Часть 8
16 апреля 2026 г., 02:21
Путь на верх холма казался мне бесконечным. Трава под ногами была вся в росе после ночной сырости, холодная, тяжёлая, она липнула к кроссовкам, и шуршала под подошвами. Мои ноги всё ещё были мокрыми изнутри - носки, обувь, всё было пропитано водой из прорванной трубы. Я шел первым, запинаясь о бугры и камни на земле, рядом со мной шел Лукас. Иногда я слышал, как его дыхание сбивается, чуть тяжелеет, но он упрямо продолжает идти, отказываясь от помощи.
Позади нас идут Уилл и миссис Байерс. Я иногда слышу тихий шелест их шагов по траве, и когда краем глаза оборачиваюсь, вижу, что Уилл всё ещё держит её под руку. Кажется, ей стало немного лучше, по крайней мере, она уже не выглядит такой бледной как раньше. Мы идем молча, никто из нас не говорит ни слова, все лишь тяжело вздыхают преодолевая метр за метром. Тишина до невозможности давит, и я бы сказал что то, заткнул бы мысли в голове, но сам мог лишь изредка сглатывать слюну в горле.
У меня вновь крутились кадры сегодняшнего вечера, будто всё случилось пять минут назад. Дети, те самые дети, которых забрал Векна. Лёжа на земле я не успел толком разглядеть их лица когда их утаскивали. Всё тогда происходило слишком быстро, в ушах звенело, а в глазах плыло.
А ведь наверное точно так же они утащили Холли. Я невольно представляю её такой, какой она была совсем недавно - взволнованной, сидящей на лавочке в коридоре, с растрёпанными светлыми волосами, и таким печальным взглядом. Да, в детстве мне вообще не было дела до младшей сестры, и ей полностью занималась мама, но я не был никогда готов к такой потере. И теперь она… Где-то там. Где-то у Векны. Я чувствую, как внутри что-то сжимается, медленно и болезненно, будто что то постепенно сдавливает мою грудную клетку.
Я знаю, что Уилл никогда по-настоящему не рассказывал, что происходило с ним в Изнанке. Мы спрашивали его. Конечно, спрашивали. Сначала осторожно, потом настойчивее, иногда даже почти требовали, потому что нам хотелось понять, что он пережил, через что прошёл, что там внутри. Но он всегда отвечал одинаково коротко, было ясно что это для него слишком тяжело. Иногда он просто говорил, что было холодно. Иногда что было темно. Иногда что там было пусто, и всё. Но даже этого было достаточно, чтобы понять, что если он не говорит больше - значит, там было что-то, о чём он просто не может сказать.
Если это правда, если там действительно так плохо, если всё это было настолько страшно, что Уилл до сих пор не может об этом говорить… То сейчас Холли может проходить через то же самое.
Я сглатываю, но это не помогает. Мы же потеряли и других детей. Я знаю, что это не моя вина, и не вина Уилла или других. Я знаю это. Я успел повторить это себе уже десятки раз, может быть, сотни, пока мы шли вперёд. Я не мог ничего сделать. И я был сейчас в этом абсолютно один, родители в больнице с ужасными травмами - я не видел отца, но от воспоминаний об израненной маме становилось дурно. Нэнси тоже пропала, но пусть она и знает как стрелять из ружья, мне по прежнему было за неё страшно.
Нескончаемый поток мыслей затмевал всё - здравый смысл, надежду, и мысль о том что там впереди всё же есть люди, которые так же переживают, которым может даже хуже… и Уилл. Ведь и он успел обвинить самого себя в этом всём, и…
Я чувствую как тревога растёт, растекается по телу, чувствую её почти физически. Давление под рёбрами, которое медленно поднимается вверх, заполняя грудь, горло, голову. Кажется, что ещё немного и я просто не выдержу. Что я остановлюсь прямо здесь, на этом холме, этой холодной сырой траве, и ноги просто откажутся идти дальше. Я почти вижу как я падаю на землю, сворачиваюсь в комок, прижимая колени к груди, и просто тихо плачу.
От одной этой мысли меня передёргивает. Я ненавижу плакать. Ненавидел всегда. Не важно, почему это происходит, от боли, от страха, от злости. Слёзы всегда означают одно и то же - что ты «проиграл». Что ты оказался слишком слабым, чтобы выдержать то, что происходит. Слёзы делают тебя жертвой, а я не хочу быть жертвой. Не помню то ли отец вбил это мне в дурную мальчишечью голову, то ли другие парни, но мне с каждой секундой становилось всё стыднее. Ведь только перед одним человеком я мог плакать, пусть и с чувством вины, но при Уилле плакать никогда не казалось таким мерзким. Или казалось?
Дверь радиостанции появляется перед нами почти внезапно. Я даже не сразу понимаю, что мы уже дошли. Просто в какой-то момент тёмный силуэт здания вырастает перед глазами - жёлтый свет в окнах, а за ним высокая вышка, уходящая в ночное небо. Значит кто то уже есть внутри.
Я останавливаюсь на секунду у входа, оборачиваюсь назад, на Уилла. Он отвечает вопросительным знаком, как бы спрашивая чего это я замер. А я и сам не знал. Набравшись сил я наконец поворачиваю вниз ручку двери. Она как всегда не громко скрипит, и мы входим внутрь. И сразу же на нас обрушивается шум.
— Майк?!
— О боже!
— Вы все живы?
Голоса накладываются, перебивают друг друга, и на секунду я просто стою на пороге, ослеплённый светом ламп и внезапной человеческой суетой. В комнате уже все. Робин первой вскакивает с места, её волосы растрёпаны ещё больше, чем обычно, на щеке размазано что-то тёмное, кажется кровь, но она, кажется, даже не замечает этого. Рядом с ней поднимается Мюррей, Эрика тоже резко встаёт, и её глаза сразу пробегают по всем нам.
— Чёрт возьми, вы реально живы! — говорит Робин, в руке она сжимает что то вроде компресса, прижимая полотенце ко лбу.
На секунду всё превращается в какую-то неловкую, хаотичную кучу движений. Все подходят ближе, кто-то кого-то хлопает по плечу, кто-то начинает задавать вопросы, не дожидаясь ответов.
— Лукас, ты ранен?
— Нет, подожди, это кровь?
— Миссис Байерс, вы в порядке?
— Вы тоже их… потеряли?
— Что там произошло?
Я слышу всё это, но слова будто проходят мимо, не задерживаясь. Мы проходим внутрь, и все сбиваются ближе друг к другу - кто стоит, кто садится на диван, я же просто переминался на месте. Я медленно обвожу комнату взглядом. Робин живая, Мюррей тоже. Эрика целее некуда, и кажется как всегда бодрая. Лукас рядом со мной тяжело опускается в кресло, но он дышит, он жив. Миссис Байерс даже улыбается. И Уилл… Я тут же нахожу его взглядом. Он стоит немного в стороне, всё ещё рядом с матерью, но уже окружён остальными. Робин задаёт ему вопросы быстрее, чем он успевает отвечать, и Уилл начинает рассказывать. Сначала тихо, немного сбивчиво. Я слышу только обрывки фраз.
«…я просто их видел… они были связаны с общим разумом и…»
Он говорит о демогоргонах. О том, как убил их. И я замечаю, как лица вокруг постепенно меняются - сначала недоверие, потом удивление, потом почти восхищение.
— Подожди, ты серьёзно?
— Ты их… просто переломал нахрен?
Я слышал это краем уха, стоял немного в стороне оглядываясь то на толпу, то на занавески на окнах. Внутри меня всё ещё плавало какое то странное чувство, смесь облегчения и какой-то тяжёлой усталости, которая никак не хочет уходить.
Я рад. Правда рад. Рад, что все живы. Рад, что мы вообще дошли сюда. После всего того… после криков, крови, огня, сама мысль о том, что никто из нас не лежит сейчас там, среди трупов, кажется почти чудом.
Разговоры вокруг становятся всё громче. Робин уже что-то эмоционально вскрикивает хриплым голосом, перебивая Уилла, Мюррей задаёт какие-то уточняющие вопросы, Эрика вставляет свои комментарии. И постепенно вокруг Уилла образуется почти круг, как вокруг героя. Я ловлю себя на мысли, что это ещё как справедливо. Он и есть герой. Он спас меня, спас Лукаса. Чёрт, возможно, вообще всех нас.
Я должен был бы сейчас подойти туда, сказать что-то. Но вместо этого я остаюсь у стены, я только смотрю на него. И вдруг понимаю, что и не знаю, что сказать. Все остальные уже говорят за меня - спрашивают, смеются, восхищаются. А я просто стою. Словно всё это происходит где-то далеко, а не в той же комнате, где нахожусь я. Мне вдруг хочется совсем другого, не этих разговоров, не этой суеты.
Я вдруг понимаю, что больше всего на свете мне хочется просто вновь поговорить с ним наедине. Сесть где-нибудь рядом. И сказать:
«Ты знаешь, что ты сегодня сделал? Спас меня, Уилл.»
И, может быть, наконец понять, что происходит у него в голове. И… что происходит в моей.
***
Мы все расселись вокруг кофейного столика. Миссис Байерс стояла во главе, поясняя в сотый раз всем что нам пора покончить с Векной. Единственное, и самое главное, так это то что чтобы завершить всё это, Уилл теперь должен снова войти в коллективный разум Векны, но в этот раз не ради демогоргонов, а ради него самого. Звучало логично, но так ли реализуемо? После этого начался странный, нервный разговор. Мы все перебрасывались идеями, половина из которых звучала безумно, а другая просто невыполнимо. Робин в её привычной манере пыталась шутить, я же пару раз поймал себя на том, что улыбаюсь, когда они говорили о том, как Уилл убил демогоргонов. Но чем дольше мы сидели там, тем яснее становилось что настоящего плана у нас нет. Мы обсуждали трекер Дастина, пытались придумать, как найти остальных, думали, можно ли как-то использовать способности Уилла, но каждая мысль упиралась в одно и то же, время. Его у нас не было. В какой-то момент разговор просто начал затихать. Все замолчали. Я смотрел на стол, на свои руки, и переодически на Уилла сидящего напротив меня. Меня по прежнему распирала гордость, я не мог это ни от кого скрыть, тем более себя. Пусть мы и сидели здесь, обсуждали идеи, а на самом деле понятия не имели, что делать дальше, я просто хотел на всё плевать. Чтобы всего вокруг не было, чтобы это был страшный сон. И вдруг Мюррей как бы невзначай произносит: — Кто-нибудь кроме меня ещё голодный? Я поднимаю голову. Уилл тяжело вздыхает, Робин осторожно поднимает руку. Я тоже голоден. Я понимаю что у меня самого буквально сводит желудок, и только сейчас до меня доходит, что я не ел чёрт знает сколько часов. На кухне было тепло, даже более уютно чем в гостиной. Лампа под потолком даёт мягкий свет, стол завален коробками, которые привёз Мюррей, кто-то уже роется в них, шуршит упаковками, кто-то открывает холодильник. Там ещё осталось что-то с утра, какие-то контейнеры, бутылки, полупустые банки. Я достал пачку чипсов из картонной коробки, и принялся пытаться порвать алюминиевую пленку. Я уже начал пережевывать этот резкий вкус паприки, острота приятно бодрила, только вот внутри у меня почему-то не легче. Потому что плана всё ещё нет, Векна никуда не делся. Потому что Уилл опять оказывается в центре всего этого дерьма, как будто это всё его работа или типа того. Только вот выбора уволиться с неё у него нет. Выходя с кухни с пачкой снеков я вновь замер. Он там, стоит у кофейного столика, вертит в руках какой-то батончик, который, судя по всему, не может открыть. Упаковка помята, пальцы цепляются за край, но он будто и не особо старается. Просто… смотрит на меня. И я ловлю себя на том, что тоже на него смотрю. Я замечаю какие-то глупые, мелкие вещи, на которые вообще не должен сейчас обращать внимание. Ведь смотреть на Уилла, разглядывать его черты лица и мокрые волосы вновь заставляет меня чувствовать некую… жалость? Я делаю шаг ближе, хочу что-то сказать, хоть что-нибудь, любую ерунду, чтобы не стоять вот так, как идиот, уставившись на него. Про еду, про план, про то, что он держит в руках, да вообще без разницы. Я сглатываю, быстро отвожу взгляд, делаю вид, что разглядываю упаковку в руках. — У тебя… — мой голос выходит чуть хриплым, — не открывается? Отлично. Просто гениально. Я снова смотрю на него, но уже осторожнее, как будто если задержаться слишком долго, если посмотреть слишком прямо, он что-то поймёт. Уилл уже будто собирался что-то сказать, но так ничего и не ответил, потому что в следующую секунду в гостиную буквально врываются Лукас с Эрикой, оба на взводе, и кричат, что у них есть идея. Эрика начинает первой, суёт нам под нос вырезку из газеты, там фото Дастина рядом с мистером Кларком. Я сначала даже не сразу понимаю, к чему это, а потом доходит. Мистер Кларк, точно. Дастин действительно всему у него научился. Из всех взрослых в этом городе он, наверное, единственный, кто вообще способен понять, как работает этот чёртов трекер. Всё вокруг уже начинают поддакивать, я сам киваю, пытаясь переключиться обратно на мысли о плане. Но Лукас, конечно, не даёт этому моменту продлиться. Он сразу же начинает со своей идеи: «быстрее, круче, лучше», и я даже не сдерживаю короткую усмешку, потому что, господи, они с Эрикой иногда ведут себя как одна и та же версия человека, только в разных телах. И вот он внезапно начинает говорить про Билли. Про сауну, про тот вечер. Я невольно морщусь, потому что воспоминание неприятное. Жара, крики, плачущая Оди… Лукас связывает это всё с тем, что происходит сейчас, с этими… частицами, с демогоргонами, с Векной… Я сначала просто слушаю, а потом понимаю, что, как бы это ни звучало, в этом есть смысл. Эрика, конечно, сразу это обрубает, и между ними начинается привычная перепалка, и я уже даже не вслушиваюсь в слова. Мюррей их осаживает, Джойс берёт всё в свои руки, как обычно, и предлагает попробовать оба варианта сразу. И я снова по глупому киваю, ведь сам конечно бы не додумался даже близко до чего-то подобного. Да и потому что выбора у нас, по сути, нет. Лишь бы это всё закончилось. Все вновь куда-то расходятся, продолжая спорить, обсуждать. И я вновь оказываюсь практически наедине с Уиллом, почти что в тишине. Я выдыхаю и понимаю, насколько я устал от всех этих разговоров, планов, от того, что надо постоянно думать наперёд, принимать решения, делать вид, что знаешь, что делать. Проще было бы наверное снова предложить помочь Уиллу открыть батончик. С Уиллом вообще проще, но как бы то ни было меня по прежнему волновал вопрос. Я поворачиваюсь к нему, какое-то время просто смотрю, а потом, не особо продумывая, спрашиваю: — Как ты это вообще сделал?.. Голос выходит тише, чем я ожидал. — Ну… там. — я чуть жму плечами. — Как ты меня… защитил? Слово застревает, но я всё-таки говорю его. Он сразу не отвечает. Немного мнётся, отводит взгляд, будто ищет, как это объяснить, или… стоит ли вообще. Я за это время успеваю вновь рассмотреть его как следует, и это, наверное, странно, потому что мы оба выглядим ужасно. Грязные, мокрые, одежда вся в пятнах, волосы растрёпаны, у него на щеке видны остатки размазанной крови. Но при этом… он всё равно выглядит нормально. Нет, не нормально, даже хорошо. Он наконец отвечает, тихо: — Я… не знаю. Точно не знаю. Пожимает плечами, всё ещё не глядя прямо на меня. — Я просто… увидел тебя. Он запинается на секунду. — И понял, что… — он сглатывает, — что не могу тебя потерять. И вот тут что-то резко сдвигается. Я замираю. Он говорит будто это всё очевидно. Точно ли это очевидно для меня? Он продолжает, чуть быстрее, как будто ему неловко: — Я просто… начал вспоминать. Ну… нас. Всё. Когда мы были детьми, и… — он пожимает плечами, — всякое. У меня в голове вдруг всплывают куски воспоминаний - подвал, настольные игры, лето, велосипеды, какие-то глупые разговоры, смех… всё вперемешку. Я для него важен? Да, конечно это глупый вопрос, я же его друг, и… вот так. Внутри опять поднимается что-то тёплое, почти лёгкое, и одновременно какое-то неловкое, тяжёлое, будто я не до конца имею право это чувствовать. — Ты… — я запинаюсь, потому что не знаю, как это нормально сказать, — ты мне тоже важен. Звучит не так красиво как я думал, и как будто бы не достаточно. Как будто я урезал половину того, что на самом деле есть. Потому что остальное я просто… не могу сказать. Не могу же я начать перечислять всё за что ценю Уилла. Я переминаюсь с ноги на ногу, чувствую себя идиотом, потому что в голове одна мысль - просто подойти и обнять его. Просто убедиться, что он здесь, и… мы друзья? Но я стою на месте. Потому что не понимаю, нормально ли это будет сейчас. Потому что вдруг это уже слишком. Потому что… я сам не понимаю, что именно со мной происходит. Он тоже выглядит смущённым, смотрит куда-то в сторону, потом снова на меня, и на секунду наши взгляды пересекаются. И вот в этот момент я ловлю это чувство снова, и какое-то глупое, почти детское желание просто быть ближе. Коснуться его. Зачем касаться Уилла мне было всё же не очевидно, но хотелось. Пару часов назад я без раздумий влетел к нему в объятия, там на площади, но это было объяснимо - мы чуть не умерли. А вот сейчас найти повод… было затруднительно. Уилл кивает в ответ, я же так и стою, будто застрял где-то между «сказать ещё что-то» и «лучше заткнуться, пока не стало хуже». — Эй! Голос Лукаса выдёргивают меня обратно. Я вздрагиваю и оборачиваюсь, будто меня застукали. Он уже стоит рядом, смотрит сначала на меня, потом на Уилла, но решая всё же прервать наш разговор, продолжает: — Майк, нам с тобой задание, — говорит он, чуть переводя дыхание. — Нужно съездить… — он морщится, — за телом демогоргона. — Серьёзно? — я машинально переспрашиваю, хотя по лицу Лукаса уже ясно, что да, серьёзно. — Ближайшее, — кивает он. — и побыстрее. Мюррей нас повезёт, надо же опробовать мой план. Я медленно киваю в ответ. Снова на секунду смотрю на Уилла. Хочется сказать что-то ещё. Что-то нормальное, не обрывать вот так. Но слов нет. И времени, кажется, тоже. — Я… — начинаю и тут же запинаюсь, раздражаясь сам на себя. — Мы быстро. Глупо. Очень. Но это всё, что выходит. Он молча кивает. Мы поспешно выходим наружу. Привычный ночной холод снова бьёт в лицо. Я иду рядом с Лукасом, слушаю, как он что-то говорит про маршрут, про время, про то, что надо поторопиться. И я почти не слушаю.
