think of you

Оливковый сад благоухает кипящей тишиной. Ни одного человеческого следа — природа и ночное тепло. Джеюн вышел покурить, но передумал, когда его ступни коснулись мрамора терассы. Свежесть мешалась с горечью травянистой зрелости. На вилле стояла духота — всё это время. И это было отвратительно ощутимо: до сухости в глазах и липкой плёнки на коже. — Ещё и пяти нет, зачем ты встал? Голос раздался из-за спины, но далеко, приглушённо. Его любованию тишиной мира не хотели мешать. Не так явно, как могли бы. Джей вышел в распахнутой белой рубашке. И спать ложиться он тоже не собирался возвращаться, раз его брюки были на нём. Он ещё и успел вдеть в шлевки ремень, которым часами ранее, были обвиты запястья Шима. Да, он безусловно собирался покинуть виллу. Уже. Сейчас. Но почему-то остался, чтобы составить бессмысленную компанию Джейку. — Джеюн, ты в порядке? О, это было не в его стиле. И эта рука на спине — не на талии, не на бёдрах, а именно на спине, словно он правда хочет знать что-то, что лежит ниже морской глубины чужого презрения. — А должно быть нет? Откуда сомнения, Чонсон? Плечи мужчины напряглись мгновенно. Джеюн смог только вздохнуть и хныкнуть себе под нос. Он не кусался — он указывал на границу, которую будет отстаивать. До конца. До самого отступления чужих войск-доводов. — Ты ушёл. Ты никогда не уходил из постели. Да, это правда. Но разве Пак Чонсон — эгоистичный и заносчивый мужчина — мог заметить что-то подобное? — Это ударило по твоему эго? Если так, просто скажи мне, чтобы я больше не поступал подобным образом. Сигареты пришлось вытянуть из кармана халата. Всё же Джейк покурит. Всё же придётся. — Ты в любом случае поступишь так же, если захочешь. Твоё эго страшнее моего. Зажигалка была выужена из чуть помятых брюк. Джейк прикурил, но даже не поднял глаз на того, кто ему этот огонь вручил. — Ну так, зачем ты ушел? — Люблю смотреть на природу, а не на твою широкую спину. — Хочешь сказать, я отвернулся от тебя во сне? Поэтому ты тут? Сигарета оказалась у губ, позволяя выдержать паузу. Джей усмехнулся, когда ответа не последовало и спустя две, после и три, тяжки. Губы опустились на висок, прижались к щеке, легко коснулись задней части шеи. Мурашки пошли по красоте чужой кожи. Орнамент смущения Шима был привлекательно-опасным. Они не расстанутся сегодня. Ни утром, ни днём. Губы столкнулись в отчаянной попытке друг друга обнять. Но оба решили сойти с ума и смести друг друга по основание. Зубы столкнулись, а после Джеюн впился своими в нижнюю губу Джея. Он не выпускал пар, он кидал подожжённую спичку в кострище. Ответ последовал позже, когда губы Чонсона нашли кожу шеи. Основательно нашли. Засосы не были частью их мира, но сейчас, в этом дурмане свежести предрассветного утра и духоте, что осела на коже после секса, алые пятна стали символом ожидания боли, что перетечет в удовольствие. — Войдём в дом? — Нет. Оливковые деревья зашумели ветром в кронах. Звук металла бляшки ремня и скорый вжик молнии брюк. Халат спал с плеч бесшумно, но остался на согнутых предплечьях. Не было смысла идти внутрь. Они сойдут с ума, отложат дела и пожалеют уже ближе к вечеру. Сейчас смысл был в другом. Джеюн накрыл ладонью горячую возбуждённую плоть. Головка сочилась смазкой, а пальцы Шима медленно собирали влагу, чтобы после было легче. Им обоим. Джей уткнулся лбом в оголённое плечо своего любовника. Ладонь скользнула между бёдер. Кольцо на обручальном пальце обожгло кожу. Джеюн всхлипнул отводя правую ногу чуть в сторону. Только бы это не заканчивалось. Только не сейчас. Пальцы — сразу два — скользнули внутрь. Он не касался ничего больше, не стимулировал, не помогал продлить ощущения. Джей действовал так, как считал нужным. Джеюн действовал так, словно любил. Их губы вновь столкнулись. Громкие звуки, которые издавала возбуждённая влажная плоть изнутри, пока обвивала напряжённые пальцы, сбивали дыхание. — Ты всегда готов ко мне? Даже пока злишься? Джейк мог только проскулить и согласно промычать в поцелуй. — Обопрись. Я войду. Но Шим колебался. Его пальцы ощущали насколько Джей готов. Готов извергнуться и закончить с этой пыткой их внутренних убеждений. Но почему-то всё же отнял руку от члена, чтобы позволить себе откинуться локтями на ограждение позади. Чонсон поддел правое бедро своего любовника, тут же подходя вплотную. Он выскользнул легко. Одной линией, одним вдохом. Рука Джейка скользнула меж их телами, чтобы накрыть нуждающийся в продолжении ласки клитор. Тот горел, как и всё тело Шима. Толчки были одинаково медленными и плавными. Пак Чонсон хоть и был эгоистом, но это не отменяло его умений в кровати. Он был лучшим. Возможно самым лучшим. — Быстрее, прошу. Выдох куда-то в никуда. В тишину. В отголосок утреннего света. — Тише. Скулёж стал мешаться с громкими чавкающими звуками смазки, что продолжала выделяться и стекать по члену и бёдрам вниз. Джей вышел, чтобы развернуть спиной к себе. Джеюн не мог противоречить. Он и сам знал, что так будет лучше. И вот теперь, когда тепло груди Чонсона прижалось к оголённой спине Джейка. Их тела совместились вновь. Но в этот раз жёстче и громче. Джейк гнулся, всхлипывал и царапал чужую кожу — везде где мог дотянуться. Низ живота сводило судорогами, пока Пак продолжал сбивать им обоим дыхание своими движениями. Рассвет втягивался на небо, выползал, разрезал ночную глубину лучами. Джейк вновь был пойман в плен чужих рук. Основательно. Его обнимали и заставляли лишаться голоса. Слёзы смочили ресницы, когда натяжение внутри наконец-то иссякло, а за ним пришла буря из иголочек по всему телу. — Как ты? Тебя отнести в кровать? — Просто едь уже домой. И Джей отступил. Хотя его язык — грязный и лживый — хотел бы сказать, что дом Пак Чонсона здесь. В этом оливковом забытье.