Всё смешалось в доме Романовых

Паша Романова всегда искренне не любил, с самого первого курса. Причин было много: сначала банальная зависть, поскольку до универа Романова стабильно довозила тачка ценой в десятилетнюю зарплату его родителей; потом они просто сильно не сошлись характерами, ибо требования к людям у Николки оказались заоблачными и, не отличаясь вежливостью, высказывал он их прилюдно, в лицах, не стесняясь укорять так, словно он у них не староста, а куратор и заодно ещё надзиратель. Паша работал с первого курса, сгибаясь в три погибели, чтобы быть и тут, и там, не забрасывая учёбу, но и не ставя себя в зависимость от родительских денег. Он не проёбывался, не ленился, но пропускал моментами пары, и Романов, будучи человеком, не знающим, что такое «необходимость работать», в положение его не входил, ставя все Н-ки и отказываясь выгораживать перед преподами. Первые два курса Паша крутил в голове, как переезжает его на тракторе, потом смирился. Ему с этой тварью только учиться, а ему самому с собой ещё всю жизнь жить. Да и к четвёртому курсу Романов как-то чутка подуспокоился. Мелочной и дотошной гнидой он быть не перестал, но что-то там у него, возможно, произошло, что заставило расслабиться и вытащить немного палку из жопы. Паша предполагал, что он начал где-то трахаться на стороне, но долго об этом не размышлял — трахается Романов или нет, не его ума дело, ему бы диплом вон сдать. Короче, друзьями они никогда не были. Поэтому, увидев Романова на пороге своей съёмной однушки, Паша закономерно напрягается. Он никогда не говорил Николаю свой адрес. — Я узнал твой адрес в личном деле, — сообщает Романов, словно мысли прочитав. — А нахера? — закономерно уточняет Паша. У него в голове ровно ноль причин, по которым эта морда могла бы оказаться в его квартире. — На пороге не хочу говорить. Могу я зайти? Паша впускает его только из любопытства. Всё это немного крипово; Романов, признаться, моментами сам криповый, и особенно когда спонтанно появляется на пороге твоей квартиры. Все возможные плохие варианты в мыслях пролетают, но Паша всё же сомневается, что Романов умудрился как-то разузнать про трактор. Располагаются они на кухне. Паша из принципа даже не пытается проявить гостеприимство, вместо этого наблюдая за тем, как Романов сидит, весь идеально прямой, у него за столом и смотрит в пустоту, как будто собираясь с мыслями. Паша ничего не спрашивает. Он просто ждёт. — Я не из тех, кто собирает слухи… — начинает наконец Николай, пытаясь звучать добродушно. У него не получается. Звучит неестественно, поэтому опять немного крипово, заставляя напрячься. — Но я узнал случайно, что ты ранее встречался с одним… молодым человеком с филологического факультета. Паша напрягается ещё сильнее. Они на его территории, поэтому здесь ничто не помешает ему прописать Романову двоечку с криком «Ты меня щас пидором назвал?». Не прописывает. — Тебя ебать не должно, с кем я встречался, — он накидывает в голос побольше грубости, скрывая за этим любые намёки на тревогу. Паша понятия не имеет, откуда Романов узнал. Хуже того, понятия не имеет, что тот с этой информацией планирует делать. — Ты мне пришёл здесь морали читать? — Боже, нет. Ни в коем случае, — успокаивает Николай. — Раз тебя не напрягает гомосексуальность, я хотел обратиться к тебе с… просьбой. Предложением. — Трахать тебя не буду, — сразу же обрубает любые намёки на это Паша. Романов вообще не уродец. Он стабильная такая, уверенная десятка, потому что высокий, спортивный и очень, чёрт его дери, богатый, но Паше принципы важнее симпатичной морды. Даже за деньги бы не стал. Благо, дело явно не в этом, потому что Романов тут же смеряет его таким презрительным взглядом, какой может быть только передан по наследству тремя поколениями наживающихся на простых людях миллионеров. — Не заинтересован, — морщится Николай. — Дело в другом. — Ну не тяни тогда. По слову из тебя тащить? Романов выдыхает тяжело, будто набираясь смелости перед прыжком в ледяную воду. А потом начинает: — Я встречаюсь с мужчиной, достаточно продолжительное время. Моя семья знает об этом. Вернее, моя семья знает, что мой партнёр мужского пола, но не знает, что он, хм, мужчина. Паша задумчиво чешет бровь. Он не совсем понимает, что ему делать с этой информацией, потому что сейчас всё это выглядит так, будто Романов почему-то решил ему, из всех людей, выговориться. — А кто он может быть, если не мужчина? — Юноша. Молодой человек. Парень. До Паши наконец доходит, что Романов пытается ему донести. Хоть и по-прежнему не понимает смысл данного знания. Ему сейчас все карты открывают, мол, пользуйся, если я буду слишком сволочью? — Сколько этому мужику? — уточняет он. — Тридцать семь. Пятнадцать лет разницы. Охренеть можно. А Паша этого человека ещё гиперидеальным считал. — Ты от меня совета ждёшь какого или что? Я с ровесником встречался. — Нет, мне ни к чему советы, — Романов снова морщится, будто Паша ляпнул несусветную глупость. Очень хочется выпнуть его за дверь, а потом пойти растрезвонить всем, что Романова трахает мужик почти в два раза старше, но Паша уверен, что за такие выкрутасы трактор «совершенно случайно» проедется по нему. Репутация у их семейства херовая. — Мне необходима помощь с семьёй. Они ждут, что завтра я приведу своего партнёра, но привести его я не могу — дело не только в разнице в возрасте, там есть… нюансы. Мне нужно подготовить почву для его представления. Нужно привести кого-то, кто заставит всех думать, что тридцатисемилетний мужчина — не самый худший вариант. Паша втыкает с минуту в стену, осмысляя. Вроде просто, но очень сложно. Николаю нужно кого-то привести знакомиться с семьёй. Он пришёл за этим к Паше. — Меня, типа? — Тебя, типа, — повторяет хмуро Николай, крайне демонстративно сдерживая весь сарказм. — Мда. Логика во всём этом есть. Но логика извращённая, болезненная, идиотская, достойная бестолкового ума Романова, который способен рисовать идеально редукторы, но ломается в вопросах человеческий отношений. Наверное, думает Паша, у него какая-то беда с башкой. Он подозревал это. Однажды он рассказывал про Романова Мишелю, и тот тоже был уверен, что у него с башкой беда. Паша вообще всем друзьям про него рассказывал, и все про башку были уверены. И это говорит о многом, потому что обычно в компании его считают человеком, которому моментами свойственно на эмоциях говорить «не самые адекватные вещи». — Это херовый план, — сразу сообщает Паша. — Обоснуй? — Я не смогу играть твоего парня, из меня плохой актёр. Я тебя, честно говоря, презираю и считаю конченной тварью. Твою семью всю заочно тоже не люблю. Плюс, о тебе я ничего не знаю и проколюсь на первом же вопросе. План просто по факту уже херовый, мертворождённая идея. Твоя родня подумает, что ты поехал башкой и привёл кого-то с улицы, а я ещё и опозорюсь. За доверие спасибо, никому не расскажу, но иди нахер с такими идеями. Романов идти нахер не собирается, даже с места не двигается. Паша ненавидит людей, которые слово нет с первого раза не понимают — этому-то вот явно такое никогда не говорят, не привык. — Я догадывался, что ты так скажешь. Но я подготовился. Паша собирается закатить глаза, убеждая, что даже за миллион не переступит порог чужого дома, но из своего рюкзака Романов достаёт не миллион. Он достаёт папку. Паша хмурится. — Чё это такое? — Открой. Там могло бы лежать полное его досье, со всеми паролями, явками и косяками, начиная с детского сада и заканчивая анонимным спорами о политике в интернете, но вместо этого там лежат… — Сука, — чертыхается Паша, потянув руки к папке. Романов сразу тянет её назад. — Это мои эпюры, что ли? Это очень похоже на эпюры, которые он должен сдать через полторы недели на экзамене. На те самые эпюры, которые Паша весь семестр не трогал и которые ещё даже не начинал рисовать. Которые почему-то есть у Романова. — Это твои эпюры, — кивает тот. — Я уточнил у преподавателя, ты не приносил ему на предпросмотр ни одной работы. Я сделал предположение, что ты ещё не начал рисовать. Поэтому я нарисовал твои. Паша ненавидел сопромат едва ли не сильнее, чем Романова. Естественно, он ничего не нарисовал — последние два семестра удавалось как-то выплывать, но в этом всё совсем пошло по накатанной. По наклонной. Наклонной балке, эпюры к которой надо было рисовать. Паша сам не понимал, какого чуда ждал с этим альбомом и почему не начал хотя бы пытаться. Ну, видимо, этого чуда. Твою ж мать. — Мне понадобилось всего два дня работы, — сообщает зачем-то Романов, желая, возможно, похвалиться и лишний раз подчеркнуть, что он здесь самый крутой. — Если ты откажешься, я буду лишь слегка жалеть о потерянном времени. Паша физически не может отказаться. Ему нужно сдать экзамен, а для этого нужно принести альбом. Романову понадобилось два дня; ему, в лучшем случае, две недели — и это только для того, чтобы начертить хоть что-то, далеко не факт, что правильное. — Ты конченный вообще, — бормочет Паша. — Наглухо. Нахера такие сложности? Признайся и не крути семье мозги. — Не твоё дело. Твоё дело — согласиться или отказаться. Паша смотрит на папку долгим взглядом. Один вечер полного, тотального позора в компании самого херового человека на Земле или позор на глазах у дотошливого препода по сопромату, потенциально с пересдачей, потенциально с комиссией? Один выстрел в голову вам или два другому. Сука. — Хер с тобой. План рассказывай. *** В коридоре хлопает входная дверь. Николай не отрывается от экрана, слишком занятый попытками понять, куда в его идеальном чертеже делись недостающие миллиметры и почему длины не сходятся с расчётными данными. За спиной слышится знакомый и привычный шорох, сопровождающий усталыми вздохами, шелестом одежды и, наконец, скрипом дивана. Николай мысленно отсчитывает тридцать секунд, а потом клацает по кнопке сохранения и поворачивается на крутящемся стуле. — Как дела? — интересуется он. Бенкендорф на него не смотрит, вместо этого уткнувшись взглядом в потолок. — Не уверен, что будет этично обсуждать это с тобой, — сообщает, наконец, Александр. — Сам понимаешь. Николай кивает. Понимает. Обычно так начинаются все их обсуждения чужой работы. Своеобразная традиция, дань уважению и всё в этом духе. Поскольку зачастую виновником всех его рабочих проблем становится старший брат Николая, то им необходимо разделять «Александра Павловича» как начальника и «Сашу» как старшего брату. Ко второму у Александра никогда никаких претензий нет; первый стабильно подпивает ему кровь. — Я понимаю, что у нас у всех выходной сегодня, — устало потирая переносицу, начинает Бенкендорф. — И я знаю, что он много работает, и что для него эта выходная неделя — святое, потому что больше у него отпуска может и не быть, но если бы он на час хотя бы в офис приехал, мы разобрались бы в сто раз быстрее со всем этим. У меня тоже всё ещё выходные, но я же поехал. От него даже делать ничего не требовалось — приехать, лично подтвердить, что всё в порядке, и вернуться домой. Пока мы там вызвоним всех юристов, поднимем все доверенности, все бумаги… — Я предупреждал, что он не приедет, — откинувшись на спинку кресла, сочувствующе бросает Николай. — Всё хоть в порядке? — Да. Утрясли всё, нормально. Жаль потраченного времени. По мнению Николая, с Сашей очень сложно не найти общий язык — он такой человек, который сам всегда этот язык будет искать, лишь бы его все вокруг любили и уважали. Он по пять раз на дню может менять мнение, разговаривая просто с разными людьми. Что уж там, он и с одним человеком может пять раз поменять мнение. Удивительно, что Александр с ним не сработался. Они не то чтобы прямо враждовали, судя по рассказам с обеих сторон, но просто никак не могли найти именно что общий язык, и это выливалось в нелепые конфликты и периодическую пассивную агрессию. И да. Конечно. Единственный человек на Земле, которого не любит его брат, это тот же самый человек, к которому крайне привязан сам Николай. — Прости, что сорвалось всё сегодня, — повернувшись к нему, Александр манит жестом к себе. — Иди ко мне. Как день твой прошёл? Николай стекает с кресла, падает рядом на диван, едва умещая длиннющие ноги, и сворачивается в объятиях. — Нормально. Работал. Делал всё тот же чертёж, который утром начал, но автокад вылетел, пришлось переделывать. Во второй раз понял, что у меня, похоже, расчёты неправильные. Надо всё перепроверять, искать, где ошибся, — легко врёт Николай. Он занимался вообще не этим. Днём, как только Александра вызвали срочно на работу, он поехал вести с Пестелем переговоры касательно завтрашнего дня. — Завтра буду пересчитывать, наверное. Сегодня уже голова не работает. — Ну и правильно, — выдыхает Александр, зарываясь в его волосы. — Ты из компьютера не вылезаешь третий день к ряду. — Последний курс, работы много. Работы не много, Николай не из тех, кто оставляет всё напоследок; большую часть заданий он готовил в течение семестра, но последние два дня он рисовал безостановочно эти идиотские эпюры. — Понимаю, но отдыхать тоже надо. — Вот, — пожимает плечами Николай, прикрывая глаза. — Отдыхаю. Он замучился за эту неделю не столько физически, сколько морально. Вся работа была скорее побегом от реальности, чем необходимостью — Николай бы ещё двадцать всевозможных альбомов отрисовал, лишь бы только перестать думать. Признаться на Новый Год было не сложно. Он готовился, представлял себе всё это, заранее настраивал себя на то, что любая негативная реакция не должна его выбить из колеи. Но худшей частью праздника оказалось, по итогу, не признание, а мамино принятие, поскольку потащило за собой её желание увидеть его «мальчика». Мальчика у Николая нет и не было. У него есть мужчина, который почти в два раза старше, почти ровесник старшего брата. Мужчина, который в постоянных конфликтах с этим самым братом, печально известным способностью любую мелочь превращать в трагедию. Николай ничего не сказал Александру ни про своё признание, ни про завтрашний ужин. Он не собирался приводить его домой. Саша сойдёт с ума, если увидит Бенкендорфа на пороге их дома. Никто в здравом уме не захочет, чтобы Саша сходил с ума. Он умеет любую проблему раскрутить до масштабов вселенской трагедии, если с утра встанет не с той ноги. Завтра Николай приведёт вместо этого Пестеля, тот будет вести себя как конченый уголовник, и потом, когда спустя пару-тройку месяцев Николай приведёт им Александра, все закроют глаза и на возраст, и на старые обиды, потому что что угодно лучше, чем Пестель. В голове план выглядит идеально. Реализация может подвести. — Коля? Ты напрягся весь. Случилось, что ли, что? Николай шумно вздыхает, утыкаться лицом в чужое плечо. Он ненавидит врать, искренне, от всей души ненавидит, но другого выхода нет, потому что любая иная развилка ведёт к длительному скандалу. А так, у него всё схвачено. — Всё хорошо, — заверяет Николай, отстраняясь, чтобы не выдать внутренних тревог своим напряжённым телом и излишне постным выражением лица, и напрочь игнорируя чужую встревоженную хмурость. — Пойду погрею ужин. Только бы пережить завтрашний день. *** Тишина стоит могильная. Александр бывал на похоронах печально большое количество раз, и он из собственного опыта знает, что там обычно веселее. С другой стороны, конечно, повода для большой радости нет ни у кого из сидящих на кухне. — Ну… — начинает он с натянутой добродушной улыбкой, пытаясь развеять обстановку. — Может, хоть скажем чего-нибудь? Наполеон пожимает плечами, больше увлечённый кружкой с чаем. Костя только фыркает, не отвлекаясь от телефона — он что-то ожесточённо пишет кому-то, но Александр, как бы ни пытался прищуриться, не может разглядеть. Поддерживать диалог никто из них не планирует. Александр сцепляет зубы, убеждая себя, что это всё его кармическая расплата за какие-то тяжёлые грехи из прошлой жизни. — Костя, — мягко начинает он, обращая снова взгляд на брата, — ты, наверное, очень удивлён… Костя фыркает снова, но громче. Словно по цепной реакции, рядом фыркает смешливо Наполеон — и поскольку он, в нынешнем своём положении, не имеет никакого права сидеть тут у него на кухне и фыркать, Александр аккуратно бьёт его локтем в бок. — Чему удивляться? — пожимает плечами Костя. — Вилку обнаружили на кухне, вот это новость. — Я не очень понимаю аналогию, Кость. — Забей тогда. Не удивлён я. — Рад меня видеть? — уточняет Наполеон, решив, видимо, что это самое подходящее время вступить в диалог. Александр так не считает, поэтому толкает его локтем ещё раз, вызывая недовольное шипение. — Ты мне почки отобьешь сейчас, Саш, прекращай. — Прекращай сам ерунду говорить, — в тон ему шипит Александр. Костя смотрит на них, подперев голову ладонью. — Слушайте, вот смотрю на вас и ностальгия даже какая-то от этого всего накатывает. Мне будто снова восемнадцать, и я снова боюсь заходить домой, потому что рискую увидеть, как моего брата трахают на кухонном столе… Александр закрывает лицо ладонями, тяжело вздыхает. На него тоже накатывает ностальгия. Не о страхе зайти домой и увидеть как кто-то с кем-то спит, и не из-за страха, что кто-то увидит, как он с кем-то спит, а из-за вот этих вот бесконечных соревнований между младшим братом и своим партнёром в том, кто ляпнет более мерзкую или ехидную ерунду. Костя в них всегда побеждал, потому что Наполеон, умный человек, сразу после первого раза уловил, что Саше не нравится, когда он вступает с его младшим братом в полемику и поддерживает всю эту словесную феерию с обменом колкостями. За десять лет, к счастью, Наполеон это не забыл. Потому сейчас просто тактично прокашливается, и вместо него в яростную полемику вступает Александр. — Хоть бы раз что хорошее сказал, — недовольно бросает он Косте. — Сразу надо вот эту гадость начинать. — Почему гадость-то, — понизив голос, бросает себе под нос Наполеон. Видимо, всё-таки всё забыл. — Естественное дело. — А я, может, вообще хотел сказать, что правда рад его видеть, — неуместно поддакивает Костя. — Скучал по лучшему другу. Александр поджимает губы и смотрит крайне скептично на брата. Даже предположить страшно, кого ещё бы Костя назвал своим лучшим другом, лишь бы досадить ему. — Оставлю вас тогда поболтать вдвоём, — кидает он, поднимаясь на ноги. Конечно, совсем не обиженно. — Поностальгировать. — Не надо, Саша, не уходи, — тут же останавливает его Наполеон, успев перехватить поперёк пояса и усадить назад. — Шутим. Без скандалов зато и выяснений отношений. — Я просто пытаюсь развеять напряжённую обстановку, — поднимает руки Костя, кивая. — Ты как на иголках сидишь, словно я тут правда планирую разборки устраивать. Ну приехал и приехал твой… друг. Мне-то что? Он не ко мне же приехал. Александру даже сказать толком нечего. Он отмахивается от обоих, не желая продолжать эту тему. В студенчестве и в последующие годы они с Наполеоном придерживались установки, что друзья Наполеона — это друзья Наполеона, друзья Александра — это друзья Александра, и никаких пересечений лучше не делать. Александру компания Наполеона казалась немного… нездоровой, в самом хорошем из смыслов. Как нынче широко известно, люди с изюминкой в виде не мешающих функционировать в обществе психических расстройств могут добиваться огромных успехов в некоторых сферах, сам Наполеон тому явный пример. Но ради собственного ментального здоровья (на тот момент о таких вещах он не знал, но уже внутреннее догадывался) Александр предпочитал лишний раз с этими людьми общего не иметь, справедливо посудив, что из всей французской делегации ему с лихвой хватает Наполеона. Компания Александра Наполеону тоже не особо нравилась, и это было заметно. Сначала Александр ещё пытался его как-то интегрировать в своё общество, но ни Наполеон, ни само общество друг к другу не тянулись. Лизхен постфактум аккуратно намекнула, что приводить в компанию, активной участницей которой является твоя невеста, своего любовника, плохая идея. Но были из всего этого и исключения. Был, например, Тайлеран, но не к столу будет упомянут. Коленкур был; тоже со свойственной всей Наполеоновской компании лёгкой степенью ментального расстройства, но его тараканы Александру скорее нравились, чем нет. И Костя был. Костя вот наверняка не хотел бы быть этим самым исключением, но у него не было выбора. Первые полгода взаимоотношений, пока Наполеон не закончил учёбу и не съехал из общежития, они с Сашей проводили практически всё время у них в квартире, и да, Косте действительно доводилось несколько раз быть свидетелем того, что он не хотел бы видеть. Справедливости ради, Саша его тоже заставал с девушками за эти годы не один раз. И не он один порочил бедный кухонный стол. И не только Косте случалось орать «научись закрывать двери, не один тут живёшь!». В общем, общение Кости с Наполеоном было скорее вынужденным, чем естественным, но за столько лет они тогда как-то неизбежно притёрлись до хороших приятелей. Если у других ещё был выбор, у этих двоих его не было никогда — Саша интегрировал их насильно, периодически выводил куда-то вместе и морально давил тем, что «для меня это важно, он же мой брат/парень (нужное подчеркнуть)». Говоря короче, нет, лучшими друзьями они не были, конечно, но после расставания Костя всё равно делал аккуратные такие попытки узнать, мол, а точно-точно только Наполеон во всём виноват? Точно-точно он прямо мразь, ублюдок и далее по списку? Сашу это тогда бесило почти до пены изо рта, потому что в его мировосприятии на тот момент Наполеон был не мразью и ублюдком, а кем похуже; он сто раз пожалел, что сдружил их вместо того, чтобы по приходу Наполеона просто выкидывать брата из квартиры, дабы выработать у того, как у собаки Павлова, рефлекс раздражаться на одно только его появление. Потом, как достойный младший брат, Костя понял, что Наполеона теперь надо всей душой ненавидеть и начал ненавидеть. Потому что Саша сказал, что надо так. Теперь, видимо, он легко поменял установку на то, что Наполеон снова их друг, потому что Саша пока не сказал, что надо так, но если Наполеон уже сидит в квартире, растрёпанный и в домашней одежде, то это говорит громче всяких слов. Зря только Александр волновался так из-за его реакции. Лизхен и та хуже отреагировала. — …да я ушёл в те же дебри. Ты если с этим вот один раз поебёшься, — Костя указывает большим пальцем на Александра, — я про компанию, не про Саню, — то ты никогда в жизни не захочешь туда снова лезть. Я лучше прыгну голый в яму со змеями. — Я не от большого желания, выбора не было, иначе бы вернулся, — морщится Наполеон. — Мне кислород перекрыли на легальную работу после второго суда. Поэтому крипторынок. — Ну я туда не лезу, мужик. Это то же самое казино. — От подхода зависит. Аналитически надо думать, с холодной головой, что закрывать, когда, с какими коэффициентами. — Кто ж спорит, что там логика есть. Просто если бы я туда полез, для меня это было бы чисто как казино, поэтому сам я трейдинг не трогаю. — Не для всех, — соглашается кивком Наполеон. — Вообще не для всех. Но, слушай, у вас же рынок сейчас тоже штормит. — Я себе своё рыбное место с бэкенд-разработками нашёл и у нас ничего не штормит, — отмахивается Костя. — Но кто новые ребята, там, конечно, да. Александр слушает их вполуха, не влезая в разговор — он знает про Костю всё, и про Наполеона уже узнал, а между собой пускай делятся новостями за прошедшие годы. Всяко лучше, чем ругаться или, упаси Господь, вспоминать, кто кого и как на кухонном столе. И обошлись пока всего одной сальной шуткой. Встречу можно считать условно успешной. *** — Ну чё? Нормально? Паша раскидывает руки в стороны и делает поворот на триста шестьдесят, демонстрируя Николаю себя со всех сторон. Романов вчера, при обсуждении плана, наказал ему одеться как-нибудь неформально и, поняв это по-своему, Паша оделся просто по-ублюдски, чтобы не понравиться всем сразу с первого взгляда. Судя по лицу Романова, полного чистейшего ужаса, получилось. — Перебор, — прокашлявшись, заявляет Николай. — Ты можешь сходить переодеться? Паша опускает взгляд на свою чёрную футболку из галимого полиэстера с принтом его любимой в далёком прошлом киберспортивной команды. — Не, не буду. Я весь вечер вчера образ себе думал. Мы же одногруппники остаёмся, но я по легенде скажу, что пока нигде не работаю, потому что мечтаю уйти в профессиональный киберспорт. Буду играть за вот, видишь, — Паша указывает на надпись на футболке, — Team Spirit. Ты можешь не запоминать, сделаем вид, что ты как будто стесняешься про это даже рассказывать. Я не знаю, что может быть хуже, чем потенциальный зять-киберспортсмен. После этого можешь им смело приводить потом своего деда. У Романова застывает такое несчастное выражение лица, будто у него реально есть парень-киберспортсмен. — Это даже звучит как анекдот, — слабо возражает он. — Да забей, поехали давай. Я уже настроился. Николай всё ещё выглядит несчастным, переосмысляющим свою жизнь и все принятые жизненные решения. Жалеть его Паша не намерен. Вместо этого он застёгивает куртку и садится в чужую машину, как в свою собственную, привыкая к тому, что ему надо весь день фривольничать и, по возможности, почаще прилюдно лапать Романова. Чтобы потом ещё и получить за это готовые эпюры. Может, не так уж и плох был план. — Это А6? — интересуется Паша, разглядывая приборную панель — почти как новая, то ли Романов на детейлинг её каждую неделю возит, то ли совсем недавно купил. — Новая? — Год уже. Чистили недавно, — бросает Николай, заводя машину. — С салона, наверное? За сколько? — продолжает любопытствовать Паша, желая ещё сильнее растравить себе душу. — За шесть. — Круто, мужик. Я налоги плачу, чтобы ты мог себе тачку за шесть миллионов позволить, а ты мне даже Н-ки тихонько закрыть не мог. Паша ждёт, что Николай засмущается как-нибудь или начнёт оправдываться, мол, это не я, это семья моя, но ничего подобного не происходит. Даже намёка нет. Только плечами жмёт, глядя строго на дорогу. — Грустно быть тобой. Паша мог бы много вещей ему ответить на это. Грустно быть Николаем, потому что все в группе его либо боятся, либо ненавидят. Грустно быть Николаем, потому что он всегда обедает один, ходит везде один и разговаривают с ним только по учёбе. Грустно быть Николаем, потому что он не может привести домой своего мужика и вынужден умолять кого-то сыграть его парня. Грустно быть Николаем, потому что у него есть Ауди А6, но не с кем потрахаться сзади на кожаных сидениях — едва ли его сорокалетний дед на такое ещё способен. У Паши нет Ауди А6. У него есть только нормальный такой Солярис, доставшийся от отца. Но о вещах, которые происходили на заднем сидении его машины, нельзя произносить вслух в приличном обществе. И окружающие его любят, тянутся. Да, Паша иногда херню творит на эмоциях, но всё равно. Так ли ему нужна, в такой ситуации, эта А6? Ценой вечного одиночества, замкнутости, отстранённости и… — О-о, всем привет. Дядь Саш-… А где? Паша не заметил даже, как машина остановилась и на заднее сидение кто-то влез — кто-то, на первый беглый взгляд, очень Романовской внешности. Спохватившись (они уже начинают свой театр?), он звонко шлёпает ладонь прямо на крепкую Николаевскую ляжку, демонстративно её тискает и после смотрит нагло на заднее сидение, мол, есть вопросы? Вопросов на заднем сидении, судя по выражению незнакомого лица, очень много. — Ко-о-оль, — тянет опасливо парень. — А это что такое? Паша не успевает выдать своё коронное «не что, а кто, совсем тут поохреневали, что ли», потому что его отвлекает Николай, шлёпая по ладони. — Убери руку, — шипит он, дёргая ногой. — Рано ещё. — Так, ну, — Паша кивает в сторону нового лица. — Тут вон. — Это мой младший брат, он и так всё знает, — цыкает раздражённо Николай. Таким ещё тоном, будто у этого рыжего паренька на лбу написано «я его младший брат, я и так всё знаю», а Паша слепой и тупой мудак с четырьмя классами образования в сельско-приходской школе и ничего не понимает. — Перед ним не надо этот театр устраивать. — А я-то как должен был это понять? — не став делать из себя терпилу, резонно возмущается Паша. — ТЗ было: перед всеми родственниками. — Я тебе сейчас говорю, — сделав глубокий вдох, уже спокойнее произносит Николай. — Перед ним не надо. Он знаком с моим настоящим партнёром. Перед всеми остальными надо. Как для дебила. Паша фыркает, закатывая глаза. — Ну спасибо, что вовремя предупредил. — Убери руку с моего колена. Паша поднимает тут же ладонь, убирая её подальше. Как будто большое удовольствие это для него — Романова за ляжки лапать. — А что происходит?.. — повторяет снова парниша, пялясь на них с искренним недоумением. — Где дядь Саша? — Не называй его так, сто раз просил, звучит ужасно, — раздражённо бросает Николай. После он оборачивается к Паше и кивает, как будто это абсолютно естественное дело для него — отдавать Паше приказы. — Расскажи всё. На языке вертится резонное «А с хера ли я должен?». Паша закатывает глаза и решает, что меньше всего ему хочется с Романовым сейчас спорить. Рассказать проще, чем этому бревну что-то объяснить. — Ну, короче… Младшего зовут Миша. Он вроде нормальный, но тоже Романов — и это, видимо, всё-таки диагноз. Но вести диалог с ним проще, чем с Николаем, который сжимает руль своего дорогущего корыта так, словно физическое насилие над машиной поможет ему как-то исправить семейные проблемы. Мише вся эта идея тоже не нравится, потому что Миша всё-таки несёт в себе отпечаток какой-то адекватности, которая явно не досталась старшему. Он прищуривается, крайне скептично — в этот момент слишком хорошо прослеживается их семейная схожесть. Николай постоянно смотрит так же. — Мне кажется, это прям плохо. Куча подводных камней. — Я же не спрашиваю мнения твоего, Миш, — огрызается Николай. — Ты просто делай то, что попросили. — Да делай что хочешь, — фыркает Миша, закатывая глаза. — Раз самый умный. Паша всё ещё не до конца уверен, правда ли Романов гнида вот таких масштабов, что даже родному брату грубит, или у него просто настроение нынче плохое, но начинает склоняться к первому варианту. Выводы свои он оставляет при себе, и остаток пути до нужного адреса проходит в могильной тишине, нарушаемой только редкими пиликаниями телефонов. Сюрреалистичность нагнетается. Вчера вечером Паша всем своим в общем чате растрезвонил, куда едет и зачем едет, обещая потом в красках всё пересказать, а теперь уже и рассказывать нихрена не хочется. Думал, что смешно будет, но конкретно сейчас скорее грустно. — Не забывай, что есть вещи, про которые нельзя упоминать, — паркуя машину около дома — особняка, мать его, — подаёт голос Николай. — Даже в рамках этого театра. Нельзя ничего говорить про отца, ни в коем случае. С матерью старайся взаимодействовать поменьше, и с ней — аккуратнее всего. Но она всё равно будет задавать много вопросов, отвечай как посчитаешь нужным. — Ага, — равнодушно бросает Паша. — Помню. Вчера вечером Романов накатал ему целую методичку о том, как и на какие темы говорить. Паша в сотый раз порадовался, что для него это всё на один вечер. — Зачем ты согласился? — тихо спрашивает Миша, как только Николай выкидывает их из машины, чтобы отвезти её в гараж. — Сколько он предложил за это денег? Паша на него смотрит, поджав губы. Сука. Он мог бы ведь правда поиметь с этого не только эпюры, но и деньги, если бы помялся чуть подольше. Да, деньги грязные, но эпюры эти вообще не чище. — Миллион, — цедит Паша сквозь зубы. — Я дам тебе два, если ты сейчас развернёшься и убежишь, — со всей серьёзностью, на которую только способен человек, произносит Миша. Паша прикрывает глаза. Он находится в контакте с этой семьёй пять минут, знаком с двумя из, судя по отдалённым слухам, около десятка её представителей, но уже хочет взять нож и кого-нибудь здесь зарезать. — Прямо сейчас, — продолжает настаивать Миша. — На сбер переведу, прямо при тебе. Желательно, всех. Начнёт с Миши. — Иди нахер, дружище, — бормочет Паша, пихая озлобленно руки в карманы. День обещает быть запоминающимся. *** Когда неделю назад Костя сдуру ляпнул, что у них в семье через одного по мужской линии передаётся влечение к своему полу, Александр меньше всего ожидал, что у них по мужской линии передаётся ещё и влечение к мужикам откровенно хреновым. Но хотя нет. Прости Господи, но каким же всё-таки чудесным был в своё время Наполеон! Да и сейчас очень даже хорош; всё плохое, что в голове возникает — это сущие мелочи, небольшие изъяны, которые свойственны всякому человеку. Были у них эпизоды плохие, чего греха таить, но там и Александр не как ангел себя вёл. Нет, не самый всё-таки у него самого дурной вкус, можно сказать, даже хороший. Коля, с другой стороны… — Я не надел линзы сегодня, — склоняясь к Косте, шепчет Александр. — Что у него на футболке написано? — Забей на линзы, — то ли в ужасе, то ли в чистейшем экстазе отвечает Костя. — Ты уши напряги лучше, послушай, что он говорит. Александр не хочет слушать, о чём он говорит. В начале разговора, пока Катиш, взяв на себя бразды управления диалогом, допрашивала новое лицо на предмет того, чем оное занимается по жизни, он уже услышал сомнительное сочетание «киберспорт», «инвестиции в ставки на киберспорт» и «микрозайм» и после этого счёл благоразумным отключиться от диалога, чтобы не ляпнуть что-нибудь неуместное. Мама, к счастью, тоже пропустила эту часть — она посмотрела на этого… Павла, осталась сходу недовольна и, видимо, не желая лишний раз травить себе нервы, удалилась к себе, сославшись на мигрень. Александр знает, что кому-нибудь всё равно придётся ей потом обо всём рассказать, и мысль о том, что этим кем-то будет, скорее всего, он, искренне пугает. Противоположности притягиваются, да, безусловно, но глядя на своего младшего брата, затянутого в идеально отутюженный костюм, и сидящего рядом с ним парня в сомнительном прикиде, Александр невольно задумывается о том, что, наверное, всё-таки должны быть какие-то грани и нормы даже у такого притяжения. Может быть, он плохо в школе учил физику и не обо всех деталях знает, но это уже не притяжение, не химия и не влечение. Это анекдот. Последние полчаса Александр ждёт, что Коля встанет (он не встаёт, он сидит на стуле, словно приклеенный), улыбнётся (он не улыбается, не дёргает даже уголками губ) и заявит, что это всё шутка и сейчас зайдёт его настоящий партнёр. Настоящий партнёр не заходит. Осознание того, что им придётся, вероятно, принять в семью вот это, вызывает кислый привкус во рту. Александр аккуратно достаёт телефон из кармана пиджака, пользуясь тем, что все крайне увлечены разворачивающимся у них на глазах безумием, и открывает мессенджер. Ему нужно поделиться этим с Наполеоном, немедленно, иначе его разорвёт на части. «Это ужасно.»       «Что ужасно?» «Этот мальчик, которого привёл мой младший брат. Это ужасно.»       «Ты наверняка субъективен. Что с ним не так?» «Примерно всё.»       «Преувеличиваешь.» Александру жаль, что сейчас Наполеон сидит у него в квартире, а не здесь, рядом, и не видит своими глазами весь этот ужас. Он был бы рад преувеличивать, но как будто бы все страхи заботливого старшего брата собрались воедино в одном человеке, который развалился на стуле напротив. — А как вы сошлись? — спрашивает с осторожной и мягкой улыбкой Аня. Хоть кто-то ещё пытается спасти этот вечер. — Да мы… — начинает Павел, прерываясь на полуслове и закашлявшись, будто кто-то хорошенько так его приложил. — Занимались вместе после занятий, — бесцветно произносит Коля. — У Паши были проблемы с успеваемостью, я его подтягивал. — Да, — брякает Павел, натянуто улыбаясь. Александру хочется заглянуть под стол, чтобы посмотреть, что там происходит — с таким выражением Коля ему, как будто, воткнул в колено вилку. — Подтягивал он меня. — Сейчас стало лучше? — поймав хорошую нить, продолжает Аня. — Ну, нормально. Как диплом мне с Колей допишем, там поглядим. Александр упирает взгляд вниз, на свою тарелку и, заодно, на лежащий на коленях телефон, на котором всё ещё светится «Ты преувеличиваешь» от Наполеона. Ему хочется кричать или бессмысленно долбить пальцами по кнопкам, но всё это не способно передать, что нет, он совсем не преувеличивает. Дома Александр сядет Наполеону на уши, часа на три. Кто-то должен выслушать всё это. — Я плохо разбираюсь. То, что он говорил про свою деятельность, — тихо спрашивает Лизхен, — в этом есть хоть какая-то перспектива? — Нет, — тут же качает головой Александр. К сожалению, он разбирается в этом и посему строить хоть какие-то надежды не может. Это не просто отсутствие, это буквально отрицательная перспектива. — С утра говорили с Бонапартом, помнишь? — тихо поясняет Костя. — Он рассказывал ещё про то, чем занимается. — Это совсем другое. — Смотри, — полностью игнорируя Александра, продолжает Костя, — спорт, киберспорт, инвестиции, не важно, это всё рулетка, но есть два типа людей. Бонапарт вот трейдит, например, и за счёт своего бабла и дара убеждения может погревать дураков, чтобы они, в случае чего, подшатывали рынок под него. Для него это идеальная ниша — за ним, я ещё давно тогда заметил, люди идут, как за пастухом. Есть Колин парень. Вот он, похоже, из тех, кто под таких, как Бонапарт, шатает рынок — только, разница что, один с финансами, другой со спортом. Сферы совсем разные, это верно. Суть есть одна. Александр недовольно поджимает губы, раздражённый тем, что в ситуации, когда у них на глазах разворачивается, вероятно, главная трагедия их семьи, припоминают недобрым словом всё равно Наполеона. — Наполеон ничем плохим не занимается, ясно? — шипит Александр. Лизхен смотрит на Костю, вызывая демонстративное закатывание глаз и недовольный вздох. — Ты необъективен, — честно сознаётся она. Костя пожимает плечами и делает пространный жест ладонью, мол, тяжело сказать. — Серая зона. В Европе службы это хорошо регулируют, я так и не понял, как он там крутится, имея за спиной столько ограничений. Бонапарт пытался как бы не врать, но и не говорить всю правду о своей деятельности. Я думаю, он дела ведёт на левых биржах и с неотслеживаемой валютой. И он явно не просто новости смотрит и на их базе анализирует рынок, там какие-то другие схемы. Ну, Бог ему судья. Слушать про то, как Павел рассказывает Ане о том, как его дважды чуть не отчислили из-за сопромата, но Коля ему помог, и то приятнее, чем эту Костину аналитику. Александр говорил с Наполеоном об этом почти всю ночь. Не конкретно о работе, они ещё оба недостаточно старые и выжившие из ума, чтобы несколько часов к ряду трещать только о работе, но и об этом тоже. Может быть, душой и разумом Александр от всего этого далёк, ему более близки стандартные и выученные за прошедшие годы схемы работы в экономической среде, но он не дурак, кто бы что ни говорил, и белобрысая голова совсем не определяет его как неспособного сложить два и два. И никакую Америку Наполеон не открывал, пока вкрадчивым шепотом рассказывал ночью про искусственное повышение цен на акции с целью последующей дорогой продажи — про памп и дамп знает любой идиот в этой сфере, спасибо большое. Разница в том, что Александр крутится в двадцать раз регулируемой десятью различными инстанциями инфраструктуре, и ему за один намёк на такое припишут совсем не пятнадцать лет с освобождением через полгода, а вполне реальные статьи. Но Наполеон вот после того, как ему два раза сказали, что он не совсем прав по закону, успев даже наглядно продемонстрировать возможные последствия, не стал покорно склонять голову, а просто нашёл место, где регулятора пока ещё вообще не существует, чтобы без оглядки творить там… что-то. Господи, всё-таки хорошо, что он не пошёл в политику. Случилась бы точно беда. И да, может быть, это правда серая зона. И да, может быть, некоторые вещи, которые делает Наполеон, не совсем правильные (или совсем неправильные) с моральной точки зрения. Александру на это, в целом, всё равно, пока он лежит под боком, не суётся на его землю и не делает что-то объективно незаконное, создающее риск снова загреметь за решётку. — Коля-то у нас совсем не пьёт, — сквозь марево собственных мыслей слышит Александр весёлый голос Кости. — И не курит. У тебя как с этим? — Нормально, — пожимает плечами Павел. — Не злоупотребляю. — Вина хоть выпьешь с нами? За знакомство. — Ага. А вам-то можно? Коля вроде говорил, что вы в рехабе из-за алкоголизма лежали. Александр окончательно выныривает из своих мыслей, переводя взгляд на Костю, застывшего с идиотской улыбкой на губах, потом — на Павла, со скучающем выражением лица жующего закуски, следом — на Колю, впервые за двадцать лет видя на его лице следы смущения. За столом повисает тишина. Слов, чтобы её развеять, у Александра не находится. Зато находятся у Павла. — Это нельзя было говорить? — тихо — так тихо, что это слышит даже Александр, на другом конце стола, с его-то полумертвым слухом, — спрашивает он у Коли. — Нежелательно, — бормочет в ответ Коля, неловко прокашливаясь. Ну. Справедливости ради, Павел прав. Косте действительно нежелательно пить, и он действительно провалялся почти год в рехабе из-за того, что в какой-то момент начал пить запойно, уходить в загулы сначала на недели, потом на месяцы, а потом начал ловить ещё в процессе белку. Но об этом правда… нежелательно говорить. Александр не любит это вспоминать, потому что тогда ему несколько раз приходилось забирать Костю из участка, каждый раз с новыми обвинениями и каждый раз — со всё более и более крупными суммами залога. Стрельба возле клуба, закончившаяся ранением (благо, не летальным) кого-то из случайно оказавшихся рядом посетителей, стала тогда последней каплей. «Наполеон.» «Он знает, что Костя лежал в рехабе.»       «Константин лежал в рехабе??» «Лучше спроси меня, откуда я знаю, что он знает.»       «Откуда ты знаешь, что он знает?»       Переслано: «Константин лежал в рехабе??» «Он только что это сказал вслух, прямо за столом.» «Остальное расскажу потом.» Наполеон отправляет в ответ очень много смеющихся до слёз эмоджи. Для него это, наверное, действительно уморительно. Александр отрывается от экрана, чтобы посмотреть на Костю. Он так ничего и не сказал, и это необычно, поскольку Костя такое никогда не проглатывает. Но Костя смотрит молча, поджав губы, на Николая, который всеми силами своего невыразительного лица пытается показать, что сильно сожалеет. — Давайте всё же выпьем за знакомство, — предлагает Александр, нарушая повисшую тишину. — И не будем вспоминать плохое. Это трагедия. Весь вечер — это трагедия, и теперь он искренне не понимает, как вообще мог когда-то думать, что можно было испортить вечер, приведя знакомиться Наполеона. Господи, да он был бы прелестью! Александр же и сам видел, как он преображается, когда начинает болтать со своей семьёй, чуть ли не сюсюкаясь с ними. Воистину, правду люди говорят, что всё познаётся в сравнении.       «Что там у вас происходит?» Чат с Адамом, вылетевший из архива, совестливо мелькает перед глазами тридцатью непрочитанными сообщениями, самое раннее из которых — секунду назад. Александр делает неслышно глубокий вдох и жмёт по иконке диалога, быстро-быстро проматывая вниз те сообщения, которые игнорировал последний месяц, старательно не замечая все «Ты меня неправильно понял» и «Давай просто поговорим», переходя к самому важному.       «Мне Лиза пишет, что у вас там что-то происходит.»       «По тону сообщений я не совсем понимаю, она в панике или ей смешно.» Александр бросает беглый взгляд на сидящую подле него жену, тихонько выстукивающую ноготком сообщения на телефоне. Он, признаться, тоже не уверен. «Она в панике и ей смешно.» «Ты можешь забрать нас вечером? Поговорим у нас, это невозможно описать по телефону, передав все тонкости.»       «Без проблем. Напиши, когда нужно будет подъехать.» «Только у нас дома сейчас Наполеон. И ещё с нами, наверное, будет Костя.»       «:)»       «Отказаться я всё равно уже не могу.» Ещё один диалог вылезает поверх всех. На этот раз, Катя.       «Саша, от телефона оторвись хоть на минуту.» Александр дёргает тут же головой, устремляя виноватый взгляд на младшую сестру, которая кивает ему сразу же на Костю. Абстрагировавшись от происходящего, он даже не заметил, как Костя активно влился в разговор, видимо, почувствовав полную свободу выражения после упоминания его пребывания в рехабе. Обычно это заканчивается плохо. В нормальной компании Косте нужно выдавать талоны на количество фраз, которые он может произнести, старательно при этом контролируя, чтобы он не сказал ничего сверх этих самых фраз. Александр на этом спотыкался бесчисленное количество раз по молодости, вынужденный то и дело извиняться за мусор, который изливал Костин рот. Но нынешнюю компанию нормальной уже точно не назовёшь. — Я не вижу смысла просто что-то замалчивать, — улавливает Александр оживлённую болтовню Павла. — Особенно если это что-то, что тяжело будет длительно скрывать. Лучше уж правда сразу больную мозоль сорвать и будь что будет. Мне вот за это Коля реально нравится — самый честный человек на свете. Правда же, Мишаня? — Ага, — бодро бросает Миша, кидая долгий взгляд на Николая. — Никогда не врёт, даже когда нужно было бы. — Вот-вот. И преподам про меня не врал никогда, хотя я прямо на коленях умолял мне Н-ки не ставить за пропуски. Это всё звучит как комплимент (исключая часть с Н-ками и мольбой на коленях), но Коля выглядит так, словно его не приятными словами одаривают, а обливают ушатом помоев, от которых он вытираться будет ещё пару лет точно. Он смущён, хмур и явно чувствует себя не в своей тарелке. — Я такого же, в целом, мнения, — подхватывает Костя. — Что было, то было. История, опыт. Здесь у всех этот опыт есть, просто в разных количествах. Ну устраивал я пьяную стрельбу, ну ездил пьяный по КАД-у от полиции. Я же никак уже не вычеркну это из своей жизни, а прикидываться, что этого никогда не было — так себе идея. — Гордиться этим тоже не следует, — бросает хмуро Александр, потому что Костя слишком уверенно говорит о своих подвигах и слишком много умалчивает о том, кто потом разбирался с последствиями. — А я разве горжусь? Я констатирую факт, что это было, и я всё осознал, но убиваться о прошлом и врать, что ничего такого не происходило, смысла не вижу. Это больше по твоей части, Саш. — Меня только в это приплетать не надо. Я со своим прошлым в ладах. Костя многозначительно молчит, но в этот раз Александр даже не чувствует внутреннего желания как-то оправдаться и обелить себя, и это лишний раз подчёркивает, что в этой конкретной ситуации он объективно прав. Хотя речь сейчас вообще не об этом. — Да у вас тоже бурная молодость была, наверное, — брякает этот Павел, нарушая их диалог и обращаясь — впервые за вечер — напрямую к Александру. — Тоже Коля рассказывал? — крайне миролюбиво уточняет Александр, надеясь, что Коля не додумался хотя бы ляпнуть что-нибудь про Наполеона. — Не рассказывал вообще ничего, но это видно, — он проводит рукой около своего лица, вынуждая буквально каждого присутствующего за столом подсознательно напрячься в ожидании худшего. — Ну, видно, что вы по молодости красавчиком были. Сейчас-то вам сколько? Лет сорок пять? Вы на этот возраст вообще не выглядите. Это, пожалуй, худший способ переключить тему из всех, что только можно было представить. Александр пытается держать лицо, краснеющие кончики ушей, нервно подрагивающий уголок губ и ладонь, тянущуюся по инерции пригладить волосы. — Спасибо, — вежливо бросает он, надеясь, что на этом их разговор закончится. — Не, серьёзно. По крайней мере, видно, во что примерно Коля будет с возрастом превращаться. Хотя он рыжий, а вы блондин… Или крашенные у вас? Александр прикрывает на мгновение глаза, вынуждая себя молчать. — Да и вы же тут, вроде, основной начальник, если я правильно помню. Обычно глянешь тоже на этих мужиков, просиживающих главные кресла: все какие-то старые, дряхлые, расплывшиеся, живот первый в двери входит. А у вас вон даже синяков под глазами почти нет. Видна, короче, порода. Дорого выглядите. — Я рад, что вы находите меня симпатичным для моих лет, — улыбается Александр, — но, пожалуй, неуместно будет одарять меня комплиментами в присутствии вашего партнёра. Сфокусируйте их, пожалуйста, на Николае. — Что на нём фокусировать-то? — фыркает Павел. — У него мордочка молодая и свежая, там и так всё ясно. Бестолковый идиот, думается Александру. Господи, какой же бестолковый идиот. Что у Коли в голове было, пока он с вот этим вот парнем связывался? Рациональный мальчик, умный, всю жизнь самый беспроблемный. Вот он, видимо, тот самый бунт, которого не случилось в подростковые годы, дал о себе знать сейчас — Коля и сам его стесняется, тупит то и дело глаза в пол, но сердцу же не прикажешь. Сказать даже толком нечего. Лизхен под столом аккуратно сжимает его руку, и становится только хуже — она знает прекрасно, как эта тема задевает, и чувствует, сквозь улыбку и вежливые фразы, что он воспринимает это близко к сердцу. Александр скользит большим пальцем по её ладони, после отпуская и поднимаясь, чтобы выйти из-за стола. — В уборную, — произносит он одними губами в ответ на вопросительный взгляд жены. В доме три уборные, и Александр идёт в самую дальнюю, чтобы пройтись и прочистить заодно голову, избавившись от мыслей, которые прозвучали бы неуместно за столом. Хоть кто-то должен продолжать беспокоиться о приличиях. Ничего нового этот юноша не сказал, чего Александр не видел бы сам, заглядывая по утрам в зеркало, чтобы привести себя в порядок. И нет ничего нового в его внешнем виде, о чём он не успел ещё пострадать с желанием накрыть все зеркала в доме чёрной тканью. Не выглядит на сорок пять? Это славно, потому что Александру только сорок два. Он знает, что синяков под глазами почти не видно — умеет с юных лет, ещё с театрального кружка, умеренно обращаться с косметикой. Знает, что седина не так хорошо видна на светлых волосах — и он действительно подкрашивает её, каждый раз беспокоясь о том, что возня парикмахера с краской (щадящей, с минимальным процентом перекиси) перебьет попытки удержать стремительно редеющие волосы от выпадения с помощью масел и прочей ерунды. Их с Лизхен полки в ванной невозможно сходу отличить друг от друга из-за того, каким количеством средств они оба пользуются. Александру прекрасно известно и то, что он с юности никогда не был хрупким мальчиком, что только усилилось с возрастом — у него сидячая работа, он не слишком любит много двигаться или без повода ограничивать себя в еде, и всё это закономерно приводит к лишнему весу. И Господи, морщины. Чёртовы морщины, портящие лицо и старящие кожу. Можно закрасить синяки, пересадить волосы или всерьёз заняться диетой. Нет вещей, которые не решили бы деньги, кроме возраста, который раз за разом вынуждает проходить быстрее мимо зеркал и пролистывать общие фотографии, на которых слишком чётко видно его лицо. Может быть, проблема в том, что в юности Александр был красив чрезмерно, приковывал к себе взгляды и был в своей привлекательности уверен, что создавало ему невидимую, но прочную броню, ограждающую от любых неудачных замечаний со стороны. А теперь. Теперь ему сорок два. Это не приговор, конечно, но всё же не тридцать и давно не двадцать. Может быть… Отвлекает от мыслей назойливая трель телефона. Александр принимает входящий вызов, не глядя. — Алло?.. — Почему ты не отвечаешь мне? — с безапелляционным недовольством вопрошает Наполеон. — Я уже десять минут тебе пишу. — Я на семейном ужине, — на автомате напоминает Александр. — Что-то случилось дома? Что ты писал? — Ничего не случилось. Просто хотел узнать, как у тебя дела. Александр замолкает, позабыв на мгновение о том, что забивало ему голову все последние десять минут. Наполеон мастерски помогает переключить внимание. Центр вселенной. Человек, вокруг которого крутится солнце, недоволен, что ему десять минут не отвечали, как дела. Всё ещё утопая в самоуничижении, Александр чувствует, как его заполняет изнутри неуместная нежность. — Ты… — У тебя голос севший и грустный, — заявляет настороженно Наполеон, перебивая. — Что там, совсем всё плохо с парнем этим? Не переживай так сильно, Саша. Есть же у твоего брата голова на плечах, он ведь не младенец. А если он голову так и не включит — ну как-нибудь намекните парню этому, что ему пропасть нужно самому, если он не хочет, чтобы ему помогли. — Это неправильный подход, — хрипло возражает Александр, чувствуя, как невольно улыбается. — Так дела давно не делаются. — Ты если сам так не делаешь дела, то попроси меня. Я делаю. — Тебя посадят. — Ну и что? Не в первый раз. Прекратив ходить туда-сюда, вымещая так весь стресс, Александр присаживается на край пустой и холодной ванны и кладёт руку на стиральную машину, укладывая сверху тяжёлую голову. — Ты знаешь… — начинает он. — Что знаю? Что я всё ещё люблю тебя, хоть мы ни разу не произнесли это вслух с тех пор, как ты приехал. Что я скучал по тебе эти десять лет, но не могу сказать об этом первый. Что единственный только звук твоего голоса всё ещё способен вывести меня мгновенно из оцепенения. — Мы приедем скоро, — сообщает Александр, ожесточённо вытирая свободной ладонью глаза. — Но я буду не один. Со мной будут Лизхен, Костя и Адам. Ты не возражаешь? Наполеон некоторое время не отвечает, вынуждая думать, как бы объяснить ему, что это риторический вопрос, исключающий ответ «возражаю». Говорить об этом вслух не приходится, потому что тема резко меняется. — Ты плачешь? — Нет, — на автомате врёт Александр, снова, на этот раз насухо, утирая лицо. — Ты врёшь, — констатирует Наполеон, и даже через трубку чувствуется, как он хмурится. — Нет. — Я знаю, что да. По голосу слышно. Что у вас там случилось? Александр тяжело вздыхает, выдавая себя с потрохами. Он не знает, что ответить. Правду? Наполеон может посмеяться и сказать, что это глупо. Или, что тоже весьма вероятно, может решить, что это та ситуация, где случайное, неосознанное слово заканчивается мордобоем. Оба варианта — Наполеон воспримет его загоны всерьёз и не воспримет его загоны всерьёз, — закончатся плохо. Всегда есть вариант соврать. Он редко подводит. — Они… милые, — выдавливает из себя Александр. — Молодые, красивые. Это очень трогательно. — А если серьёзно? — недовольно допытывает Наполеон, не поверив ни единому слову. Состряпать другую убедительную ложь Александр не успевает. В дверь уборной начинают агрессивно стучать, вынуждая торопливо подсобраться, утереть ещё раз лицо и выпрямиться. — Потом перезвоню, стучат, — бросает он. — Люблю, целую, пока. Сбросив вызов, Александр поднимается с ванны и открывает дверь, встречая перед собой недовольное лицо Кости. — Что ты там делаешь? Александр демонстративно оглядывается. — А как ты думаешь? — Да я серьёзно, — Костя отодвигает его в сторону, чтобы пройти внутрь, захлопнуть за собой дверь и, опустив крышку, усесться прямо на унитаз. — Тебя это прямо задело, что ли? Он молодой и тупой. Даже я в двадцать два был умнее. Забей и забудь. У Коли с головой проблема, я не знаю, что он в нём нашёл. Я гонял последнюю неделю идеи, что могло так повлиять, кого он мог бы выбрать, и я подумал сначала, что, наверное, пацан рос без отца, нашёл тогда себе мужика постарше, надёжнее. Но то, что там, это уже мазохизм, ещё и бессмысленный. Я думал, только бабы подбирают вот таких, калечных, убогих, чтобы их спасать, но наш тоже решил податься в благотворительность. — Любовь зла, — пространно отвечает Александр. — Нихуя подобного. Любовь зла — это у вас с Наполеоном. Здесь какая-то проблема с головой у всех участвующих. Чья бы корова мычала, конечно. Год в рехабе подточил Костю со всех сторон, а полная сепарация от семьи довела до приличной формы, но по молодости он был где-то на уровне этого молодого человека. Может и хуже. Вспомнить только его бедную бывшую… — Не нам судить, — философски заявляет Александр. — Нет, мы будем судить, обсуждать, и мы будем перетряхивать в деталях их отношения. Это наш младший брат, а не левое чучело с хуёвым вкусом. — Не ругайся. Костя всплескивает руками. — У тебя у самого всё в порядке? Всё устраивает? Александра ничего не устраивает. В идеале, он предпочёл бы, чтобы Коля женился на подходящей девочке, стал достойным лицом компании и занял его кресло. С девочкой не вышло, хорошо, но было бы славно, если бы он нашёл себе подходящего партнёра, надёжного и умного, который будет его опорой в делах. Тоже не вышло. За столом у них сидит какой-то странный, больной, грубый невежа без целей в жизни и перспектив. Конечно, Александру это не нравится, но что он может сделать? Запретить? Сказать им не встречаться? Подослать правда Наполеона, чтобы тот популярно объяснил мальчику, что от Николая нужно держаться на дистанции? Любое «нет» Коля принципиально воспримет как «да». И всё это, на самом деле, куда глубже, чем просто выбор партнёра. Это вопрос доверия человеку, вопрос возможного влияния, вопрос будущей преемственности. Это то, от чего у Александра болит голова, и о чём он не хочет думать сейчас. — Я устал, — сообщает он. — Поехали домой. — А с этим что делать будем? — Ничего. Само образуется как-нибудь. Перебесится. — А ты сам перебесился? — едко уточняет Костя. — Кого мы сравниваем? — закатывает глаза Александр. — Меня с Колей? Этого юношу с Наполеоном? Две абсолютно разные ситуации. Коля ещё очень молод, немного наивен, его тянет на ерунду, потому что он никогда, за все годы жизни, с такой ерундой не сталкивался близко. Он разберётся сам. Я не буду лезть в это. Хотелось бы, но нельзя получить жизненный опыт, не спотыкаясь. Может быть, это всё просто кочка, на которой Коля будет набивать себе шишки. У всех же должны быть свои грабли для битья по лбу. — Домой, — повторяет Александр. — Мне ещё заказывать всем билеты. Куча дел, не касающихся чужих отношений. Пускай Николай действительно возится со всеми последствиями своих жизненных выборов сам. Александру не хочется быть тем, кто перетряхивает его жизнь и раскидывает мальчиков или девочек на подходящих и нет. Он сам никогда не выбирал подходящих. Вместо всего этого нужно вернуться в квартиру, уложить Наполеона на кровать, лечь ему на грудь и говорить без остановки три часа. И Господи Боже. Александр действительно сказал ему «люблю» перед тем, как сбросить вызов?.. *** — Ника обычно вообще не такой. У него просто весна уже началась, вот и фляга свистит. — Седьмое января, — напоминает Паша, пихая руку в карман пуховика и переминаясь с ноги на ногу, чтобы согреться. — А в марте с ним чё будет? В смирительную рубашку его одевать надо? Миша пожимает плечами, криво улыбаясь. — Без этого пока обходимся. Паша качает головой, снова нервно закуривая. У него натурально трясутся руки, до сих пор, это абсолютно ненормальная реакция, особенно для Паши. Взгляд тянется через оконное стекло, внутрь кофейни, около которой они втроём остановились по пути домой, чтобы как-то перевести дыхание. Романов даже покурить с ними не вышел. Промяукал что-то про вред пассивного курения и сразу зашёл внутрь. — Как тебе наша семья? — спрашивает вежливо Миша. — А я вашей семье как? Миша не отвечает. Да вообще никакой необходимости нет, там и без слов всё ясно. Свою миссию Паша выполнил на пять с плюсом, и после него теперь Романов реально может приводить хоть чёрта лысого. Другой вопрос в том, что это оказалось чуть сложнее, чем представлялось первоначально. В голове Паша представлял, что всё это будет воспринимать как необходимость, как шутку, как борьбу за правое дело, как работу, что угодно, но в итоге ему просто тошно и мерзко от самого себя. — Меня не так воспитывали, если что, — сообщает он зачем-то Мише. — Я не из вашей элиты, но и не быдло. Моя мама мне оторвала бы язык, если бы хоть краем уха услышала этот разговор. — Да я понимаю, — успокаивает Миша, хлопая его по плечу. — Расслабься. Не то чтобы Паше прямо жаль; про семью Романовых вообще много ходит и слухов, и сплетен, и фактов, и там далеко не идеальный народ, и так им всем и надо, буржуям проклятым, но как-то… неспокойно на душе. Не так правда воспитывали. Виноват во всём Николай. До этого Паша винил во всех человеческих бедах самого старшего, полагая, что он херовый руководитель компании-монополиста и всё такое, но теперь ему плевать на Александра. Во всех бедах теперь окончательно и бесповоротно виноват один только Николай. Он мудак, он тупой, он психопат и… — Как будто вот ему реально грустно, — фыркает Паша, глядя на чуть согнутую спину. — Ему грустно, — заверяет Миша. — Но он не может просто признать, что придумал плохую идею и взять на себя всю вину. Поэтому теперь мы будем разгребать последствия. — Мы? — Он. Я, поскольку он дурной, но он всё ещё мой брат. Вероятно, ты. — Я?! — ещё раз уточняет Паша. — А я-то каким боком здесь? Сделал дело, гуляй смело. Миша бросает на него снисходительный взгляд, такой знакомый даже на чужом лице, будто всё это время Паша как-то настойчиво избегал некой простой и очевидной истины. — Я не хочу давить или пугать, но тебе нужно понимать, что там за столом сидели не просто смешные люди, весело реагирующие на ваш сценарий. Я, в основном, про Сашу. Он, ну… — Миша неловко теребит замок своей куртки. — Он очень хороший. Иногда немного нервный, да, и когда на него просто вот так смотришь, то, наверное, очень просто забыть, что он глава огромной корпорации, которая является работодателем примерно для… сколько там Коля говорил?.. шестидесяти процентов студентов конкретно вашего направления. Паша замирает, покусывая задумчиво фильтр сигареты. Точно. Вот из-за чего у него начали трястись руки ещё в машине. Он тогда мимолётно подумал о том, что через полгода защитит диплом, а потом никогда не устроится в родной стране на работу по специальности, потому что ради альбома с эпюрами пришёл домой к главному директору, почти единственному своему будущему работодателю, оскорбил половину его семьи, полапал его младшего брата и, что, наверное, запомнится сильнее всего, этому самому директору сказал, что он не выглядит на сорок пять. Хотя Паша знал, что Александру сорок два. И он видел, что у него морда лица подкрашена, чтобы скрыть синяки под глазами. — Ну блять, — цедит Паша. — Вы до него как-нибудь донесите, что я это не со зла сказал. Это был реально комплимент. Я не планировал его оскорблять, по крайней мере, точно не из-за того, как он выглядит. То, как он своей компанией управляет… — Не надо, — сразу прерывает Миша. — Вот про это точно не надо. — Это Романов виноват во всём. — Который из? Все. Все виноваты. Семья мудаков, всех бы их… Хотя сёстры были милыми. Миша вроде тоже неплохой пацан. Константин здравый мужик, не постеснялся даже поделиться, как его три раза забирали в реанимацию из-за того, что пил после кодировки. С ним бы вот чисто сесть, послушать, что ещё расскажет. — Старший, — решает Паша, выбрасывая окурок в мусорку. — И этот тоже. Он действительно не планировал становиться частью этого, полагая, что вся эпопея закончится одним вечером, но Николай забыл как-то предупредить, что у него башка с бедой, он придумал херню, последствия которой скажутся на комфорте Пашиной жизни. Возможно, для Николая он кто-то типа червяка, с комфортом которого вообще не нужно считаться. Возможно, только возможно, Николай не просто гнида, а гнида в квадрате, а может даже и в кубе, а может и биквадратная или не придумали вообще ещё такое число. Ладно. Паша знает, как с такими нужно решать проблемы. Он встряхивается весь, расстёгивает и снимает куртку. — Я сейчас набью твоему брату лицо, — предупреждает он Мишу, не обращая внимание на то, как округляются сразу же в непонимании его глаза, и просто отдавая подержать одежду. — Подожди здесь. Возможно, очень возможно, проблема Николая в том, что его никто никогда не бил по лицу, что для любого нормального парня огромное упущение, с возрастом превращающее его в нечто несуразное. Раз уж Пашу подвязали разбираться, поможет чем сможет. А там, глядишь, может даже и подружатся.