Июль с твоим именем на вздохе

Иногда прошлое — не память. Это шрам, который носят под одеждой и в самой глубине души. И самый страшный кошмар — что кто-то его увидит.

День выдался довольно скучным. Настолько, что сначала парень ходил кругами вокруг деревни, лишь бы себя чем-то занять. Было бы всё не настолько плохо, если бы не жаркое солнце, ведь заниматься огородом под такой жарой — настоящее самоубийство. Феликс отложил тяпку и просто бродил между рядов овощей, пытаясь уловить хоть дуновение ветерка. Но жалеть его небо явно не собиралось. И пока он бродил по огороду, сложилось ощущение, что стало ещё жарче в несколько раз. Огород тёти Минджи был большим, и дальний его край упирался в старый забор, за которым начинался соседний участок — дом старика Пак. Дом стоял такой же почерневший от времени, но крепкий. Феликс присел на корточки у забора в тени от старых деревьев, осматривая проделанный путь от самого начала, до конца. Он и не заметил, как с той стороны забора на него упала тень с незнакомыми ему очертаниями. — Эй, парень! — послышался звонкий женский голос, заставив парня вздрогнуть от неожиданности. Феликс повернул голову в сторону доносящееся звука. На соседнем огороде, перегнувшись через низкий забор, стояла девушка. Лет девятнадцати, а возможно, и ровесница. Она была в простых рабочих перчатках и с солнечными бликами в тёмных волосах, собранный в небрежный хвост. На её лице красовалась яркая улыбка, словно она не только что полдня прополола грядки. — Здравствуйте, — растерянно сказал Феликс, поспешно вставая и смахивая землю с одежды. Он явно не ожидал кто-то здесь встретить, особенно приблизительно своего возраста. — Городской? Видела тебя пару раз. Слышала, ты у тёти Минджи живёшь, — ответила девушка, не теряя дружелюбной улыбки. — Я Соньюн. Внучка, приехала к деду на выходные помочь, пока он ногу растянул. — Феликс, — кивнул он. — А я, да, на всё лето здесь. Они разговорились, несмотря на преграду в виде забора. Соньюн оказалась лёгкой в общении, с быстрым умом и открытым взглядом. Она рассказала, что приезжает сюда каждое лето с детства, а если получается, то и по выходным. Они бы так и продолжали болтать о пустяках, пока девушка на время не притихла, словно задумываясь о чём-то. — Знаешь, раньше тут, в соседнем доме, — она кивнула едва заметным движением куда-то за спину Феликса. — Паренёк жил один, я его с детства знаю. Я бы сказала, с ним не бывает скучно. У него ещё тогда были потрёпанные книжки про дальние страны, мы по ним карты рисовали. Пока все парни в округе играли в футбол, он с этой книжкой в лес ходил. Как-то вместе даже гербарий собирали для конкурса, столько времени потратили на это. Заняли первое место. Она говорила это, глядя куда-то вдаль. На её лице была теплая улыбка, а после расстаяла, сменившись печалью. — А потом в его семье беда случилась. Всё под откос пошло. И он... я помню, как всё резко поменялось. Мы так и не заговорили после этого, — Соньюн выдохнула, а в голове недоговорённое «Если вообще нужно было». — Хёнджин, — сказал Феликс, когда всё сложилось в пазл. Соньюн сначала внимательно посмотрела на него, а затем кивнула. — Да, похоже, вы знакомы. — Можно так сказать. — Тогда ты, наверное, понимаешь, о чём я, — Феликс на это кивнул. Она прислонилась к забору. — Но знаешь... парень он не плохой. Я всегда находила в нём что-то настоящее, но такое хрупкое, как лёд. Кажется, лёд треснул. И теперь он не подпускает к себе близко, чтобы не провалились. Или чтобы не увидели, какая там под ним чёрная вода. «Какая под ним чёрная вода». Да, это было самое то, что Феликс мог почувствовать, но не мог облечь в слова. Он поблагодарил Соньюн за разговор под предлогом, что ему нужно доделать грядки в огороде, и отошёл к дому. Разговор оставил ощутимый след в груди, отчего стало тревожно. Но также его беспокоил вопрос о том, зачем она ему это рассказала? Феликс решил, что о том, что он узнал, Хёнджину рассказывать лучше не будет. Не решился ещё. Феликс не может знать точную реакцию Хвана на эту информацию. А если Хёнджин всё же и узнает об этом разговоре... то выбор будет невелик.

* * *

В сарае стоял привычный запах — масло и дерево. Феликс сидел на перевёрнутом ящике, ведь теперь это было его «выделенное» место с прошлого раза. И как бы он не старался держать лицо нейтральным, на его лице всё равно появлялась глупая полуулыбка, когда тот вспоминал что-то своё. Сколько он тут уже сидит? Минут десять, не меньше. Рядом на рабочем табурете сидел Хёнджин, с которым парень так нормально и не пообщался, лишь поздоровался, а дальше никто не стал продолжать. Хёнджин что-то чистил старым ножом. Какую-то металлическую детали, но делал это без особого энтузиазма, будто просто для того, чтобы занять руки. Тот изредка поглядывал на парня, который в очередной раз рассматривал сарай. Сам Феликс толком не знает ответ на вопрос «Зачем он здесь?» Тишину наконец прервал его голос. — Котёнка сегодня не видно, — наконец сказал Феликс. — На улице бегает. Солнце его греет, — коротко ответил Хёнджин. — У него лапа наконец-то зажила. Хоть хромать перестал. Снова пауза, но Хёнджин прекрасно чувствовал на себе взгляд. Обычно он ненавидел, когда на него на прямую смотрят. Сейчас же он не стал сильно зацикливаться на этом. — Спасибо, — слова успели выскочить сами, чем тот успел их обдумать. Даже Хёнджин на секунду замер. За что? Наверное за банку того корма, от которого Рыжик чуть с ума не сошел от счастья? Да, наверное это так. — За что? — искренне удивился Феликс. — За банку с тем... кормом. Ему и вправду понравился тот корм, — выдавил Хёнджин, стараясь смотреть на не парня рядом. Спустя несколько минут Хёнджин повернулся к нему, отложив в сторону нож и деталь. Надо бы дать понять, что пора уходить. — Чего пришёл-то? Не уж то решил проверить, жив ли тот ещё? — спросил Хёнджин, кивнув в сторону двери, за которым предположительно был котёнок. Феликс отрицательно покачал головой. — Да нет. Просто мимо шёл, вот и решил зайти, — соврал. Походу это была слишком очевидная ложь, что и сам Хёнджин мог бы догадаться об этом. Но тот на это ничего не сказал, ибо ему не сильно то и интересно. — Ладно, — сказал он, и его голос прозвучал ниже, чем был. — Если будешь мимо, то стучи. Рыжик, может, выбежит. Он тебя запомнил. Феликс кивнул, сказав «обязательно». И вышел наружу. Дверь закрылась, издав жалобный вскрик. А Хёнджин так и остался сидеть в сарае, иногда поглядывая на закрытую дверь. Он ещё не до конца понял, что это было... но это явно был не сон. Походу, в сарае стало светлее. Или ему это показалось? Хёнджин провёл ладонью по краю ящика. Вроде всё хорошо, а в самой голове — бардак. Парень вышел из сарая. Как только он открыл дверь, то перед глаза сразу бросился шерстяной комок. На крыльце, свернувшись калачиком, лежал Рыжик. Услышав сзади шаги, он поднял голову и лениво потянулся, а затем пошёл тереться об ноги парня. Уже успел привязаться. «Он тебя запомнил», — вспомнил отрывок разговора Хёнджин. И это была правда. За такой маленький, казалось, срок, Рыжик успел привязаться к Феликсу. И Хёнджин, как Рыжик, ищущий своего друга-хозяина, смог так же быстро привязаться к парню. Он и сам стал невольно замечать, что начинает привыкать к их встречам. И Хёнджин перестал чувствовать необходимость быть таким чем-то раздражённым в его присутствии. А надо было ли вообще? Хёнджин сел на ступеньку, запустив пальцы в шерсть котёнка. На этот жест Рыжик довольно заурчал. — Дурак ты, — пробурчал парень. — И я дурак. Этот вечер был долгим. И Хёнджин, наверное, начнет прислушиваться к шагам за забором.

* * *

Поздно вечером комната была погружена в полумрак, освещённая лишь одной тусклой лампой на письменном столе. В комнате душная жара, отчего Хёнджину пришлось распахнуть окно настежь. Парень вздохнул воздух, а духота постепенно отправлялась на второй план. На невысокой полке, среди книг и комиксов, лежала небольшая тетрадь, а на обложке красовалась кривой буквой простое «Х». Углы были потрепаны, обложка потерта, по которой было явно видно, что дневник довольно старый, а некоторые листы были вырваны, оставив после себя неровные края. Хёнджин взял тетрадку в руки, и пыль золотистой дымкой взметнулась в луче лампы. Он провёл пальцем по вмятине на обложке — по тому месту, где когда-то, от сильного нажима остался сине-черный след от геливой ручки. Он наугад открыл дневник, попав на середину. На странице, детским почерком, написана надпись. «Я сегодня видел, как соседская кошка Муся поймала мышь, а потом утащила за собой. Это жестоко» На полях был неумелый рисунок: кошка и какое-то пятно. А после снизу добавлено предложение. «Папа сказал мне, что слабых съедают, поэтому я буду становиться сильным» Хёнджин смутно помнил тот день, зато отлично видел строгий взгляд отца. Мальчику тогда было лет десять, когда он с отцом возвращались домой, и наткнулся на эту картину. А мужчина, заметив задумчивость сына, всю дорогу читал ему ненужные лекции, словно он хотел чем-то этим добиться. Прошло уже несколько лет, урок усвоен, но, кажется, что поменялся только старший Хёнджин. Пальцы продолжали переворачивать страницы за страницой, вчитываясь в каждое слово, иногда перечитывая его вновь, словно не понимая прочитанного. Каждая страница имела свой замысел, но он распадался, когда некоторые строчки были зачеркнуты, а другие начинались уже с другого начала. И вот наконец он листнул до последней законченной записи, дата которой была: «09.03.2012». Неделя и пару дней до его четырнадцатилетия. «Я завтра пойду в мастерскую к дяде Минхёку. Он мне обещал, что научит меня моторы чинить. Игры и птицы — это для дураков. Надо делать что-то настоящее, чтобы тебя не съели. А море подождёт». «А может, и не будет его вовсе». Ниже, уже чёрным цветом чернил, было выведено одной исступлённой строчкой: «И не было» И больше парень ничего не нашёл. Остальное — чистые, нетронутые листы, где так и не легла ни одна мысль и ни одна надежда. Молчание длинною в долгие пять лет. Хёнджин закрыл тетрадь, положив его не только на полку под многими другими тетрадями, но и в особое место в сердце. Вся эта тетрадь была наполнена мечтами подростка, который думал, что если каждый день отдавать частичку себя сюда, то он спасет их. Спасти их он не смог. Он потушил лампу и лёг, глядя в потолок, по которому ползли отсветы фар редких проезжающих машин. Рыжик, уснувший в ногах парня, вздохнул во сне. И Хёнджин не чувствовал огорчение после найденной вещицы. Во время чтения он словно попадал в то время, и, кажется, этого было ему достаточно. А это было куда страшнее и ценее, чем любое сочувствие к мальчику с странными мечтами в тетраде с одинокой буквой «Х» на обложке. Он внезапно обнаружил, что дышать стало чуть легче.