Июль с твоим именем на вздохе

Тишина в Яндоне оказалась обманчивой. Она не была пустой — она была густой и наполненной звуками, к которым Феликс ещё не мог привыкнуть. Но теперь, спустя несколько дней, он начал различать в этом гуле отдельные нити. Тот далёкий гудок — не случайный, а шестичасовой утренний товарняк, идущий в областной центр. Эта тишина становилась фоном, на котором теперь проигрывались другие, более сложные мелодии. Как ни странно, но после той неожиданной перепалки в лесу с Хваном, на протяжении трёх дней ни слова, ни слуха о нём. Возможно, это было и к лучшему. Ведь она закончилась не очень хорошими воспоминаниями, что даже вспоминать о них не хочется. Но что-то ему явно подсказывало, что это была не последняя их встреча. Взгляд Феликса, скользя по знакомым трещинам на потолке, упал на картонную коробку. В ней, среди пуговиц и клубков шерсти, лежал полароид тёти Минджи — с потёртым кожзамом и стёртой надписью сзади. Идея созрела мгновенно, чтобы спастись от скуки: он будет снимать. Не для соцсетей, а просто так, для воспоминаний. Создаст свой архив «Яндон: код лета-2017». Ироничный проект, который оправдает его присутствие здесь. Он будет снимать не открыточные виды, а заброшенные сараи, ржавые сельхозмашины, высохшие колодцы. Он довольно быстро изучил простенький механизм, вспоминая, как когда-то в детстве ему подарили похожий, который был у него сейчас. Первым местом выбрал реку — не тот шумный пляж, а неподалеку, глухой затон за поворотом. По рассказам тёти, там когда-то стояла мельница, от которой остались лишь размытые водой камни. Феликс вышел на рассвете, когда небо на востоке только начинало сереть. Первые лучи солнца пробились сквозь щель между двумя крышами и ударили в стены старого сарая. Парень шёл по спящей деревне, прижимая камеру к себе, пока мокрая роса не промочила кроссовки. Будь он чуть младше, то, без сомнения, тут же начал бы снимать всё подряд — и сарай, и лучи, и свою собственную тень. Старое русло оказалось ещё более совершенной находкой, чем он себе представлял. В воздухе висел влажный туман, стелившийся по воде, превращая берега в размытые пятна. Вода текла медленно, почти незаметно, подмывая берег и обнажая корни огромной ивы. Место, как он и думал, было безлюдным. Феликс был в восторге. В кадре он хотел запечатлеть длинную выдержку, чтобы вода на снимке выглядела как молочный поток. Он попытался полностью сосредоточиться, чтобы кадры получались живыми и точными. Он сделал первый кадр, затаив дыхание, слушая, как механизм отрабатывает выдержку. Звук затвора был удивительно громким в тишине. И тут прямо из воды, в трёх метрах от него, поднялась фигура, которую Феликс сразу узнал. Ли вздрогнул от неожиданности, чуть не опрокинув камеру. Это был Хёнджин. Он стоял по пояс в воде, спиной к нему, отряхивая мокрые волосы, которые прилипали к лицу прядями. Феликса немного смутило, что тот был только в шортах, но старался не подавать виду. По его спине стекала вода, очерчивая лопатки и позвонки. Он глубоко вздохнул, расправил плечи и начал медленно, против течения, идти к берегу, ощупывая ногами дно. Хёнджин, выйдя на берег, сразу повернул голову в его сторону. Увидев Феликса с камерой, он нахмурился и направился к нему. — Что ты тут делаешь? — спросил Хёнджин. Его голос был хриплым, без эмоций. — Фотографирую, — ответил Феликс, проговорив это слишком громко. — Зачем? — Чтобы... помнить. Хёнджин на это усмехнулся, выжимая воду из края своих шорт. — Помнить это? — спросил он, и кивнул в сторону реки, столбов и ивы. — Тут и помнить-то нечего. Каждый день одно и то же. Он подошёл ближе, и Феликс невольно сжал камеру сильнее. Хёнджин остановился перед ним, рассматривая камеру. — Старая штуковина. На телефон проще. — Здесь... качество другое. Да и взгляд другой, — попытался объяснить Феликс, чувствуя, как его аргументы тают под спокойным взглядом. — Взгляд, — повторил Хёнджин. Он обернулся к реке. — И что твой «взгляд» тут увидел? Красивое старое дерево? — Видел историю. Упадок. Хван повернулся к нему. — Это не упадок, это просто берег. Его каждый год топит, он обваливается. Дерево гниёт, но стоит, потому что корни крепкие. Даже никакой истории тут, обычная жизнь. Он подошёл к самой иве, положил ладонь на её шершавый, мшистый ствол. — Вот здесь, видишь? — Он указал на глубокую трещину в коре, куда набилась грязь и мох. — Три года назад в неё молния ударила. Все думали, сгорит, а не сгорела. А тут... — он провёл пальцем по шраму пониже, — ... мой нож. Когда я маленький был, пытался своё имя вырезать. Не получилось, только кору испортил. И правда. На коре маленькими, почти незаметными буквами было начало его имени «Хён», а дальше — лишь непонятные знаки, совершенно не похожие на буквы. — А эти столбы, — продолжил он, уже без интереса, как бы между делом, — это не от запруды. Это старый мост к покосу был. Его лет пятнадцать назад паводком снесло. Мужики потом два дня брёвна вылавливали. А запруда была выше по течению, от неё и следа не осталось. Тётя Минджи просто места путает. Всё, что было в голове у Феликса — выстроенная концепция, композиция кадра — рухнуло под тяжестью этих простых поправок. Он стоял с камерой, нацеленной на «неправильные» столбы. Глупое, жгучее ощущение собственной нелепости сковало его. Хёнджин тем временем подобрал с земли серую футболку и лежавшую рядом кофту. — Если хочешь снимать что-то с историей, — сказал он, натягивая футболку, — иди на старую ферму за кладбищем. Там дом есть, в крыше дыра, на стене до сих пор висит календарь, а страницы оборваны на марте 1998-го года. Или в кузницу, там станок старый стоит, на котором мой дед подковы ковал. Вот это история. А это... — он махнул рукой в сторону его кадра, — ... просто река, без особой истории. Она каждый день разная, а ты пытаешься её в одну картину запихнуть. Он засунул руки в карманы, уже собираясь уйти, но на секунду задержался, глядя на Феликса. — Пленка-то, надеюсь, у тебя цветная? — Да, как раз цветная. — Отлично. Здесь ночью небо такое необычное, обсыпанное всё звёздами. А если повезёт и ночь ясная будет, когда метеорный поток — звёзды словно сыпятся с неба одна за другой, хоть желание загадывай. Её бы чёрно-белой пленкой не взять. Только цветом и передать. И, развернувшись, он ушёл по тропинке, ведущей вверх, к деревне. «Интересно, однако» — подумал себе Феликс. Сегодня была их вторая встреча. Ли не стал делать больше ни одного кадра, он сел на камень, осматривая камеру. Он думал, что его взгляд через объектив особенный. Но Хёнджин сам доказал, что это не так. Туман почти рассеялся, солнце приятно пригревало спину. Ива действительно была покрыта шрамами. На одном из столбов, если приглядеться, виднелись остатки скоб, что, возможно, от того самого моста. Он ошибся, не в деталях, а в самом подходе. Он хотел наложить на это место готовую схему, ярлык «упадок», не пытаясь разглядеть, что тут было на самом деле. А Хёнджин, этот вечно раздражённый парень, знал каждую трещину на коре и помнил, откуда она взялась. Его презрение было не к Феликсу лично, а к его слепоте. К тому, что он смотрел, но не видел. Феликс просидел на камне ещё долго, задумавшись в своих мыслях. Тот острый, непрошённый интерес к деталям, который заставляет глаза искать след от детского ножа на коре дерева и гадать, какого цвета бывает тот самый метеорный поток, который не передать на черно-белой плёнке.

***

Феликс сидел в своей комнате, держа в руках получившуюся фотографию. На кадре была изображена та самая река с ивой и столбом. Плёнка была цветная, но снимок вышел каким-то выцветшим, лишённым жизни. Он повесил снимок над своей кроватью, сзади написав: «Вторая встреча с Хван Хёнджином. Удачная?» «02.07.2017». Вопросительный знак был самым важным. Он разглядывал фотографию и не понимал, что чувствует. Злость то ли выдохлась, то ли прогорела, а на её месте была пустота, заполняемая каким-то назойливым интересом. Интересом к человеку, помнившему историю каждого шрама на том берегу. Ведь Хёнджин в своих простых объяснениях, в своих шрамах на дереве, в случайно обронённом «отлично» о цветной плёнке, показал щель в своей броне. И теперь Феликсу хотелось заглянуть в эту щель. Словно тот парень был сложной головоломкой, которую неожиданно подкинули ему в руки, чтобы скоротать скучное лето.

Но на следующий день, пока Феликс сидел в комнате, и думая, чем ему бы заняться, тётя Минджи попросила его отнести соседке, миссис Шин, банку только что сваренного айвового варенья. Дом миссис Шин оказался как раз за той самой «старой фермой», про которую упоминал Хёнджин. Феликс шёл медленно, с банкой в руках, осматривая место: причудливый изгиб старой яблони у дороги, узор трещин на высохшей глиняной стене сарая, даже игра света и тени на кучке сена. Ферма действительно была заброшена. Сквозь провалившуюся крышу дома было видно небо. На рамках для окон самих стёкол не было. Но на покосившейся веранде, как и говорил Хван, висел календарь. Потрёпанный, выцветший, с изображением горного пейзажа. Феликс остановился, разглядывая его. Страницы так и оборваны на марте, но стоял 1988-й, а не 1998 год. Он запомнит это для себя, если вдруг встретит Хёнджина. Кто-то когда-то перечёркивал здесь дни, строил планы, ждал будущего. А теперь здесь была только тишина, да и этот календарь, застывший во времени. Возвращаясь от миссис Шин, которая оказалась болтливой старушкой и накормила его странным на вкус, но сытным печеньем, он услышал знакомое тарахтение. Из-за поворота показался Хёнджин. Парень вез на небольшом открытом прицепе, сцепленном с мопедом, несколько мешков с чем-то тяжёлым. Увидев Феликса, он не стал ускоряться или делать вид, что не заметил его. Он просто проехал мимо, слегка сбавив скорость на ухабе, и кивнул. Коротко, почти неотличимо от движения головы на кочках. Но это был кивок, скорее признающий присутствие, чем что-то другое. Феликс на это кивнул в ответ. Мотоцикл заглох на подъёме. Хёнджин, ругаясь себе под нос, спрыгнул, чтобы толкать. Он упёрся в прицеп, мышцы на его руках напряглись под тонкой тканью футболки. Ли, озадаченный врасплох, постоял так пару секунд, а затем, движимый непонятным самому себе импульсом, подошёл и упёрся ладонями в другой край тяжёлой ноши. — Не надо, — буркнул Хёнджин, не глядя на него, с усилием толкая прицеп. — Всё равно иду в ту же сторону, — солгал Феликс, чувствуя, как под ногами скользит земля. — Мне не нужна помощь. — Я помогаю не тебе, а миссис Шин, — выпалил Ли. — Для неё же удобрения? Хван на секунду замер, затем усмехнулся. — Толкай тогда, умник, раз такой добрый. Они молча, синхронно подтолкнули мопед с прицепом на ровное место. Работа заняла меньше минуты, но Феликс успел вспотеть. Хёнджин вытер лоб тыльной стороной ладони, сел на сиденье и, не заводя мотор, посмотрел на Феликса. — Спасибо, — произнёс он, и слово далось ему с видимым трудом, явно используя его редко. — Мешки с удобрением для её огорода. Старушка до последнего держится за свои грядки. — Она мне печенье дала, — сказал Феликс, чувствуя необходимость что-то добавить и поймав себя на мысли, что хочет продолжить этот прерывистый разговор. — С тмином, — уже утверждением ответил Хван. — Она везде тмин пихает, считает, что от всех болезней. — Хёнджин повернул ключ зажигания, мопед взвыл. — И календарь видел? — Видел, 1988 год. Застывшее время. — Не умничай, — отрезал Хёнджин, но без прежней злобы, скорее устало. — Просто календарь. Его хозяин в тот же год в город уехал и обратно не вернулся, всё. Никакой философии. — Так даже интереснее, — не унимался Феликс. — Простая история, вместо выдуманной глубокомысленности. Хёнджин наблюдал за ним с тем же пристальным вниманием, как в первую их встречу. В его темных глазах мелькнуло что-то нечитаемое. — Ты сегодня разговорчивый. Решил в приятели записаться? — Нет, — честно ответил Феликс. — Просто... любопытно. Ты знаешь историю каждого столба и календаря, а я сам-то, мало что знаю отсюда. На это Хван усмехнулся. — Потому что я здесь живу. А ты — проездом. Тебе и не надо этого знать. Не лезь, куда не просят, будь проще, цветочек. Он завёл мотоцикл и уехал, оставив Феликса стоять на дороге. Но фраза «не лезь, куда не просят» прозвучала уже не как угроза, а скорее как совет. Дурной, но совет.

***

Феликс закрыл дверь в свою комнату. Вечерний сумрак уже наполнял маленькое пространство, заполняя всё темнотой. Он щёлкнул выключателем, но свет не зажёгся, а в деревне, как и предупреждали, отключили электричество. Он зажёг свечу, которую тётя оставила на столе. Мерцающий свет оживил причудливые тени на стенах и осветил сзади прикреплённую фотоплёнку — ту самую, цветную фотографию реки с ивой. Он снял её со стены и сел на край кровати, держа в руках. Бумага была шероховатой на ощупь. В дрожащем свете яркая плёнка предала память: краски поблёкли, сползли в серость, оставив лишь призрак пейзажа. Совсем не то, что он пытался запечатлеть. Весь день проигрывался у него в голове, как заевшая пластинка. Не столько событий, сколько ощущений. Ощущение у реки, когда его грандиозный замысел рассыпался от пары простых фраз. Ощущение у мотоцикла, когда они могли почти спокойно поговорить. Но самое странное — это ощущение после. Это было такое непривычно чувство, как будто из-под ног выбили привычную почву. Он думал о Хёнджине не как об «грубом парне» или «враге», а как о конкретном человеке, детали которого он по крупицам собирал за день. И все те фразы, которые он ему говорил, они не были нападением, а лишь... коррекцией. Как будто мир Феликса — с его выдуманными историями про упадок был неточным, а Хёнджин был тем, кто молча, без всякого интереса приводил его в порядок. Феликс перевернул фотографию. На обороте, в свете свечи, проступали его собственные слова: «Вторая встреча с Хван Хёнджином. Удачная?» Он взял карандаш и после вопросительного знака с нажимом, вывел ещё одно слово: «Нет». Потом задумался и ниже, мельче, дописал: «Правдивая». Он положил снимок на стол и лёг на спину, глядя в потолок, где плясали тени от пламени свечи. За окном совсем стемнело. Где-то вдали раздался сдавленный смех компании. Феликс прислушался, пытаясь угадать, был ли среди того смеха один, знакомый, хрипловатый голос. Но ветер донес только обрывки. Он повернулся на бок, лицом к стене. Походу, сегодня он проиграл. Проиграл свою собственную уверенность в том, что он понимает правила этой игры и знает, кто его противник. Теперь противник оказался непонятным, а правила — туманными. И эта неизвестность была страшнее и... интереснее любой предсказуемой вражды. И он был уже уверен, что в этой игре ему не победить.