Всё смешалось в доме Романовых

Новый Год, воистину, время чудес. Но, к сожалению, точно не в их семье. — Давай никуда не поедем, — устало просит Елизавета, поворачивая голову, чтобы получше рассмотреть своё отражение в зеркале. — Скажем, что ты заболел. Ты каждую зиму болеешь, они даже ничего не заподозрят. — Ты знаешь мою матушку, — фыркает Александр, подходя к ней ближе, чтобы заглянуть тоже в зеркало и поправить галстук. — Если гора не идёт к Магомеду, Магомед идёт к горе. И идёт он со всей семьёй. Я, со всей любовью, не хочу принимать эту ораву здесь. — В следующем году мы скажем, что летим отмечать Новый Год к моей семье. — Разве католики празднуют Новый Год? — Нет, — пожимает плечами Елизавета. — Но твоя мать до сих пор не может запомнить, что мой отец умер почти пятнадцать лет назад и каждый год справляется о его здоровье, так что, думаю, и вопрос вероисповедания моей семьи для неё тоже тайна. Александр вздыхает, склоняясь, чтобы невесомо чмокнуть Елизавету в макушку, не испортив причёску, и успокаивающе сжать её плечи. — Один вечер, дорогая. Их собственные отношения, претерпевшие за прошедшие пятнадцать лет, миллионы изменений устаканились до состояния мирной дружбы двух людей, слишком привыкших к комфорту совместного сожительства, чтобы думать о разводе. Лиза, его чудесная Луиза, была слишком удобной. Александр, как он надеялся, остался удобным для неё. Во всех вопросах, кроме семейных мероприятий. Но Александр, честно говоря, всегда сомневался, что хоть кому-то удобно и комфортно общество его матушки. — Один вечер, — кивает Елизавета. — За тобой должок. — Я помню, — ворчит беззлобно Александр. — Твой любимый ресторан. Я забронировал столик на троих ещё месяц назад. — И ты не исчезнешь в последний момент, сославшись на то, что у тебя работа, — предупреждает она, дёргая его за рукав пиджака. — У всех работа. Адам скучает по нашим посиделкам и всерьёз думает, что ты целенаправленно избегаешь его общества в последнее время. — Потому что я действительно избегаю его? — Это глупо. Мы все здесь взрослые люди, Саша. Он твой друг. Александр отмахивается, вместо ответа только натягивая заученную добродушную улыбку. В общем и целом, он знает, что Елизавета права, но в его случае пять стадий принятия всегда превращались в пятьдесят стадий мучительного терзания, и только потом его отпускало, и он признавал, что возникшая проблема, в сущности, абсолютная мелочь. С принятием факта интрижки Елизаветы с Адамом проблем у него не было вообще, но стоило Адаму, пусть и в лёгком подпитии, положить руку ему на колено, и устоявшаяся картина мира как-то подшатнулась в сторону «повод устроить дома истерику». — В конце концов, я знаю, что он не совсем твой тип мужчин, — продолжает Елизавета, словно читая его мысли. — Адам же из тех, кто понимает слово «нет» с первого раза, а не со сто первого. Тебя такое не привлекает. Александр закатывает глаза, отходя от жены, чтобы уложить в пакеты бесконечные подарки для своего не менее бесконечного семейства. Они не будут разговаривать об этом сейчас. Никогда не будут. — Кто старое помянет… — Вот именно, — подойдя ближе, Елизавета чмокает его в щёку и помогает с подарками. — Новый Год — повод забыть все старые обиды. Всё будет хорошо… Но я про ресторан, если что, не про твою семью. Хотелось бы возразить, но Лиза, как всегда, права. Один вечер, напоминает Александр уже сам себе. Ничего критически плохого точно не произойдёт. *** — …а морозы в этом году — ужас! Даже у нас всё замело, рейс переносили три раза, вы представляете? И в аэропорту мне Уилл всё лепечет на ухо: не лети никуда, Катрин, оставайся. Ну и я ему тоже: а ю крэйзи, родной? Ну, не прямо так, по-немецки. Но маман меня, говорю ему, просто убьёт. Ты что, хочешь, чтобы она сама к нам потом прилетела? После этого он как-то поутих сразу. Малая гостиная взрывается тихим женским смехом. Оставив пакеты на положенном месте, Александр торопится нарушить сестринское общество своим присутствием, с порога втягивая вскрикнувшую от неожиданности Екатерину в крепкие объятия. Катя, распознав его, тут же обнимает его в ответ, мгновение спустя выворачиваясь. — Ты весь холодный! А если я заболею из-за тебя? — Выдержишь, принцесса, — смеётся Александр, обмениваясь после приветственными объятиями с подскочившими к нему Машей и Аней. — Где парни все? — Миша с Колей наверху, салаты нарезали и попрятались, как тараканы, в свой угол. Костю мама отправила на кухню, тарелки носить, потому что мы все здесь принцессы, а он бездельник. А Лиза не с тобой? — Со мной, сейчас придёт. В прихожей задержалась, позвонили ей. Пойду младших дёрну сюда тогда, чего они там спрятались. Семья вся собралась наконец-то. — Ой-ой, не надо, — тут же останавливает его Маша. — Коля какой-то весь дёрганный был, прямо на взводе. Пускай вдвоём там посидят пока, спустятся потом. — Случилось, что ли, чего? — хмурится с удивлением Александр. Сёстры пожимают поочерёдно плечами, давая понять, что никто не в курсе. Ситуация непривычная, потому что обычно слухи в их тесном семейном кругу имеют привычку возникать за секунду и разноситься со скоростью лесного пожара — о его любовных похождениях с женщинами все, в своё время, знали чуть ли не раньше его самого. Но, может быть, раз дело в Коле, то все пока занимают выжидательную позицию. Слова «Коля» и «проблемы» — вещи немного несовместимые. После смерти отца Александр попривык нянчиться со всем многочисленным выводком братьев и сестёр, и Коля из них всех всегда был единственным, у кого проблемы или не возникали, или он оперативно успевал решать их сам, до того, как они станут семейным достоянием. К Кате в школу вот, например, Александр ездил стабильно, чуть реже, чем на работу, потому что сегодня юбка короткая, завтра у неё макияж сияет ярче новогодней ёлки, а послезавтра поймали с курящими мальчиками в туалете. По поводу Коли вызывали только один раз, маму, и то в седьмом классе: медсестра просто очень просила сводить мальчика наконец-то к терапевту, потому что из-за резкого скачка роста у него давление шалило, и он в обмороки падал постоянно (сообщить об этом хоть кому-нибудь мальчик сам не удосужился, полагаясь на старое-доброе «да оно скоро само пройдёт»). Так что, там либо ситуация из разряда «мы все умрём», и Коля будет сам себе нагнетать до тех пор, пока не придётся всё рассказать и попросить о помощи, либо это просто юношеские загоны, с которыми он и сам прекрасно разберётся. — Что там с Николаем случилось? — вливается с мягким любопытством в разговор Елизавета. — Привет, девочки. Прибытие в гостиную новой женской фигуры встречают ожидаемой радостью, и вопрос о проблеме тает в разговорах о том, как там дела на личном фронте у младшего поколения. Аня хвалится обручальным кольцом, знаменуя ещё один отъезд части семейства заграницу, теперь в Нидерланды. Александр слушаёт с дежурной беглой улыбкой, вспоминая её жениха — как повелось, опять родственника одного из своих деловых партнёров. Можно было бы подобрать партию и получше, честно говоря, Виллем казался ему мужчиной… не прямо сомнительным, конечно, просто не самым надёжным. Но куда деваться? Не прикажешь же сердцу. — Девки, я тут один на правах бесплатной рабочей силы, что ли? Вы помогать планируете или как? — в гостиную заглядывает взмыленный Костя, тут же оглядывая пополнение в семейном кругу. — О, Саня. Шуруй давай тоже, руки мыть и помогать. Ты, вроде, не принцесса. Мы с матерью если ещё пять минут наедине там побудем, я сам уже поверю, что я бестолочь и меня зря мучались рожали. Кухня, со всеми обширными квадратными метрами, слишком тесная для бурной деятельности шести человек сразу, поэтому Александр принимает волевое решение ничего не делать и создавать вид активной занятости, привалившись бедром к раковине, к которой Костю сослали намывать посуду, и развлекать брата разговорами. — …так что, у нас там нынче всё потихоньку, стабильно. Ты сам-то не планируешь к нам снова возвращаться? Местечко бы тебе нашли. — Упаси Господь, — ворчит Костя, передавая ему тарелку, которую Александр, не тронув даже полотенцем, накинутым на плечо, ставит к стопке такой же мокрой посуды. — Нас и там неплохо кормят. Я в Польше же нормально так сам устроился. — Чего даму-то не привёз свою? Познакомить хоть. — Визу не смогли ей оформить нормально. С документами возиться долго. — Мм, — многозначительно тянет Александр, кидая взгляд на маму, командующую девочкам, раскладывающими уже приготовленную еду. С документами возиться долго, да, но от Кости требовалось написать ему один раз, чтобы Саша позвонил куда нужно и визу оформили побыстрее и без лишней мороки. — Понятно всё с вами. В этот раз все собрались прямо совсем узким кругом, без мужей, женихов и детей. Он один только Елизавету, получается, вытащил. Обычно человек пятнадцать суммарно набивается, в лучшие годы. — У вас как дела? — спрашивает Костя, переводя на него беглый взгляд. — Саша, ты нахера тарелки ладошками гладишь? Их вытирать надо, полотенцем. — Да и так сойдёт, — отмахивается Александр. — У нас всё нормально, говорю же. — Я не про работу, про вас с Лизой. Она всё ещё водится с Чарторыйским? Александр тяжело вздыхает, качая головой. Ну не скажешь же родному брату, мол, не твоё собачье дело. Сам виноват, нечего было, в первую очередь, вообще Костю просвещать — ясно дело, что он не поймёт ничего, как там всё у них устроено, что всем сложившаяся обстановка удобна и проблем не приносит. — Ты же знаешь, как у нас с ней всё сейчас, — понизив голос, произносит Александр. — Я погулял, она погуляла. Мы друг друга уже не обвиняем ни в чём, но не разводиться же мне с ней сейчас. Не хочу лишних разговоров. Отстань с этим, в общем, ты всё равно не поймёшь. — Чего там не понимать-то? — хмурится Костя. — Я бы на твоём месте… Александр жмёт плечами. Костя не на его месте, его законная супруга не водит отношения с его лучшим другом из-за охладевших чувств. Ну и у него лучший друг по коленям его пьяным не гладит, с попустительства единственной в этом больном триумвирате женщины, которая то ли надеется всем этим вдохнуть огня в затухшие угли былого влечения, то ли утянуть их всех в тройничок. — Не по-божески всё это, Саш. — Лучше и не скажешь. Может быть, будь Саша лет на десять хотя бы моложе, то он бы об этом ещё подумал как-то, но нет, сейчас точно нет. У него уже есть опыт большой в разочаровании двух людей одновременно, — привет родителям, — Лизхен с Адамом точно вдвоём спокойнее будет, чем с его нервной тревожной энергией. Треугольник, конечно, самая прочная фигура, но он в ней был бы бесполезным и периодически отваливающимся углом. — Мальчики, — зовёт их мама, прерывая неприятный разговор, — домывайте и за стол. Я позову схожу Мишу с Колей тоже. Александр тут же отстраняется от Кости, дружелюбно хлопая его по плечу. — Потом поговорим об этом. Потом. То есть, переводя на русский, никогда. *** — С дипломом всё нормально, летом защищаюсь, — отчитывается за столом Коля, как только до него доходит очередь рассказывать, как идут его дела. Говорит он привычно чётко и отрывисто, выглядит спокойным. Если бы девочки не сказали, что был напряжённым, то Александр не заметил бы даже, что Коля правда немного дёрганый. — Я ещё летом начал работать, пока у Саши на предприятии практику проходил. Мы там с логистикой железнодорожных доставок как раз разбирались, с этим и работаю. — Угу, — подтверждает Александр, подперев ладонью голову. — Ребята потом хвалили тебя очень. Ждут, пока защитишься и к нам пойдёшь. Хоть в инженерный отдел, хоть в логисты. — Сначала магистратуру ещё надо закончить. — Конечно-конечно. Но практического опыта набираться тоже надо, на полставки хотя бы можно. — Подумаем ближе к делу. Александр кивает. Подумают. По крайней мере, с Колей точно можно быть уверенным, что он об этом правда подумает. Не в транспортный бы его отдел, конечно, откалибровать и не в инженерный, а куда-нибудь сразу поближе к тёплому месту и готовить себе смену, но Коля — юноша с характером, и если так прямо сказать, мол, семейному концерну руководители нужны толковые, то начнёт брыкаться из принципа. С ним надо как-нибудь… мягче, что ли. Ненавязчивее. Кроме него полагаться особо не на кого. Девчонки все по мужьям разбежались и разным странам. Костя даже просто работать там не хочет, игнорируя их польский филиал. Куда ему управлять чем-то? Миша тоже парень умный, но Коля из них всех самый ответственный, на него положиться можно. И в институт на бюджет прошёл сам, и учится вон самостоятельно. Александр вспоминает невольно своё высшее образование, заграничное, ещё до смерти отца полученное. Он сейчас даже не вспомнит толком, на кого учился. Что-то там связанное то ли с менеджментом, то ли с управлением персоналом. Первое время Саша ещё крутился, что-то там делал, но потом обзавёлся нужными знакомствами — убалтывать людей, убеждая, что сам он создан для возвышенных вещей, а не написания эссе, у него всегда получалось очень хорошо. Года с третьего, после того, как их с Наполеоном дорожки тесно переплелись, Александр вообще привык только готовый проект прилюдно защищать. Всю остальную долгую и нудную часть, вроде написания тридцатистраничных тезисов, ему выполняли за страстное и бесконечно благодарное «Такой ты умный у меня, обожаю смотреть, как ты работаешь». Чудесное время было. Вспоминать о нём не нужно. — Мишенька, а ты… — начинает мама, прерываясь из-за покашливания Николая. — Я сказать хотел ещё. Александр, успев сфокусировать внимание на тарелке с закусками, переводит снова взгляд на младшего брата, с убийственной торжественностью поднявшегося из-за стола. Вся родня замирает, ожидая этого «ещё». — Тост, Коля? — улыбается мама. Она явно считывает обстановку, успевшую резко перерасти из расслабленной в напряжённую, но тянет до последнего. — У меня новость для вас всех есть. Александр, к счастью, не успевает ляпнуть неуместное «Хорошая, надеюсь?», повисшее на языке, потому что Коля, впившись ладонь в свой локоть, произносит быстро, на одном дыхании: — Я встречаюсь с парнем. Уже год. У нас серьёзные отношения. Все за столом замирают в тревожном молчании, осмысляя. Александру нужно примерно пять секунд, чтобы перейти от удивления к принятию (не то чтобы он мог обвинять кого-то в чём-то, у него за спиной Адам со своими лапаньями коленей и, прости Господи, не к столу будет упомянуто, «французские каникулы»). В семье никто, кроме жены непосредственно и Кости, как учившегося вместе с ним, но на пару курсов младше, о его бисексуальности не в курсе, и слава Богу. Меньше знают — крепче спят. Ему как-то хватало ума не хвалиться своими достижениями в этом направлении. Но то он, привыкший уже патологически привирать тут и там, а то Коля. Коля молчать, конечно, не будет. Удивительно, что год продержался. Едва слышно выдохнув, чтобы не привлекать к себе лишнего внимания, Александр проходится взглядом по всем сидящим за столом. Мама в оцепенении, раскрасневшиеся сёстры, хмурый Костя. Лизхен жуёт ветчину. Он вскидывает бровь, но она только пожимает плечами, мол, ну а что я сделаю. Ну да. Ей, наверное, тоже секунд пять на принятие потребовалось. Тихо, стараясь не скрипеть даже стулом, чтобы не вызвать случайно бурю, Александр склоняется чуть ближе к Константину и шепчет ему на ухо так, чтобы слышал только он: — Вот видишь, а ты говорил, что это только во Франции из нормальных парней гуманитариев-гомосексуалистов делают. А у нас в политехе, оказывается, тоже. Костя, поджав губы, давя то ли возмущение, то ли смех, пихает его локтем в бок. — Саша, заткнись нахер. Мама переводит на них полностью опустошённый, полный слёз взгляд. И всё взрывается. *** Они сидят в комнате на втором этаже, которая раньше, до переезда, принадлежала Николаю. Комната очень тесная для восьми человек, но Александр предлагал, чтобы он сначала с Колей поговорил, как самый старший, и всё остальное семейство, окромя мамы, запершейся в спальне и надрывно рыдающей, пошло следом за ним. — Маме нужно время, — тем не менее, со словами поддержки он, видимо, находится единственный в комнате. — Рано или поздно, но она это примет. Ты, главное, знай, что мы все тебя поддерживаем и принимаем любым: хоть мальчики, хоть девочки. Главное, чтобы тебе человек попался хороший. Коля, устроивший голову на коленях Кати, поглаживающей его по волосам, поворачивается к нему. Он не плакал, не рыдал, но это всё совсем не в его духе, за бесконечные слёзы по поводу и без у них в семье другой человек ответственный. Просто очень хмурился, только сейчас складка между бровей немного разгладилась. — Мне нравятся девушки тоже, — сообщает Коля, то ли оправдываясь, то ли просто для общей информации. — Но сейчас… есть человек, который мне нравится. И это мужчина. Парень, точнее. Костя, устроившийся в кресле, ухмыляется. — Ну вы с Саней точно одна кровь, никаких сомнений. Видимо, у нас это через одного по мужской линии передаётся. Все в комнате замолкают. Александр прикрывает глаза, поджав губы. Как всегда вовремя, точные, меткие, а главное — крайне уместные ремарки от Константина. Нужно было звонить не для визы, а для того, чтобы его лишили первого гражданства и запретили въезжать на территорию России. — А чего все замолчали? — немного сникнув, спрашивает Костя. — Никто не знал, что ли? — Я старался не афишировать, — цедит сквозь зубы Александр. — Это было очевидно, — тактично прокашлявшись, заявляет Катя. — Для меня, по крайней мере. Я принимала это как факт, хоть ты и не рассказывал. — С какого перепугу это было очевидно, боюсь спросить? — Ты бы по телефону ещё громче разговаривал после приезда из Франции, чтобы не только я слышала, но и весь дом. У нас комнаты соседние были, и я так-то тоже французский очень хорошо понимаю. Да как и все здесь. Я была невольным слушателем, считай, весь путь прошла вместе с тобой и… — Так, — прерывает Александр. — Стоять. — Я так и знала, — ворчит тут же Маша. — «Друг он мой, деловой партнёр». Ещё, дура, думала: какой Саша чувствительный, из-за финансовой афёры со стороны друга чуть ли не в депрессии валяется. Лучшие друзья, наверное, были, думала. — Тут кроме вас ещё люди есть, алло, — напоминает Миша, вылезая из телефона. Единственный из них осведомлённый насчёт Николая, он с ними пошёл скорее для массовости, чем из необходимости поддержать. — О ком речь-то? Александр устало трёт лицо ладонью. Ну и смысл теперь скрывать слона, когда он уже потоптался в посудной лавке? — Бонапарт. Кто ещё это мог бы быть? Коля, мы отвлеклись тут… — Это тот самый? — приподнявшись на локте, уточняет Николай. Собственная трагедия беспокоит его теперь явно меньше, чем история братовых неудачных отношений с человеком, имя которого в их семье считается чем-то вроде упоминания чёрта. — Который Наполеон? Который… — Да-да-да, — сдаётся Александр. — Наполеон. Тот самый. Который чуть не угробил всё наше семейное дело своими финансовыми махинациями и попытками подмять нас под себя. Это он. У нас было что-то вроде… небольшой интрижки. — Судя по вашим разговорам… — начинает Катя. — Ну уж прямо-таки небольшая интрижка, — вторит одновременно Елизавета. — Большая интрижка, — уже раздражённо бросает Александр. И святого из себя выведут. Семейство, чёрт возьми. — Хватит об этом. Дела давно минувших дней. Я не хочу вспоминать сейчас об этом. Речь вообще не обо мне была первоначально, давайте вернёмся к тому, с чего начинали. Нужно как-то донести до мамы то, что открытие о Колиных предпочтениях, не конец света. Не упоминая при этом никоим боком меня, это ей знать ни к чему. Про Бонапарта особенно, и я клянусь вам всем, если хоть одна живая душа посчитает нужным сообщить ей о нём, я повычёркиваю вас всех из наследства и перекрою все ваши карты. По делу есть какие-нибудь идеи у кого-нибудь? По делу никаких идей ни у кого нет. Конечно же. По делу предложить — это не его «большую интрижку» с врагом народа и персонально Романовской семьи обсуждать. У Александра, справедливости ради, идей тоже нет, но он здесь не для идей, а для их гласности. — Нужно просто дать ей время, — предлагает, наконец, Елизавета. — Вы знаете Марию Фёдоровну. Она хорошо приспосабливается. Негодовать будет, но надо просто… немного потерпеть. Не конец света же, в самом деле. Главное, чтобы никто из вас не нагнетал. — Я не собираюсь ничего больше скрывать, — тут же заявляет Николай. — Я не для того это рассказал, чтобы снова замолчать. — Ну ты главное не рассказывай, как и в каких позах вы трахаетесь, остальное мы все тут как-нибудь потерпим, — успокаивает Костя. — Да, — соглашается Катя. — Этого я уже от Саши в своё время наслушалась. Александр машет рукой, даже не говоря ничего. Непринятия в семье со стороны братьев и сестёр он, на самом деле, никогда не боялся, хоть и тревожился, просто потому что тревожиться — это его вторая натура. Опасался скорее стать местным анекдотом. Почти двадцать лет без этого жил, ещё столько же прожил бы, но теперь, видимо, за все двадцать лет будет отдуваться, слушая, как его большую интрижку препарируют, разбирая на поводы для несмешных шуток. — Семейство, — окликает Миша. — Два часа до Нового Года. Мы за стол вернёмся? Мы с Колей с утра здесь салаты шинковали не для того, чтобы они на столе простаивали. — Пошлите в столовую, — кивает Александр. — Я схожу попытаюсь маму к нам позвать. *** Мама, ожидаемо, к ним спускаться не хочет. Пока вся семья ест салаты, Александр час успокаивает её, пытаясь подобрать правильные и мягкие слова, которые могли бы как-то примирить с мыслью о произошедшем. Получается так себе, но к одиннадцати вечера мама хотя бы перестаёт надрывно рыдать и выпроваживает его из комнаты, заявив, что ей нужно время наедине. Принимать она это будет долго. Точно нужно время. Александр выходит из комнаты вымотанным морально, но это привычно и, в целом, нормально. Навскидку, он вспомнил бы только два-три Новых Года, которые не закончились бы скандалами. Тоже своего рода традиция, в этот раз хотя бы никто не бьёт посуду. Пока бабушка и отец оба были живы, то Новый Год вообще напоминал локальный военный конфликт, где единственным способом остаться морально целым человеком было либо притворяться глухим (Александру в этом плане повезло на целое одно ухо больше), либо напиваться до беспамятства (Константин преуспел в этом). По пути к столовой его перехватывает Костя. — Саш, пошли покурим. Привычки злоупотреблять этим у Александра нет, но это их кодовое «пошли поговорим с глазу на глаз», поэтому он сворачивает следом за Костей в сторону балкона. Прохладный воздух немного сводит на нет нервное напряжение, въедливый запах табака тоже заземляет. Александр опирается на балконную перегородку, пялясь на дальние огни празднующего Петербурга. — Будешь? — Костя протягивает ему пачку. — Я не пил сегодня ещё, — качает он головой. — По трезвости я это курить не могу. — Ну я как знал, с собой взял. Костя убирает свою початую пачку и достаёт вместо неё из кармана пиджака другую. — У меня Жанночка эти курит, бабские, ментоловые. Александр смотрит на пачку тонких ментоловых сигарет, цыкает недовольно, закатывает глаза, но берёт одну и подкуривает от Костиной сигареты. Легче от первой затяжки, ожидаемо, не становится. — Ты уж прости меня, — начинает Костя невнятно. — Я вообще забыл, что это секрет государственной важности. Всё вроде так… на поверхности лежит. — Ничего страшного, — отмахивается Александр, пытаясь звучать увереннее. — Сказал и сказал. Давно надо было, не знаю, чего я тянул так долго. — Как больную мозоль сорвать. — Да. Вроде того. Коля всё-таки в этом вопросе смелее, раз решился так всё выложить как на духу. Может, это какое-то личное Сашино проклятье — держать все секреты в себе до последнего, даже те, о которых давно стоило бы сказать и не думать о них. Но оно как-то с юности пошло: не тревожить других, тревожиться самому. И без того всегда проблем хватало у всех младших, чтобы грузить ещё сверху своим. Для нытья у него были Елизавета и Адам. И, в своё время, Наполеон. Александр чертыхается, чуть не переломав пополам тонкую сигарету. Ну действительно, помяни чёрта и никакого покою не будет теперь пару недель. — Я не хотел вспоминать всё это просто, — выпаливает он на эмоциях. — Бисексуальность — это вообще не проблема, пускай знают. У меня процентное соотношение мужчин и женщин в моей жизни позволяет считать, что я, в целом, гетеросексуален с погрешностью. Просто вот как подумаю, так сразу… не знаю. Злость пробирает. Лицо вспоминаю, и как бесы какие вселяются. — Как дела-то у него, к слову? — с нетипичной для него осторожностью спрашивает Костя, явно чувствуя чужую необходимость выговориться. — Чёрт его знает, — бросает в сердцах Александр, с ещё более нетипичной уже для него грубостью, жалея и стыдясь сразу после произнесённых слов. — Сдох, наверное, где-нибудь как собака. Он знает, на самом деле. Послеживал раньше краем глаза, просто чтобы быть в курсе. Да и невозможно не знать, в этот век информации, которая изо всех щелей лезет, даже когда хочется абстрагироваться полностью и не видеть ни имени, ни лица. — Последнее, что мне доводилось слышать — в Англии, вроде, прогорел. Его то ли посадить хотели за мошенничество в особо крупных размерах, то ли имущество всё описали и на домашний арест посадили, не знаю. Мутная история. Подробности в прессе освещали очень мельком, явно целенаправленно потоки информации глушили, но разговоров в сфере ходило много и всё домыслы. Может, отбрехался как-нибудь, откупился через своих и исчез с радаров. Не знаю, с него станется. Я не стал лезть. Мог бы, но не стал. Это ещё пару лет назад всплывало всё, а потом тишина. — Я краем уха слышал об этом, — кивает Костя. — Хреновая история. Ну, так ему, мудаку, и надо. — Так и надо, — соглашается Александр, считая тему закрытой. Они докуривают в тишине, пока на балкон не заявляется Николай. Он морщится тут же, смотря с отвращением на пепельницу, и отмахивается от дыма. — Новый Год, — напоминает Коля. — Вы идёте или до курантов будете тут стоять? До курантов решают не стоять, возвращаются все втроём в столовую, и Александр падает на своё место во главе стола, между Костей и Елизаветой. Лиза под столом сжимает его ладонь, привлекая внимание, и взглядом спрашивает, всё ли в порядке. Александр только кивает ей. Дома, если настроение будет и силы, поплачется. Так и надо, это Костя верно сказал. Хреновая история. С Наполеоном хороших историй вообще не бывает, но куда деваться, такой уж он человек. От змеи тоже не будешь требовать, чтобы она тебя не кусала, если напугана, у неё инстинкт такой. Просто такой человек, случаются такие. Бывают вот люди, которым всегда всего в жизни мало будет, от природы жадные до всего — славы, денег, с неуёмными амбициями и желанием покорить если не весь мир, то хотя бы ровно половину, но никак не меньше. В юности Александра это восхищало до тупого блеска в глаза, но это как любоваться солнцем. Умные люди в телескоп на него глазеть не будут, а дураку и на вторую попытку будет мало. Он оказался дураком. Не то чтобы святым, конечно. Тоже наворотил Саша в этих отношениях много, но тогда речь зашла уже о его семейном деле, и действительно, как бесы вселились, ничем не гнушался, как бы там Наполеон не нашёптывал сладко, что это им обоим пойдёт обязательно на пользу. Но ему в этом вопросе верить — себя совсем не уважать. Как там Булгаков писал? Москвичей испортил квартирный вопрос, или что там бабушка ему в голову вбивала в юности. Их вот испортил финансовый вопрос. В отношениях, если до такого дошло, надо бросать либо финансовый вопрос, либо сами отношения, ибо к добру это ни за что в жизни не приведёт. Они вот цеплялись зачем-то до последнего и за деньги, и за отношения, пока не оказались, фигурально выражаясь, с ножами друг у друга у горла. Но да, на ошибках учатся и после ошибок лечатся. Школа жизни была хорошая. Александр как сейчас помнит, что его вся эта ситуация перекинула из положения юного несмышлённого мальчика в такого же зубастого ублюдка. В университете не научился (может, как раз из-за того, что дипломные тезисы Наполеон за него писал), но в поле уже смог худо-бедно разобраться. И ладно, Бог с ним. Кто старое помянет. — Шампанского мне налейте кто-нибудь, мальчики, будьте добры. Куранты бьют уже. Александр отвлекается от бездонной трясины собственных мыслей, поднимая взгляд на противоположную сторону стола. Мама к ним всё-таки спустилась. Раскрасневшаяся вся от слёз, но спустилась. Миша, подорвавшись первым, хватает распечатанную бутылку и разливает шампанское ещё на один бокал. — С Новым Годом, мои дорогие, — выдыхает Мария Фёдоровна всё ещё немного сорванным голосом, поднимая бокал с последним ударом кремлёвских часов по телевизору. — Чтобы всё у нас всех было хорошо. Чокаются они бокалами с лёгким ощущением, что всё, в целом, правда хорошо. Жить можно. Опускаясь под тихий смех и разговоры семьи обратно на стул, Александр прикладывается к бокалу, допивая шампанское. Елизавета рядом льнёт к его руке и шепчет на ухо: — Наконец-то большую часть проблем до Нового Года разобрали. Всё теперь в прошлом году. Александр кивает согласно, потянувшись на автомате к телефону, чтобы раздать быстро пару поздравлений для близких друзей и отправить заготовленные заранее дежурные поздравления в рабочие чаты. Пальцы замирают над выделяющимся, словно клякса на белой бумаге, входящим сообщением с незнакомого номера. «Je vous présente mes meilleurs vœux pour la nouvelle année».