Июль с твоим именем на вздохе

Лето. Конец июня. Воздух был густым и вязким, пропахшим раскалённым асфальтом, выхлопами и сладковатым ароматом перезрелой черешни с лотков. От него веяло жарой, да, но и свободой, которая почему-то отдавала щемящей тоской. Для Феликса это лето должно было стать глотком свежего воздуха, долгожданной передышкой после трудного учебного года, который ощущался не как путь, а как утомительное блуждание по лабиринту. Лабиринту, стены которого были сложены из тревожных ожиданий родителей, их приглушенных разговоров за дверью о деньгах и перспективах, из его собственного чувства, якобы он постоянно играет чужую роль. Роль «удобного сына», роль парня, которому все улыбаются, но за чьей спиной, как ему чудилось, шепчутся. И тогда, когда тётя Минджи, голос которой по телефону звучал как шум далёкого моря, предложила провести у неё все три месяца в деревне, он согласился на поездку почти мгновенно. С облегчением, граничащим с побегом. Мысль о тёте, которая, он знал точно, зацелует, расплачется и накормит досыта, вызывала у него улыбку. Это была точка опоры, маяк в его внутреннем тумане. После бесконечных месяцев, заполненных шумом школы — грохотом металлических стульев, оглушительным гулом перемен, бессмысленными разговорами с одноклассниками, которые, казалось, вращались вокруг одних и тех же тем, — сама идея тишины казалась роскошью и возможностью перевести дух. Место, где у него не было ни друзей, ни что важнее, их ожиданий. Можно отдохнуть от этих назойливых одноклассников, особенно от девушек, чьё внимание было ужасно настойчивым. Да, в классе у него немало поклонниц, но каждый год был одним и тем же, словно все они следовали какому-то скучному сценарию. Он представлял себе поля, на которых можно долго-долго лежать, глядя в небо, прохладную речку, стопку книг, которые наконец-то можно дочитать, и никого, кто будет дергать его каждую минуту. Просто три месяца другого ритма жизни. Но реальность оказалась... другой. Другой ритм ударил его по голове не метафорой, а самой что ни на есть физической реальностью. Дорога в деревню Яндон была не дорогой, а оказалась испытанием на прочность, медленной пыткой стало тряской и духотой. Местный автобус пах бензином, что лишь заглушало голову своим запахом. А добивающим ко всей этой картине стало то, что тут полностью отсутствовала связь. Он огорчённо выдохнул, прижавшись лбом к холодному стеклу, изредка наблюдая, как за окном мелькают однообразные пейзажи: поля, перелески, снова поля. Он мысленно надеялся, что поскорее доедет. Автобус то и дело встряхивало, иногда чуть ли не подпрыгивал, как испуганная лошадь. И тут же, как будто в ответ на эту наивную надежду, в голове прозвучала ироничная поправка: «Если мы вообще доедем, а не развалимся на полпути по запчастям». Наушники были надеты, но музыка не играла. Он просто хотел отгородиться, создать хоть какую-то иллюзию личного пространства в этом душном, грохочущем общественном транспорте, где бабушки с яростью отстаивали своё право на место. И вот, наконец, автобус, содрогнувшись в последнем спазме, замер на обочине. Рядом, кособочась, стоял старый, почерневший от времени деревянный указатель. Выцветшая до бледно-серых следов была надпись «Яндон». Феликс с трудом поднялся с сиденья, стянул наушники, и мир обрушился на него. Тишина. Не городская, обманчивая, за которой таится гул машин, гудки, чьи-то голоса. Это была иная тишина. Она не давила — она заполняла всё собой до вокруг. И в её плотной, звенящей глубине жили звуки: монотонное, гипнотизирующее стрекотание мириад кузнечиков, доносившееся из высокой травы; отдалённое, неторопливое мычание; и ветер, не порывистый, а томный, перекатывающий волны зноя над землёй. Этот ветер показался ему чем-то приятным. Он сделал глубокий вздох, и этот аромат, на мгновение вытеснил запах школьного коридора, больничного антисептика и маминых духов. Спускаясь по шаткой ступеньке автобуса, пыль тут же осела тонкой пленкой на его белых кроссовках — первой жертве этого места. Вслед за ним вывалили пару мешков картошки, а потом вышла женщина с огромной клеткой, в которой беспокойно металась курица. Водитель, не взглянув на Феликса, захлопнул дверь и уехал дальше, оставив его одного. Но ему нужно было идти. Он поправил съехавший набок рюкзак, выдохнул и пошёл по давно знакомой тропе. Ли лишь помнил, как в детстве с беспредельной радостью приезжал сюда, ведь ему было и вправду весело. Пока многие ребята не подросли и не разъехались кто куда. А Феликс так и продолжает приезжать сюда, хоть и других друзей он больше не нашёл, парень до сих пор, всё с той же радостью проводит лето с тётей Минджи. Несмотря на то, что та любит иногда перегружать парня. Ли шёл, осматривая село, будто пытался найти в нём изменения, произошедшие за то время, пока его не было. Деревня состояла из одной главной улицы, больше похожей на широкую просёлочную тропу, и из домов, рассыпанных по склонам холмов. И у всех домов были тёмно-коричневые крыши. С первого взгляда деревня может показаться убогой, но если присмотреться, то она кажется невероятно прочной. Та самая кривая стена у амбара сложена из камня, который не брал ни дождь, ни мороз десятилетиями. А крыши держались так крепко, будто врастали в скелеты домов. Спустя несколько минут он дошёл до уютного домика тёти, с черепичной крышей и с маленьким палисадником, где цвели гортензии. Увидев через окно, что её племянник уже подошёл, она побежала открывать дверь. Минджи открыла дверь, и её лицо расплылось в широкой улыбке. — Феликс, приехал наконец-то, родной! — она впустила его в дом, приобнимая. — Иди, разувайся и проходи в комнату, должно быть, устал с дороги. Комната, которую ему выделили, была крошечной. Но она была чистой, а на подоконнике стояла глиняная ваза с букетов из полевых цветов. Вместо кровати у стены лежал тонкий матрас, застеленный простынью. Рядом стояла маленькая тумба. Из окна открывался вид на задний двор, огороженный каменным забором, а дальше, за низкой изгородью, начинались рисовые поля, уходящие к подножию гор. «Утром солнце будет будить прямо в лицо, зато к вечеру потянет прохладой, — предупредила тётя Минджи, проводив его». Осмотрев всю комнату, парню оставалось только разложить вещи, чем он и занялся. Вечер прошёл за неспешным ужином из бесчисленного количества закусок, которые тётя Минджи то и дело подкладывала ему в тарелку, и расспросами о родных. Разговоры текли плавно и тепло, как мёд, но где-то в глубине души парень чувствовал лёгкую, почти невесомую струну отчуждённости. Он был здесь и своим, и чужим. Позже, оставшись наедине с самим собой, он пытался рисовать акварелью вид на долину, но чем больше он работал, тем меньше его радовал результат и пейзаж получался совершенно неживым. Что-то ускользало от него — душа этого места, скрытая за внешней идиллией.

***

На следующее утро, после завтрака, тётя Минджи вручила ему корзину. — Сходи к старику Ким, на развилке, отнесёшь ему эту корзину. Дом синий, не промахнёшься. Разомнёшь ноги, заодно по деревне прогуляешься. Ли согласился и покорно принял из рук тёти корзину. Выйдя за калитку на просёлочную дорогу, он почувствовал, как июльское солнце обжигало своими лучами оголённые плечи и шею. Столбик термометра у крыльца, на которой он мельком взглянул, давно перевалил за двадцать, а ощущалось все тридцать, если не больше. И поэтому, он ускорил шаг, чтобы поскорее донести корзинку и не получить солнечный удар. Он свернул на грунтовую дорогу, ведущую к лесу. Вздохнув полной грудью, он почувствовал запах хвои и влажной земли. Здесь было по-настоящему красиво, он не мог отрицать. Стволы сосен уходили ввысь, а лучи солнца пробивались сквозь деревья, рисуя на земле золотистые пятна. В нём шевельнулось что-то давно забытое — смутное воспоминание из детства, когда он бегал здесь с ребятами и строил шалаши. Как же давно он тут не был. Размышления прервал нарастающий звук — рваный рёв несколько мотоциклов, а вернее, потрёпанных мопедов, разорвавший лесное безмолвие. Феликс вздрогнул и повернул голову в сторону доносившееся шума. Из-за поворота, поднимая тучи пыли, показалась группа парней. Они остановились прямо посреди дороги, перекрыв её. Феликс замедлил шаг, инстинктивно желая стать незаметным. Парни были явно старше его на год-два. Один из них, самый высокий, сидел на мопеде, откинувшись назад, и закурил. И почему-то из них, именно он показался Ли Феликсу то ли отстранённым, то ли недружелюбным. Остальные лишь переглядывались и смеялись чему-то своему. Феликс решил пройти, прижавшись к краю дороги. Он уткнул взгляд в землю, надеясь, что на него не обратят внимание. А если и обратят, то проигнорируют. — Эй, ты. — голос был хрипловатым от сигаретного дыма, но твёрдым. Феликс поднял голову. Хёнджин посмотрел прямо на него, выпуская струйку дыма в сторону. — Городской? Не видел тебя раньше. — Я недавно приехал сюда, к тёте Минджи, — ответил Феликс, чувствуя, как его ладони потеют от напряжения. — А, к Минджи, — протянул Хёнджин, и в его голосе прозвучала усмешка. Он оглядел Ли с ног до головы, цепляясь за каждую деталь: он начал с макушки светлых волос, переходя к лицу — чистому, без следов трудовой закалки и уличных драк, и заканчивая на уже не таких светлых кроссовках. — Городской цветочек. Совсем белоснежный. Приехал воздухом деревенским подышать? На это один из его друзей фыркнул. Парень почувствовал, как по щекам разливается жар, и это не из-за погоды. Феликс понял, что ему надо поскорее уходить от них. — Мне нужно пройти, — сказал он, стараясь, чтобы его голос не дрогнул. — Дорога общая, — парировал Хёнджин. — Иди, если хочешь. Никто тебя не держит. Но проход между его мотоциклом и канавой был очень узким. Феликс, стараясь не задеть грязный борт, протиснулся. В этот момент он неловко зацепился ремешком рюкзака за руль. Он дернулся, корзина в его руке качнулась, и чуть не упала на землю вместе с едой, которую так любезно готовила его тётя. Наступило секундное молчание. — Осторожнее, цветочек, — тихо, но чётко произнёс Хёнджин. В его глазах впервые появилась лёгкая, опасная искорка раздражения. — Ты тут не в своём стерильном городе. У нас земля кормит. Её в грязь не пинают. — Я не нарочно! — вырвалось у Феликса, его собственная злость внезапно прорвала плотину страха. — Если бы вы не стояли посреди дороги, как... Он не успел договорить. Хёнджин спрыгнул с мопеда и медленным шагом пошёл к нему. Теперь он стоял так близко, что Ли чуть ли не впитывал в себя его запах — горьковатую смесь табака и дешёвого одеколона. Это сочетание било в нос, вызывая лёгкое головокружение. — Как что? Договаривай. Феликс отступил на шаг, сжав корзину. Ненависть была острая, мгновенная и обоюдная, которая повисла в воздухе гуще пыли. — Как стадо, — прошипел он, глядя в эти тёмные, презрительные глаза. Хёнджин усмехнулся. Усмешка была холодной и недоброй. — А ты, выходит, белая овечка. Смотри, волки в наших лесах водятся. Заблудишься. Он развернулся, пнув камень перед собой, ловко сел на мопед и, не оглядываясь, стал уезжать. Его друзья, ухмыляясь, последовали за ним, оставив парня одного в этом лесу. Ли стоял, сжав руки в кулак так, что ногти впились в ладонь. Он ненавидел этого грубого, наглого парня. И теперь ненавидел эту деревню, эту безысходность и этот мир. Их первая встреча была хуже, чем он мог себе представить. Это была не просто стычка. Это была декларация войны. И Феликс, сам того не желая, только что принял вызов. Впереди было ещё целое лето. Давно предсказанный ливень, казалось, собирался теперь не только в тучах. «Два месяца», — напомнил он себе. «Всего два месяца».