Всё смешалось в доме Романовых

Вспомнишь солнце — вот и лучик. Александр мастерски держит лицо, чтобы не выдать случайно смесью ужаса, удивления и волнительного любопытства, что в новогоднюю ночь, помимо публичного признания Коли, случилось что-то ещё небольшое, но катастрофичное. Смыкает только на мгновение глаза, надеясь, что это галлюцинация. Нет, к сожалению. Не галлюцинация. Может быть, это вообще не то, о чём он думает. Автоматическая рассылка от кого-нибудь из французских коллег? Они, вроде, ни с кем из французов не партнёрствовали в последнее время, но это может быть и кто-то из старых и вежливых. Или очень старых и очень невежливых. Это действительно может быть кто угодно. «Это Наполеон.» приходит тут же, потому что, да, конечно, судьба не может повернуться к нему лицом даже в праздничный день. — Саш, что там такое? — тихо спрашивает Елизавета, склоняясь к нему в попытке заглянуть в телефон. Александр на автомате блокирует экран. — Ничего. Спам шлют дураки какие-то. Елизавета смотрит на него настороженно и слегка обиженно. В последние годы, после того, как они расставили все точки над i в вопросах своих отношений, у Александра не было привычки скрывать от неё что-то, ну или, например, прятаться, чтобы поговорить по телефону. — Нарышкина опять тебе пишет? — цедит тихо Елизавета. — Я что угодно готова терпеть, но… — Это не она, — успокаивает Александр, выуживая из себя сдержанную улыбку. — Клянусь. Всё в порядке. Но видит Бог, лучше бы это была Мария с внезапным порывом снова ворваться в его жизнь. Такую глупость Александр ещё мог бы игнорировать, там уже давно отболело и прошло. Та глупость, которая сейчас в телефоне, не отболела и не прошла спустя годы; игнорировать её невозможно, потому что не было никакой финальной точки, кроме ледяного молчания и колких взглядов в суде. Хотя в моменте Александр обещает себе, что обязательно будет игнорировать. Новый Год вон на дворе, есть повод отвлечься и забыть, притворившись, что он ничего не видел и никто ему никакие поздравления не слал. В чёрный список и всё. — Покажи тогда? — просит Елизавета. Александр вместо этого прижимает телефон к себе, улыбаясь снова, но вымученно. — Всё хорошо, Лизхен, правда. Не заморачивайся. Праздновать давай. Он прячет телефон в карман, планируя по пути домой выбросить его в Неву, чтобы точно не возникало побуждения открыть и посмотреть, пришло ли что-нибудь ещё. Господи, ну зачем слать на бедную измученную душу такие тяжкие испытания? — Мне бы хотелось увидеть этого мальчика, — перетягивает на себя внимание мама, обращаясь к Коле. — Я признаюсь тебе честно, Николай, что не готова сейчас всё это полностью понять и принять, но для меня важно знать, что это не какой-то… сомнительный проходимец, а порядочный человек, надежный, твой ровесник. Даже если мы не будем афишировать это и заявлять что-то официально, но в рамках семьи всё должно быть прилично. Правильно мама говорит. Никаких сомнительных проходимцев с двумя судимостями и финансовым мошенничеством в их жизни быть не должно. Александр смотрит на Николая, игнорируя напрочь хмурость Елизаветы. Хоть что-то здесь он может игнорировать. Коля мнётся, но после медленно кивает, принимая поставленные условия. — Мне нужно привести его на следующий Новый Год или?.. — Рождество, — припечатывает мама. — Я накрою стол, всё как положено. И надеюсь, что твои братья и сёстры постараются присутствовать. Где-то рядом вздыхает Катя, залезая в телефон, видимо, чтобы сверить, насколько выбивается из её планов незапланированный недельный отпуск на родине. Она строчит что-то торопливо, видимо, мужу. — Ну, я могу, в теории, — неуверенно сообщает Катя. — Уилл с детьми справится сам, не сломается. Билеты только надо сдать, перезакупить новые. В новогодний уикенд, конечно, улететь из Питера — это задачка… — Я разберусь, — сразу обещает Александр, по привычке включаясь мгновенно в процесс решения чужих насущных проблем. — Маша, Аня, напишите мне потом тоже, на какой день вам взять билеты, если сможете задержаться. — Да я без проблем, — пожимает плечами Аня. — Интересно тоже посмотреть. Маша согласно кивает. Интересно, похоже, всем. — А мне билеты? — влезает Костя. — Сам справишься, — тут же отмахивается Александр. — Автостопом поедешь. — Спасибо, братишка, всегда знал, что на тебя можно положиться. — Ты как? — спрашивает Александр, обращаясь уже к Мише. Но у Миши не то чтобы есть выбор. Он в Питере живёт, у него единственное оправдание для отсутствия — это собственная смерть. Миша, к счастью, понимает это и сам, хоть Александр и догадывается, что для него это не столько возможность увидеть что-то новое (наверняка осведомлен уже больше всех, они с Колей, как младшие братья, всегда делили свои тайны на двоих), сколько шанс поглядеть на тот вертеп, который здесь развернётся на Рождество. — Куда я денусь? Приеду. — Хорошо, — резюмирует со вздохом мама. — Побудете здесь ещё немного все. — Только я у Саши с Лизхен поживу недельку, — тут же заявляет Костя, не спрашивая ни Сашу, ни, собственно, Елизавету. — Сто лет с ними не виделись, хоть вместе время проведём, как в старые-добрые. Александр открывает рот, чтобы возразить, но Костина ладонь впивается ему в ногу, и он склоняется к нему, чтобы процедить на ухо: — Я ей сейчас всё растрещу, как и в каких позициях тебя раскладывал Бонапарт во Франции, вычёркивай меня потом откуда хочешь. Я здесь на неделю не останусь. Александр делает глубокий вдох, натягивает в очередной раз улыбку, от которой скоро, кажется, начнут трескаться уголки губ. Ну вот, теперь ещё шантаж. План на новогодний праздник с семьёй официально можно считать выполненным. — Костя у нас побудет. Правда же давно не виделись. Мама не возражает. Елизавета, сидящая рядом, бормочет на грани слышимости «Чудесно». Александр её не слышит, но на всякий случай согласно кивает. *** — Я вообще от Коли ждала какую-нибудь девочку, очень нежную и чувственную. Вот как… как Саша, но девочку, молодую, — бормочет в полупьяном бреду Елизавета, подливая себе ещё вина в бокал. Костя тут же согласно кивает, после опустошая чёрт знает какую по счёту рюмку водки. — Ничего не говори, это вообще просто… уму непостижимо, — поддерживает он, подпирая ладонью тяжёлую голову. — Ну кто угодно у нас. С Саней всё понятно и так, но вот взять, к примеру, Катю. Вот от неё можно было бы ждать, что она встанет посреди праздника и скажет, мол, семейство, так и так, мне нравятся… женщины тогда, получается. Да даже Машу и Аню могу представить. Да хоть Мишу. Но Коля!.. Александр не встревает, вместо этого гипнотизируя взглядом свою рюмку. Где-то в процессе вечера он совершил тотальную стратегическую ошибку. Несколько тотальных стратегических ошибок. Елизавета хмурилась всю поездку домой, пока они ехали втроём на другой конец Питера к ним в квартиру. Между делом она ещё в родительском доме пообещала Саше, что «они всё это потом обязательно обсудят», подразумевая то ли его неожиданную скрытность, то ли гостеприимное желание приютить у них его младшего брата, известного своим балагурством, то ли их развод по причине того, что её законный муж — идиот. На деле, дома они ничего из этого не обсуждали и вместо этого, как повелось, по старой русской традиции, которая пробудилась даже в Елизавете, с её глубоко немецкими корнями, втроём сели за стол на кухне и начали пить и разговаривать о более актуальных сплетнях. Александр пил сначала вино, но заканчивает теперь водкой, потому что где-то в промежутке между бокалами Костя начал подзуживать его присоединиться к водке, и он повёлся, как дурак, на самую простую провокацию. Сорок лет — это вообще не тот возраст, в котором водку нужно мешать с вином, но это всё проблемы, которые аукнутся утром. А сейчас ему… нет, на самом деле, уже не хорошо. Это не то что в сорок, это даже в двадцать было плохо. В Париже, помнится, однажды Александр уже так экспериментировал. Они сидели тогда с Наполеоном, кажется, в баре, где-то на окраине города, куда сам Александр никогда в жизни бы не сунулся добровольно, но куда мог позволить себе ходить Бонапарт, потому что тогда денег у него ещё толком не было. Наполеон бахвалился, что его не берёт ничего, рассчитывая, вроде, на какой-нибудь нелепый спор в духе «кто напьется первым, с того желание», чтобы потом они поехали в его сомнительную квартиру и как-нибудь изощрённо переспали. Тогда ещё всё это было новым для них обоих, только начинали толком изучать друг друга со всех сторон. Расчёт был на относительно невинный спор, но Саша уговорил его, после трёх бокалов вина, пить водку, потому что да, после трёх бокалов вина споить упрямого француза стало для него делом принципа. Как же плохо тогда было на утро. Он себе клялся, что пить не будет никогда. А ночью ещё ведь нылся в такси Наполеону, что бабушка его пристрелила бы, если увидела в таком месте и в таком виде. — И с таким человеком? — смеялся Бонапарт. Тогда ему ещё всё смешно было, но, может быть, сказывалась бутылка водки на двоих. Сейчас Александр сам, если бы увидел себя с таким человеком, пристрелил бы. — На это плевать, — бурчал тогда Саша, пока липнул к нему всей своей бестолковой пьяной тушей. — Мне за тебя рядом со мной не стыдно. Ты хороший, и ты мой. Ему стыдно за себя сейчас, двадцать лет спустя, стоит только представить, о чём думал бедный водитель такси, видя на заднем сидении два тела, которые прямо там не переспали только из-за того, что оба были пьяные вусмерть. Господи, как же давно это было… — Как же это плохо, — бормочет устало Александр, пялясь в прозрачную поверхность водки, которой заполнена рюмка, и вытирая ладонью лицо, чтобы смахнуть неуместную слезливость с глаз. — Да ладно тебе, — отмахивается Костя, хлопая его по плечу. — Я в этом плане согласен с матерью: хрен с ним, ладно, мужик так мужик, главное, чтобы он сам по себе приличным оказался. Александр качает головой. Не это плохо. Это нормально, сойдёт, репутационный скандал, если всплывёт, но жить можно. Даже если всплывёт — отбрехаются, и не от такого отмывались. Воспоминания — плохо. И то, что приносят они вместе с собой не только злость, но и тоску. — Я спать, — уведомляет Александр, поднимаясь на ноги. — Уляжешься сам где-нибудь. Он не слушает, что там лепечет Костя в ответ, вместо этого решительно двигаясь в сторону своей комнаты, чтобы уснуть и забыть этот день, как пьяный дурман. Но в кровати, вместо того, чтобы закрыть глаза и отключиться, Александр берёт в руки телефон. «С Новым Годом. Не пиши сюда больше никогда.» Автокоррекция исправляет ошибки, но он пишет на чистом русском, потому что в этом состоянии думать по-французски ещё можно, но писать — точно нет. «Я всё ещё не понимаю по-русски, Саша.» — Всё ты, скотина, понимаешь, — хрипит раздражённо Александр телефону, который, увы, не в силах дать ему ответ на вопрос о том, что с вышеупомянутой скотиной делать. У него есть внутреннее побуждение написать два слова по-русски, которые Наполеон точно поймёт и опознает их смысл, но Сашу не так воспитывали, и даже в таком состоянии он выше этого. Поэтому из всех возможных вариантов (уснуть, заблокировать, просто перестать писать), приходится выбрать тот, который стоит под отметкой «очень плохой, нет, так не делай, ты пожалеешь». Нажать на кнопку «Позвонить». Гудки идут меньше секунды. В такой ситуации любой другой человек помялся бы, подождал пару секунд целенаправленно, чтобы помучить ожиданием, но Наполеону на такую ерунду никогда не хватало терпения — всегда и звонил первым, и писал, и отвечал почти мгновенно, если не занят был. Для него-то такие манипуляции, как новомодный «гостинг», это так, детский сад. Там побольше артиллерия. Целая Великая Армия этой ментальной азбуки. — Алло, — раздаётся сразу же голос в трубке, слишком знакомый даже спустя столько лет. Александр молчит пару секунд. Потом решает, что с человеком, который был ответственен за то, что его семейный бизнес чуть не развалился на части, можно позволить себе побыть немного мелочным. — Я не буду деньги тратить на международный звонок. Перезвони мне сам. И сбрасывает вызов. Ответный звонок поступает меньше чем за минуту. Ну какой тут гостинг? Он читал как-то в интернете, что есть более умное название у того явления, которым Наполеон систематически страдал раньше и, видимо, до сих пор страдает — заставлять тебя всегда в мелочах чувствовать самым нужным и самым важным, заваливать любовью и вниманием, чтобы потом в важные моменты делать вид, что твоё мнение не значит ничего. Александр это себе в голове прокручивает, на всякий случай, чтобы не забыть и быть в курсе приёмов противника. У него тут уже своя… стратегия. Или это тактика?.. А, хотя, какая разница. Он принимает звонок. — Алло, — тут же снова раздаётся в трубке. — Саша, это ты? — Александр Павлович, — поправляет Александр. — У нас принято так обращаться к посторонним людям, соблюдая…формальности. Некоторое время в трубке висит тишина, которую он непроизвольно воспринимает как оскорблённую. И ошибается. — Саша, ты пьяный там, да? Я забыл, что вы, русские, Новый Год без алкоголя не празднуете никогда. — Зачем ты мне снова пишешь? — выдыхает устало Александр. Да, он пьяный, потому что проводил Новый Год с близкими людьми. Стыдиться теперь этого, что ли? — И откуда у тебя мой номер? — Добрые люди подсказали за символическую сумму. Информация, вроде, не секретная. — А первый вопрос? — Хотел узнать, как идут твои дела. Александр чувствует едкое желание ляпнуть что-нибудь саркастическое, например «Хорошо шли, потом ты мне написал», но ему уже не пятнадцать и не двадцать, чтобы так язвить. К тому же, в известном смысле, дело это абсолютно бесполезное — на Наполеона это не действовало раньше, совесть он доставал из закромов выборочно, и хоть не любил он дико, когда с ним препираются, заводился от этого только сильнее, вступая в спор с ещё большим жаром. Вряд ли что-то критически поменялось. Спорить с ним не хочется вообще. — Нормально. Жив, здоров, — выбирая вместо этого политику холодной вежливости, сообщает Александр. — Сам как? — Нормально тоже. Как вы там любите говорить… — Наполеон замолкает ненадолго, пытаясь вспомнить подходящее слово — Саша может буквально представить выражение его лица в этот момент. — Патихонку. У него всё ещё отвратительный русский. Столько лет прошло, и Александр до сих пор не уверен, заскоки ли это всех французов (итальянцев, корсиканцев, кем там этот чёрт себя идентифицирует — Саша в университетские годы не разобрался, куда конкретно Наполеон предпочитает себя относить, а потом уже было как-то всё равно; куда хочет пускай себя относит, лишь бы от него подальше) или одного конкретного. На французском и итальянском изъяснялся божественно, на латыни умудрялся читать, но случайно подхваченные от Александра русские слова почему-то коверкал так, словно не из индоевропейской семьи язык, а китайская грамота. — Тебя посадили, в итоге? — прямо спрашивает он, потому что пьяная смелость заставляет не размениваться на долгую дипломатию. — Да, — так же прямо сообщает Наполеон, не меняя нисколько интонаций. — До сих пор сижу. — Серьёзно? — почему-то с губ срывается невольно удивлённый вздох, и в голову закрадываются лишённые даже намёка на здравый смысл мысли о том, можно ли через каких посредников добиться посещения, будто действительно собирается схватить свои пожитки и лететь прямым рейсом во Францию, навещать бывшего в тюрьме. — Где ты сейчас? — На Корсике. — Там есть тюрьма?.. — Должна быть, но конкретно сейчас я сижу дома. — Домашний арест? — Не совсем. На Рождество прилетал. Александр громко цыкает, порываясь убрать телефон от уха и сбросить вызов. Нашёлся шутник. — Прости, Саша, — останавливает его от порыва Наполеон, фыркая со сдержанным смешком. — Тяжело удержаться, когда задают такие вопросы. Ты правда думал, что меня посадили? — Я слышал от третьих лиц, что тебе вынесли приговор на пятнадцать лет, конфисковали имущество и запретили выезд из страны. И то только по той причине, что судили во Франции. — Да, было такое дело. Приговор вынесли, немного посидел. Освободили… как это называется у вас?.. Liberation Conditionnelle. — У вас не нужно разве отсидеть две трети срока, если это особо тяжкое? — хмурится Александр, вспоминая обрывки давних юридических ликбезов от всё того же Бонапарта и пытаясь сложить в голове два и два. — Нужно, — подтверждает Наполеон. — Но добрые люди походатайствовали о том, что честному человеку не положено долго находиться в неволе. — Честному да, но ты-то к таким не относишься. — Твои домыслы, Саша. По бумагам честный, а это главное. В университетские годы Александра очень умиляло, что Наполеон искренне гордится своей пометкой «Très Bien» в дипломе и возможностью почти наизусть цитировать сводки законов — достойный и почётный выпускник юридического, знающий свои права и обязанности как гражданина. Тогда чужие юридические познания его беспокоили мало, и больше интереса было играться во всякие глупости с «угадал или не угадал», называя случайные номера статей из кодексов и заставляя Наполеона цитировать их по памяти. По факту, навык оказался полезным. Кто знает свои права, может мастерски лавировать от своих обязанностей. Бабушка, наверное, хотела бы именно такого внука. Или сына. Хотя её, вероятно, смутил бы факт того, что Наполеон — это Наполеон, потому что… Александр прикрывает глаза, зевая в кулак. — Давай ближе к делу, — просит он, позабыв о том факте, что сам увёл разговор в другое русло. — Зачем ты мне написал? — Я уже сказал, — напоминает Наполеон. — Узнать, как твои дела. — Узнал. С Новым Годом. Всё, пока? Наполеон не отвечает некоторое время. Александр ждёт, что он на эмоциях первым сбросит звонок, как делал всегда в моменты раздражения, когда его манипулятивные вихляния в диалогах натыкались на стену прямого восприятия вместо молчания, смущения, трагично поджатых губ и опущенного взгляда. В памяти свежи воспоминания о том, как это происходило у него в реальной жизни, не по телефону. Наполеон просто замолкал посреди диалога, а потом резко выходил из комнаты, хлопнув дверью так сильно, что сыпалась штукатурка. Сам Саша так никогда не делал, предпочитая вместо этого в любом споре повторять «А ты сам не понимаешь, почему я обижен?» до тех пор, пока Наполеон не шёл хлопать дверью и уходить навсегда. Обычно примирение после расставания навсегда занимало у них от пары часов до пары дней, хотя однажды пришлось помириться оперативно, прямо на месте, потому что Наполеон в порыве злости выбил старую дверь из петель, напуганная соседка вызвала полицию, полиция вызвонила хозяйку съёмной квартиры, и Наполеона выселили тем же днём. Пожалуй, то, что по-настоящему они расходились молча и без всяких эмоциональных обещаний, что это навсегда, можно назвать символичным. — Саш, ты сам с собой болтаешь там, что ли? Александр отвлекается, переводя взгляд на Елизавету, заглянувшую к нему в комнату. Она скользит тоже взглядом по нему, пока не натыкается на прижатый к уху телефон. — С кем разговариваешь? — По работе позвонили, — на автомате врёт он, потому что если сказать сейчас Елизавете, что позвонил Наполеон, то она возьмёт подушку и молча задушит его. — По работе. В пять утра. Первого января. Это, вероятно, самая плохая ложь в его жизни, но Александр медленно кивает, что да, по работе, в пять утра, первого января. Врать Елизавете не хочется, но обстоятельства обязывают — не нужно ей знать и лишний раз за него беспокоиться. — Понятно, — пустым голосом соглашается Лиза, не став спорить и только вздохнув тяжело. — Костя лёг в гостиной. Я тоже спать. На работу свою только не подрывайся, как проснёшься, уж перетерпят там без тебя день хотя бы, не развалятся. Спокойной ночи. Александр снова кивает, бросая ответное «Сладких снов». Не подорвётся. «Работа» на Корсике, а он далеко не настолько отчаявшийся человек. Елизавета уходит, оставляя ощущение, что к списку вещей, о которых они должны «дома поговорить», добавилась ещё одна. С лёгкой тревогой Александр думает о том, что Лизхен, скорее всего, уверена сейчас, что его вызванивает Нарышкина, а он ведётся на неё опять. Всё ещё, лучше бы это Нарышкина. Она ему тоже денег значительных стоила, но вот финансовые потери из-за Бонапарта исчислялись миллиардами. А нервные потери там и вовсе не поддаются никаким подсчётам. — Кто это был? — просыпается Наполеон. — Елизавета, — вздыхает Александр. — Зашла спокойной ночи пожелать. — А, Луиза. Вы ещё живёте вместе? Александр вздыхает снова. Нет, у него нет настроения для всего этого в пять утра и первого января. Чувствует уже даже, что трезветь начинает, и это после водки и вина. Очень плохой знак. — Не уходи от темы, пожалуйста. Ты не ответил на вопрос. Наполеон опять молчит. Забыл, что ли, сам, зачем писал и звонил? Старость правда не радость. Хочется уже самому сбросить вызов и лечь просто спать, чтобы наутро убеждать себя, что это был странный пьяный сон и никакой Наполеон ему не писал и не звонил, потому что его заперли на пятнадцать лет без права на УДО. — Давай встретимся. Александр прикрывает глаза. Ему не послышалось ведь? Давай встретимся? Спустя десять лет молчания — с Новым Годом, я посидел в тюрьме, давай встретимся? Что это за человек вообще такой, Господи? Ни стыда нет, ни совести. Зато умение считывать атмосферу у Наполеона всегда было на высоте, только он им не пользовался никогда и предпочитал игнорировать любые отрицательные настроения. — Кофе попьём? — поддерживая этот театр абсурда, уточняет Александр. — Можем кофе попить, можем чай, — соглашается Наполеон. — На Корсике тепло сейчас, можно даже соки свежевыжатые найти, если хорошо поискать. Года-то всё-таки берут своё. Но кофе здесь, конечно, хороший. — На Корсике, — повторяет Александр. — Ты меня к себе погостить приглашаешь сейчас? — Предпочтительно. Я под подпиской о невыезде. — М-м. Понятно. Александр прокручивает возможные варианты того, что конкретно крутилось у Наполеона в голове перед тем, как он отправил сообщение, вероятно, с самого начала подразумевая, что их возможный диалог, если оный состоится, придёт к этой точке. Наверное, это старческая шизофрения, деменция или что там ещё влияет на когнитивную деятельность мозга, заставляя думать, что можно писать человеку, с которым вы общались последний раз десять лет назад, в суде, после чего разошлись, как в море корабли, и приглашать к себе домой. Может быть, Наполеону там просто скучно стало на острове? Скука тоже голову подтачивает сильно. Во всём этом нет абсолютно никакого смысла. С другой стороны, поскольку речь всё-таки про Наполеона, ему никогда не нужен был повод, чтобы придумать и реализовать какую-нибудь грандиозную идею. Удивительно во всём этом только то, что он действительно по какой-то причине думает, что Александр сорвётся, сядет в самолёт и первым рейсом отправится к нему. Можно было бы счесть это за оскорбление, но Александр полностью уверен, что ни разу, за все годы их отношений, не дал ни единого повода полагать, что его можно вот так вот вызвонить и выцепить куда-нибудь. После масштабных ссор Саша даже дверь ему не спускался открывать, чтобы в дом впустить. Через окно ведь доводилось лазать человеку. — Хорошо, давай встретимся. — Серьёзно? — стоило сказать это хотя бы для того, чтобы услышать, как чужой уверенный голос срывается на удивлённые ноты. Можно сейчас сказать «нет, я пошутил», но это не тот масштаб мелочной мстительности. — Да, серьёзно. Только на Корсику я не полечу. Не люблю плюсовую температуру в январе, кости начинает ломить. Давай тогда уж ты сюда. — Подписка о невыезде, — напоминает Наполеон. — Меня из страны не выпустят. Вспоминая все годы, проведённые в школьном театре, Александр роняет самый трагичный вздох, на какой только способен. — Как жалко. Тогда не получится встретиться. Наполеон ничего не отвечает. По всем законам жанра, сейчас он должен понять, что Александр нарочито театральничает, провоцируя его либо разозлиться и прекратить разговор, либо… — Ну ладно, — заявляет Наполеон, — я что-нибудь придумаю с этим. Когда? …либо воспринять это как прямой вызов и начать действовать. Александр пялится в потолок несколько секунд. — У тебя подписка о невыезде, — напоминает он на случай, если Наполеон вдруг об этом забыл. — Тебя не выпустят из страны. — У меня нет проблем с памятью. Говорю же, что-нибудь придумаю. Когда? Александр слабо представляет, что вообще можно в такой ситуации придумать, не нарушив при этом тридцать законов и не заработав себе ещё пару-тройку лет срока сверху. — До шестого января, включительно, — ляпает он, не раздумывая. — Не позже. — У меня есть пять дней, я правильно тебя понимаю, Саша? — уточняет вкрадчиво Наполеон. — Да, пять дней, — подтверждает Александр. — Я тогда напишу тебе потом с точной датой. Только в этот раз давай постараемся обойтись без добавления в чёрный список и игнорирования сообщений месяцами. — Постараюсь, но обещать ничего не могу. — Не заставляй меня шестого января брать твою квартиру штурмом. Александр сбрасывает вызов, ничего не ответив, и откладывает телефон на прикроватную тумбу, экраном вниз. Медленно развернувшись на постели, он складывает руки на груди и, глядя невидящим взглядом в кружащийся потолок, даёт себе немного времени на осмысление и рефлексию по поводу произошедшего. Рефлексия занимает, от силы, секунд тридцать. На сороковой Саша, словно по щелчку, выключается. *** Это, вероятно, худшие полтора дня в его жизни. Самые худшие. Александр прошёл через похороны бабушки, похороны отца, похороны двух младших сестёр, через полуночные слёзы с Елизаветой, пока они были на грани развода, через мучительные месяцы судебных тяжб с Наполеоном, через сорок часов без сна из-за неожиданных налоговых проверок. Хуже было только, разве что, в те дни, когда они с Елизаветой проходили через похороны своих же детей. Но, закрывая глаза на те события, которые не просто кошмарные, а кошмарные и трагические, эти январские выходные — худшие за все сорок лет жизни. На утро даже из-за похмелья не так плохо, как из-за осознания, что ночной диалог был не плодом воображения, а реальным разговором двух не менее реальных людей. Александр несколько раз проверяет журнал звонков, и да, там действительно значатся один короткий исходящий и один длинный входящий вызовы. Найти для себя никаких оправданий не получается: никто ведь за руку не держал и не заставлял первым звонить. Наполеон отправил даже два сообщения всего, а не двести, как бывало ранее. Не сказать, что докучал всю ночь, умоляя о внимании, которое Саша ему снисходительно уделил. И ладно бы ещё ругались, поминали старое недобрым словом, но нет же. Другие темы были. Поинтереснее. О встрече договаривались, кто к кому на Корсику сок пить, а кто в Россию морозиться. Молчаливым нервным напряжением Александр заражает всю квартиру, настолько сильно, что Елизавета, выступившая сначала против того, чтобы Костя оставался у них, предпочитает больше с этим же Костей время проводить, чем с ним. Спрашивали оба, конечно, что случилось, что произошло, но Александр держал лицо, убеждая, что всё в порядке. А то, что он книгу держит перевёрнутой, пока читает, так это мелочи, задумался просто. То, что что-то все-таки случилось, было очевидно всем в доме, но Елизавета, видимо, убедила себя окончательно в том, что Саша сошёлся с бывшей любовницей, а Костя, наверное, думал, что он поехал крышей. Если закрыть глаза на некоторые детали, частично доля правды была во всех догадках. — Завтра ресторан, — напоминает Елизавета вечером, второго числа, пока они сидят вдвоём на кухне и ужинают. — В семь вечера. — Я помню, — тут же отзывается Александр, не отрывая глаз от тарелки с пастой. — Отвезу нас. За Адамом надо заехать? — Если ты действительно не хочешь, то можешь не идти. Я не хочу тебя насильно туда тащить и не буду обижаться. Но позвони тогда Адаму, поговорите хотя бы по телефону. Он действительно беспокоится; вы лучшие друзья, Саш, в первую очередь, никто в сорок лет не хочет терять лучших друзей из-за небольшого недопонимания. У Александра словно триггер на это «поговори по телефону» срабатывает. Дёргается, роняя вилку, и вскидывает голову, смотря потерянно на Елизавету. Поговорить по телефону. С Адамом. — Нет, — быстро отвечает он. — Не стоит, Лизхен, не напрягайся так, я поеду. — Я не хочу, чтобы ты думал, что тебя принуждают к чему-то, — неожиданно мягко произносит Елизавета, пододвигаясь ближе к нему и касаясь тёплой ладонью щёки. — Солнце моё, ты знаешь ведь, что я тебя люблю больше жизни, какие бы между нами ни были отношения. Мне важно, чтобы у тебя всё было хорошо. И я беспокоюсь за тебя всегда. Александр разворачивается к ней и выдыхает, накрывая ладонь своей. Жмётся к руке, привычно слишком падкий до спонтанной ласки, чтобы удержаться. — Всё в порядке, — настаивает он, прикрывая глаза и позволяя Елизавете утянуть его к себе и уложить голову ей на плечо. — Я правда хочу поехать с вами. И скучаю по вам обоим. Всё это просто… усталость. — Тебе нужно больше думать о себе, — тихо воркует Елизавета, касаясь ненавязчиво скованных плеч. — Ты очень напряжённый в последнее время, потому что закапываешься в проблемах: и личных, и рабочих. Позволь себе расслабиться чуть-чуть, как в старые времена. Когда ты ведёшь себя как манерный эгоист, тебе проще жить и у тебя глаза светятся. Александр роняет смешок. — Мне уже не двадцать, чтобы позволять себе такое поведение. — Это не зависит от возраста, — Елизавета чмокает его в макушку. — Тебя любят даже когда ты ведёшь себя как капризная женщина. Немного отпускает. Александр сжимает Елизавету в крепких объятиях, позволяя себе выбросить ненадолго из головы мысли о насущных проблемах. Он ещё не готов рассказать ей обо всём случившемся. Но, может быть, чуть-чуть позже, в более подходящий момент. *** — В общем, дело вот в чём. Он позвонил мне… нет, написал мне. На Новый Год. Отправил поздравление какое-то. Мы ещё выпили же сильно тогда. Слово за слово, он мне всё-таки позвонил. То есть, нет, позвонил вообще первым я, и я сказал ему, чтобы он перезвонил мне сам. Он позвонил. Мы поговорили немного — как дела, как жизнь, всё такое. Я потом спрашиваю, мол, ты мне зачем вообще написал. И он мне говорит, что просто так, про дела узнать. Я говорю, раз узнал, тогда пока. И он тогда говорит, что, ну, хочу встретиться. Где, спрашиваю, встретиться. Он говорит, я на Корсике, прилетай ко мне, а то у меня после судимости подписка о невыезде. Ну, я-то тоже не дурак, сказал, что никуда не полечу, ни на какую Корсику. Сам, говорю, если хочешь, то прилетай. В голове-то я держу, что у него судимость, освобождение по УДО, никуда его не выпустят. А он говорит, что, так и так, ладно, подсуечусь тогда немного и прилечу. Так у тебя же, говорю, судимость, не выпустят из страны. Всё равно, говорит, на судимость, разберусь. Ну, думаю, ладно, поглядим. Я сроки ему обозначил до шестого, дольше, сказал, ждать не буду. Жду вот теперь. Прилетит или не прилетит. Елизавета замирает с ложкой около приоткрытого рта. Адам смотрит на него с выражением чистейшего недоумения на лице. Не считая приветствий и озвучивания заказа для официанта, это первые слова, произнесённые Александром с тех пор, как они сели втроём в машину и поехали в ресторан. Повисшей тишиной можно было бы резать металл, но Елизавета сдаётся первой, шумно опуская ложку и разочарованно прижимая ладонь к лицу. — Ты позвонил первым. В голове Александр крутил, что надо бы подготовить мягкую подстилку оправданий для себя на тот случай, если придётся объясняться, почему было правильным решением позвонить первым и почему это был сильный морально-волевой ход с его стороны, но на деле всё, что крутится сейчас в голове, кажется именно что смущённым оправданием. Только и остаётся, что руками развести. — Так получилось. — Саш, это же вообще… Я не знаю даже. Слов нет. — Наполеон, что ли? — спрашивает Адам, сложив, наконец, кучу разрозненных слов и фактов. Александр ждёт и от него негодования, мол, ты, Саша, себя не уважаешь, но Адама цепляет другая сторона вопроса, а не то, что его лучший друг на Новый Год пьяным ночью названивает бывшим. — По УДО освободили, серьёзно? Его судили же по всем существующим статьям: и за финансовое мошенничество, и за вмешательство в выборы, и уголовку шили даже, и это только то, что официально освещалось. Как его по УДО могли освободить, ещё и так рано? Тот факт, что обвинения смещаются от его моральной слабости по отношению к определённым личностям в сторону обвинения французской судебной системы, позволяет Александру чуток расслабиться и влиться естественным образом в обсуждение юридических сплетен: — Уж я не знаю, как там его чёрная бухгалтерия работала, чтобы все дебеты с кредитами свести и доказать, что они если нарушали, то нарушали не на пятнадцать лет тюремного заключения. Откаты, наверное, такими были, что даже мне сумма неприличной бы показались. — Ты его спроси, — настаивает Адам. — Помнишь, как Гавриил Романович по каждому чиху в сторону суда начинал трясти всех? А можно, вон, оказывается и с таким послужным списком оказаться почти порядочным человеком. — Лекцию его к себе позовите почитать, — ворчит Елизавета. — Кому, куда и сколько надо заплатить, чтобы индульгенцию сразу на всё выдали. — Он на нашем-то не шпрехает, наверное. А с переводчиком эффект не тот. Болтал-то он, помню, здраво. — Весомая причина. Хорошо, что по всем остальным факторам он приятный человек. — Нет, конечно, человек он сомнительный, — соглашается Адам, пожимая плечами. — Но дело-то уже сделано. Александр уверен на сто процентов, что внутренне Адам его жизненное решение не одобряет с той же силой, с какой Елизавета не одобряет его внешне, но покрывать сомнительные решения друг друга — это, вроде как, их кредо с юности. Адам всегда имел привычку благородно молчать в компании или вовсе защищать любую глупость, после высказывая своё неудовольствие лично, с глазу на глаз. Становится вдруг немного стыдно, что последние несколько недель Александр бегал от него, как оскорблённая девица, позабыв напрочь о том, что их связывает дружба, прошедшая через огонь, воду, медные трубы и общую работу. Неловко было бы её закончить из-за каких-то… смутных намёков. Глупость пьяная была, только и всего. Адам же друг его, наверняка на деле и не испытывает толком ничего такого, что Александр успел себе накрутить в голове. — Жаль только, что это снова Бонапарт, — преувеличенно бодро продолжает Адам. — То, что он сам по себе человек хреновый — да и Бог с ним, мне скорее вот грустно, что у него каким-то образом выходит приходить и без лишней суеты и напряжения получать то, о чём я мечтал годами. — Ты про деловые вопросы? — уточняет с лёгким недоумением Александр. — Да про тебя я, Саш. Но это уже всё теперь так, в рамках шутки. Александр резко примолкает, осмысляя. Рядом вздыхает Елизавета, бросая после на Адама прищуренный взгляд. Тот пожимает плечами, и они ведут между собой какой-то немой диалог глазами, суть которого напрочь ускользает от третьего человека в компании. Это было признание в любви, странное и опоздавшее лет этак на… двадцать? — Я тебе нравлюсь? — спрашивает наконец Александр напрямую. — Да, — кивает Адам. — Нравишься. Довольно давно. — Но… — И Лиза мне тоже очень нравится. И самой Лизе, знаешь, ты тоже всё ещё очень нравишься. И было бы удобно… — Адам не договаривает, смотрит только демонстративно на пространство между ними. — Лиза стесняется об этом говорить… — сама же Елизавета пихает его в бок, мол, замолчи, но Адама то ли несёт уже окончательно, то ли он изначально слишком решительно был настроен касательно этого вечера. — Но мы думали, что, возможно, стоило бы попробовать всё-таки сообразить что-то втроём. Все мы здесь люди близкие друг другу; все с подходящими предпочтениями. Не то чтобы мы планировали принуждать тебя к чему, уговаривать или настаивать, нет. Я уж сам тогда не вовремя со всем этим начал, понимаю, поспешил. Просто… если бы ты был открыт к обсуждению, то да. Но на нет и суда нет. А если уж мы говорим о том, что у тебя Бонапарт опять на хвосте повис, то, ясно дело, смысла нет даже что-то вообще думать в эту сторону. Александр смотрит на Адама с таким ощущением, будто впервые в жизни его видит — хоть и двадцать с лишним лет знакомы, дольше чем с Лизой, дольше чем с Наполеоном и, по сути, дольше чем с кем угодно, кроме, разве что, Кости. — А почему ты не говорил раньше?.. — Говорил же, Саш, — смеётся, отмахиваясь, Адам. — Раза четыре, если память не подводит. Но у тебя, вроде как, моё «ты мне нравишься» и «я тебя люблю» всегда дополнялось в голове припиской «как друга». Я не глупый, понимал, что это значит. Главное, что всё равно друзья — это же самое важное. Сильнее всего в моменте Александр жалеет, что сегодня именно он за рулём — совсем не в его характере запивать проблемы, но тут словно бы надо, чтобы избавиться от повисшего в воздухе ощущения безнадёжности, отчаяния и ужаса от осознания того, что он неосознанно годами тотально держал своего самого близкого друга во френдзоне. С другой стороны, ну а как вообще можно было об этом даже подумать… — Ты не думай только, что я ною, жалуюсь или обвиняю тебя в чём-то, — добавляет Адам. — Просто надо было всё-таки выговориться уже. Я тебя люблю и ценю, и как друга, и вообще. И Лизхен тоже. Главное, чтобы счастлив был. Ты только, конечно, выбираешь себе партнёров хреново немного… — Да мне кажется, он изменился, — бросает, совершенно не подумав, Александр, тут же прикусывая язык. Ну вот надо же было ляпнуть... — То есть, что я хотел сказать… — Да всё уж понятно, — ухмыляется Адам. — Первый позвонил, «он изменился». У тебя всё как обычно. Нахмурившись, Александр уводит взгляд в сторону, глядя на безмятежный народ, спокойно ужинающий за другими столиками. Ладно, проще не думать о том, что правда верит в то, что случилось в мире первое задокументированное чудо и Наполеон этим чудом умудрился как-то личностно поменяться. Не об этом речь же вообще. Про другое говорили, начали тут разводить бестолковые разговоры и уводить от темы. Александр слишком взрослый уже, чтобы верить, что дружба не может существовать там, где есть любовь. Адам говорит без надрыва, без томной страсти и вожделения, без надсадного отчаяния, свойственного молодой влюблённости, как будто делится каким-то занятным фактом — может, действительно просто уже ожиданий никаких не строит. — Давайте сделаем вид, что этого разговора не было, — бормочет Елизавета. — Умоляю. Александру хочется согласиться и проигнорировать проблему, сделав вид, что они тут собрались правда просто поужинать, а не обсуждать какие-то любовные махинации — и это на старости-то лет. Прошёл у него правда этот период юношеской тяги к новому, хочется уже… чёрт знает чего хочется. И не скажешь ведь, что «чего-то более спокойного», не звонил бы тогда на Новый Год на другой край света. — Не воспринимай только это как-то, что я отчаянно, но невзаимно в тебя влюблён, храню портрет под подушкой и всё такое, — добавляет Адам, очевидно, единственный здесь, кто заинтересован в том, чтобы сразу на месте решить проблему, а не превращать её в очередной виток замалчивания и тяжёлых взглядов, как любят делать здесь двое других людей. — Считай, скорее симпатия. — Но это было бы очень поэтично, — бросает тихо Александр. — И непрактично. Я всё ещё предпочитаю работать с тобой напрямую, а не пробираться до тебя через бюрократическую машину из-за того, что твоя секретарша будет смущённо врать мне о том, что «Александр Павлович срочно уехал по делам», пока я отчётливо слышу, как ты включаешь кофе-машину у себя в кабинете за дверью. Замечание справедливое. Был такой момент, наблюдалось за ним. Но справедливости ради… впрочем, нет, оправдания хоть какие-нибудь быстро в голову не приходят. Значит, правда виноват и надо бы, по-хорошему, извиниться, но Александр только тоскливо смотрит на Адама, полагая, что его искренняя вселенская грусть будет самым лучшим извинением. Выглядит лучше, чем бормотать неловкое «Мне так жаль». Можно было бы и пару слёз проронить для большего эффекта, но тут люди привыкшие к тому, что его слёзные извинения надо делить на два, а то и на три. — Мы же снова дружим? — уточняет Александр вместо всего этого. — А куда деваться? Действительно, некуда. *** В машине, по дороге домой, разговор всё-таки сползает снова в сторону обсуждения его неловкой, нелепой и неудачной личной жизни. Елизавета поминает Наполеона всеми словами, словно он досадил чем-то лично ей, хоть и знала она его на уровне «привет, пока, я сплю с твоим будущим мужем». Возможно, из солидарности перед трагедией Александра. Сам Александр свою персональную трагедию вынужден невольно защищать, потому что иначе, получается, он правда дурак, которому грабли уже и голову чуть ли не насквозь пробили, а всё равно на них чуть ли не пляшет. К сожалению, все его «мы час поговорили, я был очень пьяным, но по этому разговору могу сказать, что он правда изменился» звучат немного нелепо в контексте ситуации. Как повелось, Александр не просто врал, но ещё и начинал верить в свою ложь. К тому моменту, когда они подъехали к дому Адама, он готов был уже сам нацепить на Наполеона нимб и причислить к лику святых, лишь бы оправдать в чужих глазах необходимость с ним встретиться. — Ты об этом сто раз пожалеешь, — заключает Елизавета, после оборачиваясь к Адаму. — А ты должен перестать его выгораживать. — Он не выгораживает, — тут же возражает Александр, заранее причисляя к тому же списку святых Адама — его туда надо вообще без очереди. — Я не выгораживаю, — сразу кивает Адам. — Но правда, а что ещё делать? Дело сделано, встреча назначена. Надо продумывать план действий исходя из реальных обстоятельств. — Я вам, мальчики, скажу, что делать: берёшь телефон и пишешь «я передумал, не приезжай, не хочу тебя видеть, ты испортил мне жизнь». — Я тогда, получается, сдаюсь первым, ещё и подтверждаю, что меня это задело? Меня такое не устраивает. — Зато звонить первым тебя устраивало полностью. — Во-первых, я таким образом показал, что не вовлечён в ситуацию настолько сильно эмоционально, что могу позволить себе этот звонок без задних мыслей. Во-вторых, я… вообще, каков смысл говорить сейчас об этом? Он может и не приехать вообще. Естественно, Наполеон не мог выбрать лучшего момента, чтобы напомнить о себе ещё разок, актуализировав информацию по поводу своего прибытия. На телефоне, поставленном на подставку, мелькает уведомление о новом сообщении. Александр едва успевает взгляд кинуть, как Елизавета уже читает вслух первая: — «Дела все уладил. Шестого прилечу, в 13:45 по Москве». Ответить толком нечего. Александр пожимает плечами и бросает, не думая: — Ждём, похоже, шестого гостей. — Жди-жди. Проверить сразу не забудь, не планирует ли он через тебя провернуть какие-нибудь очередные финансовые махинации. Такие люди… Не меняются. Да. Такие люди не меняются. Александр морщится, отворачиваясь от Елизаветы, и отмахивается. Понимает он это прекрасно, и проверит, конечно, службу безопасности немного потрясёт, но верить в лучшее никто же не запрещал. За десять лет многое могло случиться. Да и не брак же им заключать; встретятся, посидят, вспомнят старое, споткнутся опять на обсуждениях о том, кто был прав, а кто виноват, после чего поссорятся и разойдутся опять — теперь уже точно навсегда. — Константину не забудь сказать, что ждём гостей, — напоминает Елизавета. — Обрадуй новостями. Александр прикрывает глаза, откидывая устало голову на спинку водительского сидения. Он ничего не расскажет обо всём этом Косте. *** В аэропорту душно и многолюдно — в праздничные дни все по-прежнему спешат или поскорее улететь из Питера, или наоборот ухватиться здесь за остатки праздничных выходных. Александр занимает себе местечко в зале ожидания, пытаясь изо всех сил не смотреть слишком оживлённо по сторонам в поисках знакомого лица. Это тяжело — искать смутное воспоминание в толпах незнакомых людей. В последний раз он видел Наполеона на фотографиях в статьях, разбирающих скромные подробности его дела. Подстриженные волосы, привычно тяжёлый взгляд, аккуратный костюм. Тогда Александр с упоением отметил, что с момента их последней встречи Наполеон сильно поднабрал в весе — что, впрочем, неудивительно, поскольку бедным и вечно голодным он перестал быть ещё в те дни, когда они были вместе. Костюм на фото был аккуратным, но сидел плохо. Или Александр просто убеждал себя в этом, пока рассматривал эту фотографию вдоль и поперёк в двадцатый раз. — Саша? Он вскидывает взгляд, на автомате поднимается на ноги. И почти не узнаёт человека перед собой. Это Наполеон. Абсолютно точно, сомнений быть не может. Закутанный в пальто, даже с виду абсолютно не подходящее для питерского января, выпавшего до колен снега и холодного ветра с Невы. Александр скользит взглядом вверх и вниз, изучает, не в силах перестать смотреть — и чувствуя, что на него пялятся с тем же любопытством в ответ. Наполеон выглядит по-другому. Да, время беспощадно, но на него года наложили какой-то совсем болезненный отпечаток — на фотографиях, пусть и пятилетней давности, он выглядел раз в десять живее. И, признаться, килограмм на двадцать толще. — Ты как-то очень похудел, — первое, что произносит Александр, спустя десять лет молчания. Наполеон вскидывает бровь, после ухмыляясь и протягивая свободную руку, чтобы сжать пальцами его бок через тёплую куртку. — Зато ты явно поднабрал. Александр аж рот раскрывает от удивления, готовый отпихнуть от себя загребущую руку, развернуться и уйти, не разменявшись даже на приветствия, но едкая ухмылка Наполеона сменяется почти по-дружески тёплой улыбкой. — Много лет прошло. Рад тебя снова увидеть. Ощущения странные. Язык не поворачивается ответить вежливым «я тоже», потому что нет, не рад, хоть и трепещет всё внутри — от эмоций, от воспоминаний, не только радостных, но и тревожных. Человек перед ним — призрак; целая эпоха, огромная глава его жизни, перечёрканная, перемазанная, но слишком важная, чтобы выдернуть её, сжечь и забыть. Много лет прошло, в этом Наполеон точно прав. Люди не меняются, это тоже правда, но Александр вдруг понимает, что совсем не уверен в том, что человек перед ним — это тот, кого он помнит. И в плохом, и в хорошем ключе. Абсурд какой-то. — Господи, — бормочет Александр, прижимая ладонь ко рту. — Ты стал таким старым. — Что я успел сделать такого за эти десять минут своего пребывания здесь, чтобы заслужить эту великолепную кучу комплиментов? — уточняет Наполеон, вскидывая с недоумением бровь. — Стал, конечно. Мне до пятидесяти рукой подать. — Я пока пытаюсь решить для себя, рад ли я тебя видеть или всё ещё ненавижу. И делюсь наблюдениями. — Так или иначе, я всё равно уже здесь. Мы можем пойти куда-нибудь, или мне обязательно нужно выслушать всё твоё восхищение конкретно здесь? На улице Наполеон сразу мёрзнет. Вслух он этого не говорит, но Александр замечает его недовольное лицо и попытки запахнуть плотнее пальто. Наполеон с русской зимой знаком не понаслышке, поэтому не совсем ясно, какого чёрта он не додумался одеться потеплее. Забыл, наверное, как в первый приезд на третий день слёг с температурой. — Ты привёз с собой что-нибудь тёплое? — уточняет Александр, пока убирает чемодан Наполеона — подозрительно лёгкий чемодан, — в багажник своей машины. — Кофту хотя бы, свитер. — Зачем? — пожимает плечами Наполеон. — Здесь же не Корсика. У нас январь — разгар зимы. — Мы что, гулять планируем? — непринуждённо фыркает Наполеон, без всякого приглашения обходя машину, чтобы занять переднее сидение. — А мы вообще что-то планируем? — настороженно спрашивает Александр, занимая своё водительское кресло. — Тебя надо спрашивать. Ты на Питере настоял. Раздумывая о том, как пройдёт эта встреча, о культурной программе Александр думал в самую последнюю очередь — совсем о ней не думал, если уж быть предельно честным. В Эрмитаж, что ли, Наполеона вести? Или на мосты смотреть? Водил уже, смотрели, даже обсуждали что-то с умным и серьёзным видом, как просвещённые интеллигенты. И на выставки ходили, и в кино, и по ресторанам — всё было. По эмоциям Питер для них, конечно, далеко не Париж. Здесь той головокружительной страсти не было; Саша был взрослее, Наполеону тридцать стукнуло — уже почти важный человек был, со статусом. Жаль только, что Саше тогда ума не хватало потише у себя в комнате общаться с ним по телефону. — Курить в машине нельзя, — предупреждает Александр; не из мелочности — привычка уже. Да и надо нарушить хоть как-то тишину, пока он выруливает с парковки и везёт их вникуда. — Я никогда не злоупотреблял, сам же знаешь. Но сейчас вообще бросил, — отмахивается Наполеон. — Совсем. — Да ладно. Давно? Наполеон подозрительно примолкает, будто правда года считает. — Пять лет назад, — сообщает он наконец. — Спортом, может, занялся ещё? — Может, занялся. И тебе могу пару упражнений хороших подсказать. Александр цыкает недовольно, сжимая сильнее пальцами руль. Даже не сказал ведь ничего в аэропорту об этом, а всё равно умудряется вцепиться зубами в мимолетную слабость. — Не нравится что-то — чемодан, вокзал и до свидания. — Всё мне нравится, — смеётся приглушённо Наполеон. — Ты злишься забавно. Всё ещё. Столько лет прошло, а ты по-прежнему так беспокоишься о своей внешности. — Не всем дано брать харизмой. Приходится торговать лицом — и лицо, к слову, не сильно жалует, когда ему указывают на недостатки. — Но я зато теперь, значит, и тощий, и старый — на это указывать можно? Александр пожимает плечами. — Про харизму я тоже сказал. Всё бы тебе за негатив цепляться. — «Ты у нас умный, а я красивый», — воодушевленно цитирует Наполеон. — Или как ты там говорил. — Ну ты ещё повспоминай, что я там мог двадцать лет назад ляпнуть, — ворчит Александр. Говорить-то говорил, но Наполеон ему диплом тогда писал — и не такие дифирамбы мог бы петь. — Ты, Саша, много чего тогда говорил. Что-то до сих пор вспоминать неприлично. Александр открывает рот, но ни «чья бы корова мычала», ни «в чужом глазу соринку увидишь» в упор не хотят перекладываться на французский. Приходится только демонстративно закатить глаза. — Себя лучше вспомни, что ты мне тогда говорил. И писал. С твоих сообщений такой репутационный скандал можно было устроить. — Я от своих слов не отказываюсь. От сообщений тоже. А уж если бы ты захотел со всем миром поделиться тем, как сам же писал мне, что дождаться не можешь, пока я прилечу, чтобы запрыгнуть на мой… Александр вдавливает ладонь в середину руля, сигналя подрезавшей его машине. — Всё уже, — роняет быстро он, надеясь, что голос не звучит слишком уж истерично, — начал он тут вспоминать. Про себя давай вспоминай, про себя. Мало ли что я там по молодости делал и писал. Там всё хотя бы было… прямолинейно. Прилетишь — переспим. Это ты у нас такой изощрённый был: и хочу, Саша, к тебе под стол забраться; и джинсы у тебя, Саша, такие узкие; и волосы такие красивые, густые, вот бы… Тьфу ты, Господи. Он всё-таки звучит истерично, и это — ожидаемо — доводит Наполеона не до стыдливого румянца или смущения, а до искреннего, лишённого всякого стеснения смеха и радости человека, добившегося своей цели. Александр не уверен, недоволен он сам, раздражён или всё-таки краснеет не из-за этого. — Ты уж прости меня, — бормочет Наполеон, потирая ладонями лицо, чтобы успокоиться. — Молодость — страшная вещь. Тяжело было в руках себя держать рядом с тобой. — Да мы оба были… яростные, — выдыхает Александр, качая головой, чтобы согнать остатки румянца с щёк. Он старался об этом вспоминать пореже, как и обо всех других моментах, которые имели смысл и значили что-то. Наполеон не первой его любовью был, не второй даже, но тогда — самой яркой. Насытиться оба не могли, с кровати порой вставать не хотелось днями почти. Бабушка перед отъездом ещё угрожала, что, мол, если влюбишься в какую-нибудь француженку-прохиндейку и про учебу забудешь, то уши поотрываю. Про учёбу Саша местами правда забывал, но зато не забывал про его учёбу Наполеон. — По ночам мне спать не давал, но утром выгонял на лекции, — вспоминая, бурчит Александр. — Задушить тебя хотелось иногда. — Я и сам же на работу потом сразу ехал, — пожимает плечами Наполеон. — Восемь-десять часов торчал в этом проклятом архиве, о чём угодно думал, но не о делах. — Знаем мы, о чём. — Грешен, Саша, грешен. Ну, пусть невинный первым бросит в меня за это камень. Нет в этой машине невинных. На долгих, муторных лекциях у Александра разум тоже блуждал — не всегда, конечно, в те степи, случались и полезные мысли, но чаще всего всё же именно туда. — Напомнил ты мне об этом, — продолжает Наполеон, потирая задумчиво подбородок. — Жаль, что переписку не восстановить уже. С каким бы удовольствием сейчас почитал. — Это точно. Ни у кого из них, очевидно, ничего с тех времён не осталось, кроме воспоминаний, ярких, но с годами постепенно мутнеющих. В суде они были не любовниками и не партнёрами, а двумя врагами, готовыми к тому, что чужая сторона будет играть грязно. Сейчас-то можно уже в пустую угрожать репутационными скандалами, но тогда это было не шуткой для красного словца. Всё вычищалось начисто: и журналы звонков, и переписки, и электронная почта, и фотографии, чтобы не всплыло потом где-нибудь что-нибудь в самый неудобный момент. Обрывки только какие-то остались: кривые фотографии, на которых не опознать лиц, да каракули в старых тетрадях, запрятанных глубоко в шкафу. Александр помнит до сих пор, и помнит ярче даже нежных совместных посиделок, как сидел на своей кровати и трясущимися руками чистил галерею в телефоне; как той же ночью на мелкие части крошил фотографии, чтобы потом сжечь в претенциозном камине дома. Ирония заключалась в том, что не так страшно было за то, что всё это — секс, чувства, любовь, — с мужчиной. Страшно, что с Наполеоном. Поломало бы жизнь не насильным каминг-аутом и осуждением, а самым банальным и тривиальным использованием личной жизни как разменной монеты в суде. К счастью, до этого не дошло. Какое-то подобие чести осталось тогда у обоих. — Я не стал бы это использовать в суде, — произносит предельно серьёзно Наполеон, словно мысли прочитав. — Даже если бы была большая необходимость. Александр сжимает-разжимает пальцами руль, хмурясь. Говорить об этом вот так, в машине, в пути, ему не хочется — нужно сидеть друг напротив друга, видеть лицо, иначе нет смысла. Языком Наполеон всегда владел очень умело — в двадцать это доводило до экстаза, но вот в тридцать — до истерики и попыток понять, где тут правда, а где его пытаются подмять под себя. — Не здесь, — просит Александр. — Остановимся где-нибудь и поговорим. — А ты хочешь? — уточняет сходу Наполеон. — Поговорить. — Нет, не хочу, — с самого начала не хотел, но смирился уже с неизбежностью и необходимостью. — Я ненавижу о таких вещах говорить. Но без этого разговора мы с мёртвой точки не сдвинемся — и смысл тогда вообще от того, что ты приехал? Диетой если только хочешь похвалиться. Наполеон порывается было что-то сказать. В его движениях читается прямо резкий импульс, будто на языке уже фраза какая-то важная висит, но весь этот импульс быстро гаснет, сменяясь прохладным и отчуждённым выражением. — Не хочу. Кофе поехали где-нибудь попьём. Александр пожимает плечами. — Кофе так кофе.