Другая сторона его||The other side of him

Я не понимал почему именно тогда моя память вернулась к этому, будто вокруг и так не происходило достаточно ужасных вещей. Может потому что Уилл стоял между мной и чем то что хотело меня убить? Я будто совсем забыл про пламя, трупы и кровь вокруг, и погрузился в мир воспоминаний. О Уилле, о том как всё было раньше, что именно было раньше. Его всегда травили, ещё когда мы все были детьми. Это были смешки, подножки, какие то глупые прозвища вроде «мальчик-зомби» — потому что он «умер и воскрес». Они всегда говорили это с хихиканьем, с наигранным ужасом, будто это смешно, будто это игра, будто Уилл и правда так потерялся в лесу что его посчитали мертвым. Всегда было и «фрик», и «задрот», это кстати доставалось всем нам. Дастину, Лукасу, мне. Мы были странными, слишком увлечёнными своими играми, неловкими, и громкими в разговорах о подземельях и драконах, когда вокруг все обсуждали спорт и совсем другие вещи. Мы были удобной мишенью, и я привык думать, что всё это просто цена за то, что мы не вписываемся. Но одно слово было всегда адресовано только ему. «Педик». Я помню, как оно звучало. Как плевок, как что-то грязное, липкое и мерзкое. Оно раз за разом ударялось о стены коридоров, разнося голоса хулиганов эхом. Это всё не укладывалось у меня в голове. С чего бы вообще? Почему именно его? Мы всё таки были все почти одинаковые: худые, нескладные, слишком погружённые в вымышленные миры, и прочее. Но почему именно к нему прилипло это слово, будто клеймо? Я всегда вставал перед ним, защищая от всего, особенно после того, как он вернулся из изнанки. Мы делали вид, что всё почти в порядке, но я видел, как по началу он вздрагивал от резких звуков, как потом иногда смотрел куда-то в сторону, будто видел снова то проклятое место, пока позже всё не стало ещё хуже. Но задиры за это время никуда не делись, и в отличие от нереального измерения они не были невидимыми. Я спорил с ними, даже ввязывался в драки, хотя каждый раз знал, что проиграю. Трой и другие были выше, тяжелее, увереннее в себе, но мне было всё равно. Потому что когда они произносили это слово, я видел, как Уилл замирает, как его плечи на долю секунды напрягаются, а потом он делает вид, что ему всё равно, что это просто шум, просто глупость. И именно это меня бесило больше всего — его попытка сделать вид, что ему не больно. Это было даже после его «похорон», на объявлении в школе. Это до сих пор кажется мне абсурдом — стоять в физкультурном зале полном учеников, отвергая мысли о том что потерял друга, искать последнюю надежду, и слушать, как какие-то идиоты находят время для издёвок. «Наверное, там ему самое место». «Может, там он найдёт себе парня». «Уилл Байерс сейчас в загробном мире, на облачках вместе с феями, и другими мертвыми педиками». Я помню, как у меня темнело в глазах, как кровь шумела в ушах, и я толкнул Троя прежде, чем успел подумать. Я защищал память Уилла так, будто это всё, что у меня осталось, пусть и не верил что он на самом деле мёртв. Оди тогда вмешалась. Она не понимала, что делает, для неё это было просто ещё одно проявление несправедливости, которое нужно исправить. Но я понимал, почему я это делаю. Делал чтобы заткнуть их грязные рты, не слышать больше никогда таких слов про Уилла, живого или нет. И всё же мысль возвращалась: почему они вообще так думали? Я старательно отталкивал её, пытаясь не углубляться, не анализировать, и не задавать лишних вопросов. «Он просто тихий. Он любит рисовать, может пусть и не интересуется тем, чем интересуются другие. Это же ничего не значит. Это не делает его…» Я даже мысленно никогда не хотел заканчивать фразу. Потому что дома тоже всегда было это. Отец никогда не говорил прямо, но даже в его паузах между словами всё было ясно. Когда он спрашивал про Оди, с тем самым прищуром, с тем самым тоном — и бросал: «Да, девушка? Ну и где она, ты что это всё придумал? Майк, только не надо мне врать, не дай бог ты…», — а потом обрывал себя, будто не хотел произносить это вслух, в воздухе всё равно повисало недосказанное. Отвращение, страх, и некое предупреждение. И я чувствовал, как это оседает во мне, как пыль на старой мебели, которую ты и не замечаешь, пока она не покроет всё. Напоминая, что это плохо, что это неправильно. Что быть таким, значит быть чем-то постыдным. Я не хотел разбираться в этом. Проще было считать, что хулиганы просто жестоки, что им нужен любой придуманный повод, чтобы поиздеваться. Проще было думать, что это не имеет никакого отношения к реальности. Но сейчас, когда всё реально, когда я вижу его среди огня, когда он стоит между мной и смертью, вытянув руку, удерживая в воздухе чудовище, которое должно было меня разорвать, со всех забытых мыслей слетает эта «пыль». Раньше всегда именно я заступался за него, не важно чем мне это грозило — разбитой губой, синяками или вывихами. А сейчас всё наоборот, но он защищает меня не от насмешек и издёвок а от самой настоящей смерти. И я чувствовал не только благодарность или облегчение, во мне появлялось что-то, что сложнее, глубже, и я не хочу давать этому имя, потому что имя сделает это реальным, а реальность потребует ответа. Я думал о том, как его называли. О том, как я злился. О том, как яростно отрицал саму возможность того, что за этим словом может скрываться что-то настоящее. И я не знаю, что это значит для него. И я не знаю, что это значит для меня. И теперь он стоит там, мокрый, дрожащий, с кровью на лице, и всё равно сильнее любого когда-то живого солдата вокруг. Я сначала вижу только, как мама Уилла срывается с места. Миссис Байерс подымается с земли, и отчаянно, прихрамывая рвётся к нему. А потом я понимаю, что она уже обнимает его. Что то говорит, но по губам не разобрать. Я будто вернулся в настоящий момент. До этого всё было как в тумане, боль в спине, запах крови, огонь, трупы. А сейчас я уже не мутным взглядом вижу всё. Я подскакиваю, почти падаю, но бегу к ним. Думаю слишком быстро, слишком много. Как? Когда? Почему он? Почему я ничего не заметил? Как я мог ничего не заметить? — Он чародей! — выпаливаю я, почти задыхаясь. — Самый настоящий, реальный, чародей! Звучит немного глупо и по-детски, но мне плевать. Боль отходит куда-то на второй план. Она всё ещё есть, всё таки моя спина горит, по щеке течёт кровь, а в плече ноет, но это уже не главное. Я спотыкаясь бегу что есть сил и просто врезаюсь в него. Обнимаю так, будто если отпущу — исчезнет. Крепко сжимаю его кофту на спине пальцами, он мокрый, холодный, дрожащий. И я такой же. Но мне хочется держать его ещё ближе, ещё крепче. Мне нравится стоять вот так, нравится, что он так близко. Нравится чувствовать, как он дышит. Как его грудь прижимается к моей. Как бьётся его сердце, или моё, я уже не понимаю. Но и от этого внутри становится тревожно. — Майк… — шепчет Уилл мне прямо в ухо. Его голова справа, и мокрые волосы касаются моей щеки. Меня пробирают мурашки, но не от холода. Я не хочу думать об этом, не сейчас. Его рука ложится мне на спину, осторожно, потом крепче, так же как и я зажимая складки в мокрой одежде. Это… слишком? Или нет? Мы просто друзья. Лучшие друзья. Мы только что чуть не умерли. Это был адреналин, это страх. Это ничего не значит. Эти мысли меня смутили, и я чуть отошёл, но не отрывал взгляд. Он снова выглядит измотанным. Огонь позади нас отражается на его щеках красными бликами, мерцая в капельках пота на его лице. — У тебя получилось, — говорю я, и голос у меня дрожит от восхищения — Реально получилось!! Я горжусь им. Чёрт, я горжусь им так, будто это я что-то сделал. Но он морщится, и поворачивается лицом к Джойс. — Дети… Векна забрал детей… Меня будто окатывает ледяной водой. — Я знаю. Дерека, Мэри, Гленна… — имена других детей всплывают сами. Я помню, как они здоровались с Робин, а потом их всех просто волокли по земле. Уилл качает головой. Его брови сходятся, и я вижу в его лице не злость, а вину. — Нет. Не только их. Остальных… не получилось вывезти из Хоукинса. Я мог бы помочь, если бы начал раньше. Но я опоздал. И теперь… он заполучил всех. Всех двенадцать. Мы не справились. У меня внутри всё сжимается. Всех двенадцать. — Я не справился, — добавляет он, и я слышу, как его голос ломается. Нет, это неправда. Это не он виноват. Это не его вина вообще, даже близко. Это… Я хочу что-то сказать. Что угодно. Сказать, что он спас нас, что он спас меня. Что без него мы бы все были мертвы, но в этот момент над нами раздаётся гул военных вертолетов. Воздух начинает вибрировать, слышно как железные лопасти крутятся в небе. Я быстро вспоминаю что нам так то нельзя здесь быть. Если нас увидят то всё, конец. «Тоннели. Магазин электроники.» Мой старый план всплывает в голове, сейчас то он точно должен сработать. — Тоннель… через магазин электроники, — говорю я быстро, почти шёпотом, но твёрдо. Я разворачиваюсь и иду вперёд, стараясь не смотреть вниз. Не смотреть на растерзанные тела, на кровь. Запах такой терпкий, что меня начинает мутить. Я чувствую, как по щеке течёт струйка моей собственной крови. Спина тоже по прежнему горела, будто к ней приложили лист раскаленного метала. Сзади слышны шаги Джойс и Уилла. Теперь он поддерживает её под руку, я не знал что с ней случилось, но она кажется была как-то ранена. Я больше не оборачивался. Знал что если обернусь, то снова задержу на нём взгляд. Снова почувствую то, чему не могу дать название. Мы бежим прочь от красных врат, прочь от огня, и от мёртвых. Я даже не запоминаю дорогу, просто знаю, что нужно туда, за магазин электроники, туда, где под землёй всё ещё есть шанс сбежать.

***

Металлические поручни лестницы холодные и скользкие под пальцами. Я спускаюсь первым или вторым, не помню. Всё снова начинает сливаться. Запах земли, сырости, гнили. Мы снова под землёй. Джойс говорит быстро, сбивчиво: — Лукас должен был идти по тоннелям с двумя детьми… Нам нужно его найти. Уилл тихо добавляет, что, кажется, видел его. Его он тоже защищал от демогоргона. Говорит спокойно, но я слышу в его голосе нотку напряжения и усталости. Я хочу спросить его. Хочу спросить про то, что он сделал, и как. Хочу сказать ему… что-то. Но миссис Байерс рядом. И слова застревают, ведь всё это слишком личное, Уилл сам мне говорил что не любит рассказывать правду о своем самочувствии при матери, она и так достаточно его опекает. Мы идём вперёд, освещая путь фонариками. Лучи дёргаются по стенам, по корням, по влажной земле. И вдруг я вижу вдалеке что-то на полу. Чьё-то тело. — Лукас? — голос у меня ломается. — О нет… Он лежит на спине, и не двигается. Я уже представляю самое худшее. За секунду в голове вспыхивает всё: мы не успели, мы снова опоздали, мы снова кого-то потеряли. — Привет, ребят… — раздаётся хрипло. Я выдыхаю так резко, что почти падаю на колени. Мы подбегаем к нему, садимся вокруг. Свет фонариков сходится на нём, и я сразу вижу красное пятно на его свитере. — О боже… Я прикусываю язык, чтобы не выругаться. Свитер Лукаса разорван на груди, кровь уже пропитала ткань, прилипла к коже. — Это просто царапина, — бормочет Лукас. Его глаза медленно открываются и закрываются, оглядывая нас всех. Это ни черта не просто царапина. Он почти замерзший от холодного воздуха под землей, губы сухие. Он вроде старается держаться, но я вижу, как у него подрагивают руки. Я просто сижу, как идиот, ведь в голове снова пусто. — Боже, Майк, аптечку, — резко говорит Джойс. — Чёрт… сейчас. Я начинаю рыться в рюкзаке, который сам же оставил Джойс раньше. Пальцы не слушаются. «Слава богу, что его не забрали военные.» Я нахожу коробку с нарисованным красным крестом, протягиваю ей. — Ты можешь… приподнять кофту? — мягко, но быстро говорит Джойс. — Да… — выдыхает Лукас сквозь зубы. Он поднимает свитер, и у меня перехватывает дыхание. Его грудь вся в крови. Через неё тянется длинный, рваный порез. Глубокий, алый, а сквозь кровь видны желтоватые ткани жировой прослойки. Кровь стекает ниже, по животу. Меня передёргивает. Я не могу сдержать тихий стон отвращения. Это слишком, Лукас же мой друг, это не должно было произойти с ним… Я краем глаза замечаю, как свет фонарика дёргается в руке Уилла. Он прижимает руку ко рту, морщится. — Ну… э… выглядит не так уж и плохо… — бормочет он. Джойс прижимает марлю к ране. — Ох, блять… — выдыхает Лукас сквозь зубы. Я не понимал как он ещё не кричит от боли, стараясь выглядеть стойким. Мне очень тяжело видеть Лукаса таким, ведь ему сейчас очень тяжело. — Ну… зато останется крутой боевой шрам? — говорю я неловко, пытаясь улыбнуться. Я смотрю то на Лукаса, то на Уилла, но оба молчат. Лукас снова жмурится, а потом приоткрывает глаза. — Простите… что не смог защитить детей… Он смотрит на нас, переводя взгляд то на меня, то на Уилла. — Ты сделал всё, что мог, — говорит Уилл уже увереннее. — Ты сражался, рискуя жизнью… Хороший удар был, кстати. Лукас удивлённо моргает. — Ты видел? Уилл слегка кивает, и я чувствую странную гордость. — Не только видел, — вырывается у меня. Лукас смотрит на меня в замешательстве. Я уже открываю рот, чтобы рассказать, что Уилл сделал нечто невозможное. Что он спас нас. Что он… — Лукас, не дёргайся, пожалуйста, — шикает Джойс. Я замолкаю. Сейчас наверное не время. Сейчас главное чтобы Лукас не истёк окончательно кровью в этом тоннеле. Джойс аккуратно обрабатывает рану, перебинтовывает её. Лукас стискивает зубы, сжимая край куртки. Я смотрю на него и думаю о том, как легко всё могло закончиться. Как легко я мог потерять друга. Когда он наконец может подняться, опираясь на стену, Лукас тихо благодарит Джойс, почти смущённо. Мы снова идём вперёд.

***

Шаги отдаются глухим эхом, воздух внутри тяжёлый, и я стараюсь не открывать рот чтобы не чувствовать запах. Я снова иду первым, свет от фонарика режет темноту узкой полосой. Я наконец начинаю рассказывать Лукасу, как всё было. — Уилл спас меня, — выдыхаю я. — И не только меня. Вообще всех. Я чувствую, как внутри вновь поднимается гордость. Настоящая, огромная, распирающая мою грудь. Уилл где-то позади, поддерживает свою маму под плечо, и уже сам рассказывает что произошло. Как он смутно видел меня. Лукаса. Даже кажется Робин. Как демогоргон был под его властью. Как он… умер. Я почти улыбаюсь, зная что мое лицо сейчас никому не видно, ведь Лукас идущий рядом со мной постоянно оборачивается назад. — То есть когда демогоргон взлетел, у него начали ломаться конечности, он сдох и другие два тоже… это всё ты? — голос Лукаса хриплый, но в нём слышится восхищение. — Ну… как бы, да, — отвечает Уилл так неловко, будто ему немного стыдно это признавать. — Ахуеть… Ахуеть. Ты понимаешь, что это значит? Я оборачиваюсь налево. — Ты как Уилл Премудрый, только по-настоящему! Уилл вновь смущённо фыркает. — Ну, не прям… — Он больше чародей, чем волшебник. — перебиваю я, расплываясь в улыбке. — Ну или клерик. — Эм, да, конечно, возможно, но ты понимаешь, о чём я, — Лукас даже задыхается от восхищения. — Это полностью меняет расклад! Он как… у нас есть вторая Оди! Слова повисают в воздухе. «Вторая Оди». А ведь и правда, они даже одинаково стирают кровь с лица тыльной стороной руки. Уилл тут же мотает головой. — Я не как вторая Оди. У меня нет способностей. Я просто… беру их. Ворую у Векны. И чтобы сделать это, мне нужно быть в поле коллективного разума. А Векна должен быть в изнанке. Я всё ещё погружён в размышления. «Вторая Оди». Оди тоже спасала меня, раз за разом, всегда появлялась в последний момент. А сейчас она далеко, и уже больше не ринется рисковать ради меня жизнью. А Уилл здесь, и наверное сам рисковал своей жизнью сегодня? — А демогоргоны? — спрашивает Лукас. — Вряд ли вернутся, — отвечает Уилл уже серьёзнее. — Им нужны были дети. Они их забрали. И теперь Векна получил свои «сосуды». Я снова оборачиваюсь, пересекаясь с ним взглядом. «Сосуды»? Как вообще это понимать? — Сосуды? — переспрашивает Лукас, будто читая мои мысли. — Так он их назвал. «Сосуды для формирования нового мира»… «Новый мир»? У меня внутри холодеет, какой к чёрту новый мир, что вообще значат все эти разговоры с Векной? — Надеюсь, твоя теория не верна, — говорю я, глядя прямо на Уилла. Джойс хмурится. — Какая теория? Лукас отвечает вместо меня, пусть я имел ввиду совершенно иное, но и его мысль имела смысл: — Шестое ноября. В этот день всё началось. И… возможно, в этот же день всё закончится. Закончится. Я уже не думаю о каком-то «новом мире» и других бреднях, я думаю о том, как бы глупо не закончилась моя жалкая жизнь. Ведь мы снова машинально переглядываемся. Уилл всё ещё держит маму под руку. И вдруг я ловлю себя на мысли, что ему, наверное, тоже тяжело. Что он еле стоит. Неизвестно, как на него самого повлияла такая трата энергии. Быть сейчас рядом с ним я не могу, и вместо этого, чтобы отвлечься, тихо спрашиваю Лукаса: — Всё нормально? Он кивает. Мы наконец выходим к месту с люком возле радиостанции. Железная лестница уходит вверх, к поверхности. Я лезу первым, руки скользят по металлическим перекладинам. Тяжёлая крышка наконец поддаётся и открывается, и я выглядываю наружу. На улице чистый, свежий воздух, плотно заполняющий мои лёгкие после всей той подземной грязи и сырости. Вокруг пахнет еловыми иголками и смолой. Где-то наверху, в кронах деревьев, с ветки на ветку перелетают птицы. Я вылезаю и сразу же ложусь на живот, тянусь вниз к Лукасу. — Давай. Осторожно. Потихоньку. Он лезет медленно. Видно, как ему больно: лицо перекошено, грудь тяжело вздымается. Он хватается за мою руку, а я в этот момент думаю, как бы помочь ему удержаться. — Давай, держу тебя, — бормочу я, сжимая его ладонь. Он стонет от усталости и боли. — Ещё шаг. Давай. Почти. Я тяну его вверх, чувствую, как он наваливается на меня всем весом. Мы оба падаем на землю, откатываясь в разные стороны друг от друга. — Эй, чувак, всё нормально? — спрашиваю я, стараясь говорить легко. — Да… — он глубоко вдыхает. — Просто… надо прилечь. Он лежит на спине, тяжело дышит. Внизу слышны голоса. Я не разбираю, что шепчет Джойс. Потом, к сожалению, так же не могу разобрать, что отвечает ей Уилл. Он наконец вылезает наружу и начинает отряхивать грязную одежду, оглядывая то меня, то Лукаса.

***

И вот мы уже идём по полю к холмику. Впереди уже виден свет в окнах радиостанции — кто-то вернулся раньше нас. Оставаясь снова наедине со своими мыслями, я не могу их заглушить. Лёгкая паника всё ещё не отпускает меня. Нужно было решать столько проблем, а сил не оставалось ни на одну. Хотелось просто вернуться в момент, когда обо всём этом не было смысла думать. Да даже предполагать что-то подобное. Где-то за неделю до той злополучной вылазки я, Уилл, Лукас, Дастин и Эрика спокойно сидели в подвале моего дома и, уже по традиции, играли в D&D. И хоть тогда это был не самый весёлый день, и в целом радоваться мне в последнее время было сложно, сейчас те моменты казались невероятно счастливыми.