выглядел шокированным и радостным одновременно. Как мало нам надо. Сэм взял его за руку и, хоть Лео и вздрогнул, последовал за ним в противоположный угол. Это было сложно, нужна была ловкость и скорость, реакция более хорошая, чем у Лео, но, в итоге, ему удалось привязать его наручниками — игрушечными, в общем-то, дешевой херней из секс-шопа, которую он мог отвязать через пять минут, если бы мог повернуться, конечно, а не завис в этой неловкой позе — к радиатору. Наконец-то классная роль. Сэм — маньяк. Только он не собирался его насиловать. Он собирался просто смотреть и ждать. Иногда бездействие было интереснее действия, особенно когда это касалось независимых и авторских театров. Он всех предупредил.       Мы с Лео собираемся попробовать кое-что особенное. Да, это нужно для следующего спектакля. Никто не должен об этом знать, никто не должен знать где мы.       Никто не будет их искать.       Сэм хотел его напугать. Сильно напугать.       — Ты меня реально к батарее привязал? Ты ебанутый? Что происходит? Объясни мне, блядь, что происходит.       У него голос звучал так жалко, так напугано, хотя прошло всего часа два, а впереди было еще много часов: сна и бодрствования, полного, обескураживающего молчания. Конечно, это нужно было для дела, для нового спектакля, где Лео должен был выглядеть, как ходячий труп, не только внешне, не только телом, но и сумасшедшим взглядом, этим заселенным в него навсегда испугом, травмой. Лео был слишком бесстрашным, и Сэм хотел это исправить — уже не только из-за спектакля.       — Я хочу пить, — сказал Лео ближе к вечеру.       На улице было темно.       Сэм подошел к нему, снял с себя рубашку, крепко повязал на его глаза и отошел подальше, к холодильнику, встроенному в стену, и достал оттуда бутылку воды. Естественно, это был не просто подвал, а будущая маленькая студия звукозаписи для Сэма, в которой пока что ремонт был сделан только в определенных частях, во многом как раз для этого эксперимента; разве что сначала его участником должен был быть Нова и с полного согласия.       Он вернулся, стянул рубашку с его глаз и прыснул ему в лицо водой, сохраняя невозмутимое выражение лица. Лео тяжело вздохнул, а Сэм продолжал брызгать. Вода, конечно, была ледяная.       — За что ты надо мной издеваешься?       Сэм долго на него посмотрел, очень внимательно, а потом вернулся в свой угол и уснул.       Дальше Лео говорил не так много, но, все же, говорил. За что? Почему? Я умру здесь? Какая драма. Он и оскорблял его, и орал, но ничего в этом не было интересного, ничего необычного. Он мог назвать его словами и хуже, чем там, на лестнице, но это все равно было по-другому. Тут на него кричал голодный, испуганный человек, а там тихо, смеясь, говорил сытый и очень довольный.       В конце второго дня Сэм дал ему поесть.       В начале третьего дня Сэм осторожно умыл ему лицо, внимательно смотря в полные ужаса глаза. Ну что? Он правда ждал, что тот будет его пытать, насиловать? Сэму и правда было интересно, но он не стал спрашивать. Он не так уж и хотел услышать ответ.       — Расскажи мне, что у вас было, — сказал Сэм, сев рядом. У него голос был страшно хриплый после стольких часов молчания. — С Новой. Без меня.       — Так это из-за этого? Ты ебанутый?       Еда дала ему сил, явно. Лео начал болтать ногами, пытаться его ударить. У него даже получилось, он задел его подошвой ботинка о бедро, и Сэм снял с него обувь, пусть и испачкавшись.       — Я задал вопрос.       — Я тоже.       — Ты не в положении, чтобы задавать вопросы. Отвечай, иначе еды не получишь.       — Ты мне ставишь условия с едой. Ты в курсе, что это нарушение прав человека?       — Ты в курсе, что в твоем рабочем контракте прописано, что я имею право держать тебя в подвале?       — Чего, блядь?       — Наш бедный провинциальный мальчик не умеет читать?       — Если там реально это написано, я тебя засужу.       — Я раньше не замечал, что у тебя туго с интеллектом. Лео, малышка, ты будешь завтра кушать или нет?       Лео смотрел на него глазами-блюдцами, поразительно долго, словно это хоть что-нибудь решало.       — Ты хочешь, чтобы я тебе рассказывал, как трахался с Новой? Ты извращенец? И это за еду? Я что, в одной из наших историй?       — Слишком много вопросов и слишком мало повествования.       — Какого хера ты такой чистый, Сэм? Когда ты успеваешь мыться? У меня шизофрения? Какое сегодня число?       Он препирался еще какое-то время, но, в конце концов, начал сбивчиво рассказывать. Да, так, было, да. Пару раз. Один раз еще раз там, на островах, когда ты спал. Ты тогда много выпил и ничего не слышал. Ничего такого не было. Просто поцелуи и все такое. И еще месяц назад. Ничего такого. Просто легкий флирт и все такое.       Наверное, это было нормально. Он не хотел знать всех подробностей, слышать все эти рассказы. Лео получил еды вечером, но Сэм его так и не отпустил.       — Он тебе нравится? — спросил он утром.       Лео выглядел откровенно плохо: то ли из-за отсутствия душа, то ли из-за света или плохого питания.       Естественно, у Сэма не было цели издеваться над ним физически. Только психологически. Напомнить их роли. В контракте у Лео действительно были прописаны самые необычные вещи, включая содержание его в подвале. Лео его не читал — слишком много букв.       — Кто?       — Нова.       Сэм сидел около него на корточках, как бандит, и смотрел внимательно в глаза.       — Мне никто не нравится. Отстань от меня.       — Если ты будешь со мной разговаривать, я тебя отпущу. Или ты думаешь я тебя здесь навечно оставлю?       — А на сколько? — с пугающе отчаянной надеждой спросил Лео.       — Тебе здесь не нравится? Совсем? Интересно. Тут тихо и темно и нет никаких лишних глаз, которые так любят за нами подглядывать. Знаешь, Лео, тебе кажется, что он твой поклонник, прямо чуть ли не ученик и последователь, только единственное, что ему нужно было — трахнуть тебя, потому что у Новы член в штанах не держится, он даже меня в тот раз чуть не оприходовал, просто потому что я близко оказался, а теперь, когда мы вместе, он просто хочет мне насолить за то, что я ему тогда соврал, когда сказал, что у тебя есть партнер. Это все — петушиные бои. А ты вместо того, чтобы быть преданным правильному человеку, распыляешься.       Лео долго молчал и смотрел себе под ноги.       — У тебя в голове — каша, Сэм. Ты реально считаешь, что если я младше тебя, работаю у тебя, то я и принадлежать тебе должен.       — Я думал, у нас отношения.       — Я тоже так думал, пока ты меня не запер в подвале, как ебаный маньяк. Тебя очень сложно любить, Сэм. Надо каждый день сильно стараться. Тебя обижает любой неправильный взгляд в твою сторону, до жутких последствий. Мне стоило бежать, когда ты ударил Эрика.       Эрик был их осветителем. Сэм был пьяный и плохо помнил, что произошло, но, кажется, тот тоже позволил себе какие-то идиотские выражения в его адрес во время решения рабочих вопросов.       — Мы сейчас не о работе говорим.       — Почему? Мы большую часть времени там проводим. Я не понимаю твои попытки разделиться. То, что ты в постели под меня ложишься, не значит, что ты перестаешь быть тираном. Это все равно ты каждый раз меня трахаешь, причем и в голову тоже.       — Ты хочешь уйти?       — После этого всего — да.       — Не слишком смело? Я же могу тебя здесь оставить.       — И сядешь в тюрьму? Смешно. Ты о своей жопе слишком переживаешь, чтобы она была в тепле и сидела на мягком.       — Закрой рот.       — Знаешь что, Сэм? Мне никогда и никто так не завидовал, как ты. И самое двинутое, что не только потому, что люди любят меня больше — не из-за цветов и подарков и внимания, не только из-за количества ссущихся фанаток и прочей дребедени, не из-за внешности. Ты мне завидуешь, потому что хочешь быть на моем месте. Хочешь быть мной, чтобы трахнуть себя же. Ты в себя по уши влюблен, до такой степени, что позволяешь себе вот это — игру в триллер. Хочешь — убивай меня. В аду встретимся. Только я там буду недолго.