Всё смешалось в доме Романовых

Это тяжело. Это очень тяжело. Саша изо всех сил пытается подавить зевок и открыть слипающиеся глаза, но его морит так, словно он не спал неделю. Хотя спал он, вообще-то, часов десять сегодня, потому что занятия были только во второй половине дня, и то он одно пропустил. — Алло, Сань, — движение чужой ладони перед лицом выводит из сонного тумана. — Работать. Сидящий напротив Костя выглядит как памятник работоспособности, и Саша немного завидует тому, что он ещё первокурсник, и у него есть на вот это вот всё силы. Хотя у Кости, наверное, и к третьему курсу, и к четвёртому останется мотивация — он в учебном плане всегда был чутка поактивнее. Такой вот, раздолбай-повеса, всех учителей достал, но моментами бывает умный всё равно. Саша вообще совсем не дурак, но ещё в школе как-то повелось, что да, учиться-то он учится, оценки тянет для красивой медали и красного аттестата, но если есть возможность, то пойдёт лучше по сцене трагично походит, попляшет или стишки порассказывает. Кесарю кесарево, а скучную зубрёжку точно не ему. — Я так не хочу сейчас ничего делать, — тихонько ворчит Саша, чтобы не мешать остальным людям в библиотеке. — Такая скука. Зачем мне вообще юриспруденция? — А я, блин, откуда знаю? Я, что ли, учебную программу составляю? — Такой грубый, — дуется на брата Саша. — Нет бы меня пожалеть. — Дак ты второй час тут лежишь и только и делаешь, что либо дремлешь, либо ноешь. Займись чем полезным. Саша смотрит недовольно на Костю, но возразить, в сущности, нечем: за два часа тот исписал уже три страницы в тетради, а у Саши на ноутбуке прибавился только один абзац — и тот начисто скопированный из книги, не факт, что в тему. А сдавать эту работу вообще-то через неделю… Боже. Через неделю! Его же отчислят. Его отчислят, и бабушка его четвертует. Даже не посмотрит на то, что он её любимый внучок, её ангелочек и её драгоценный Сашенька. — У меня ведь сроки горят… — тревожно вспоминает Саша, от напряжения даже забыв, что чуть ли не засыпал здесь сидя. — За неделю сделать задание, на которое месяц выделяли… Костя смотрит на него, хлопая глазами, будто в шоке от Сашиной безалаберности. И тот факт, что смотрит так на него человек, в старших классах самостоятельно организовавший в элитном питерском лицее курилки, доводя учителей до истерики, говорит о многом. — И чего ты тут развалился тогда? — вполне справедливо вопрошает Костя. Саша ничего не говорит, только поднимается из-за стола, чтобы пройтись до отдела юриспруденции и хотя бы взять книги, которые он должен был весь этот месяц читать, и по которым уже должен был писать свои рецензии. Вообще, он совсем не безответственный и к учёбе подходит очень серьёзно, но весь семестр вышел какой-то… меланхоличный. Все последние два года Саша шёл неплохо так, уверенно, пусть и не всегда только собственными силами, но сейчас вот начал как-то уставать от учёбы и даже от одной мысли о ней. Отчасти, не совсем понимая, зачем вообще делает то, что делает. Возможно, это просто такой временный кризис? Вот пройдёт эта половина семестра, выправится, снова почувствует вкус жизни и… — Ты издеваешься надо мной, что ли?! Александр дёргается всем телом от резкого оклика рядом и разворачивается, пытаясь найти источник шума — кто вообще и, главное, зачем кричит в библиотеке? Совсем уже в Европах своих сдурели, никаких приличий не знают. Источник шума находится быстро, потому что оказывается рядом. Александр с лёгким недоумением во взгляде смотрит на молодого мужчину, стоящего около него. Тот встрёпанный весь и какой-то… покрасневший, что ли? И стоп. Это к нему обращение было? — Прошу меня простить, — мягко произносит Александр, заранее чувствуя какое-то напряжение в воздухе и сразу же пытаясь его сгладить доброжелательной улыбкой. — Вы ко мне обращаетесь? — А есть другие варианты? — с неясным раздражением уточняет незнакомец. Александр оглядывается — пятница, восемь вечера, отдел юриспруденции в библиотеке; кроме них здесь, что вполне ожидаемо, никого нет. Он качает головой. — Полагаю, что нет. Могу я узнать, что стало причиной столь… бурной реакции? Его убийственная вежливость быстро сводит часть чужого раздражения на нет. Незнакомец до этого выглядел так, словно готов немедленно вступить в драку, но теперь, когда они лицом друг к другу, как-то стушевался — выглядит почти смущённым, если бы кто спросил Александра. — Ты стоишь тут, на книги смотришь уже минут пять, не двигаясь, — поясняет тот, хмуря недовольно брови. По этому молодому человеку очень хорошо видно, как он отчаянно цепляется за свою злость, но проигрывает в неравной схватке — Александру прекрасно известно, что большинству людей тяжело смотреть на него и злиться одновременно. А ещё, это всё звучит очень глупо. Он склоняет голову к плечу, чувствуя, как дёргаются уголки губ и улыбка становится чуть шире. — Мы в библиотеке? Люди приходят сюда смотреть книги. — Да, но… Тц. Неважно. Просто подай мне уже эту чёртову книгу, и я не буду мешать созерцанию. Александр действительно не хочет провоцировать конфликт, и да, он “подал бы уже эту чёртову книгу”, но можно было бы и внести хоть какую-то конкретику. Какую книгу, например. По его скромному мнению они здесь все чёртовы и абсолютно безбожные — кто в здравом и преисполненном благостью уме стал бы выписывать юридические тома толщиной с его ладонь? — Что-то с верхней полки? — уточняет без задней мысли Александр. Полки здесь правда высокие — он сам до последней едва достаёт, а незнакомец чутка пониже, и, возможно, не дотягивается. Это абсолютно безобидный вопрос, не направленный ни в коем случае на то, чтобы кого-то ущемить или целенаправленно оскорбить, но чужой взгляд темнеет так, будто Александр в ответ на просьбу взял этого молодого человека как маленького ребёнка, под мышки, и подтянул к нужной полке. Хотя даже мысли не возникло. Какая-то просто цепочка сложилась. И вполне логичная, если бы дали возможность объясниться! — Считаешь, что это смешно? — мрачно уточняет незнакомец, складывая руки на груди и криво ухмыляясь. — Красивый высокий мальчик загадочно стоит в библиотеке, смотрит на умные книжки и язвит, когда его просят ненадолго отойти, чтобы простые смертные могли взять себе свою плебейскую литературу. Александр аж рот приоткрывает от удивления. Нет, с тем фактом, что натуры у людей бывают очень драматичные, он знаком не понаслышке (с начальной школы всё-таки в театре выступал), но чтобы прямо вот так вот? Александр честно думал, что пределы способности нагнетать на пустом месте ему известны, ан нет, век живи — век учись. И как бы. С чего начать-то в этой душещипательной речи? Красивый высокий мальчик — да, есть такое. Но а куда деваться? Дал Бог красоты, не пожадничал. Стесняться нужно этого и в капюшоне ходить? Нет, спасибо. И да, стоит и смотрит на книжки, но как дважды уже было сказано, они в библиотеке. Здесь только два развлечения: смотреть книги и читать книги. Александр, вроде, неплохо вписывается в местные правила. Дальше уже вообще бред какой-то понёсся. — Мне очень жаль, — произносит Александр, потому что, в сущности, сказать ему больше нечего. Извиниться нетрудно, пусть он и не совсем понимает, в чём конкретно провинился. Родился? Отец порой, в моменты прямо-таки особой злости, тоже так говорил, что сын в этом очень сильно виноват. — Я не хотел вас оскорбить. У нас, вероятно, возникло некоторое недопонимание: вы просите от меня какую-то книгу, но я не могу понять какую именно. Я предположил, что вы попросили книгу с верхней полки не из-за того, что как-то зацепился за ваш рост, а из-за того, что я сам, очевидно, чуть выше среднего, к тому же, — Александр опускает демонстративно взгляд вниз, — у меня обувь на платформе. Полки здесь высокие. Я выше вас, но сам едва-едва достаю до верхней. Логично было предположить, что вы обратились ко мне именно за этим. Незнакомец устало ударяет себя ладонью по лицу и, кажется, закатывает глаза. — Я за твоей спиной торчал минут пять, и все пять минут вежливо просил, чтобы ты отошёл, чтобы я мог взять учебник по коммерческому праву, или просто подал мне его. Ты меня “тактично” игнорировал. Александр в ответ тяжело вздыхает. Этот бестолковый человек, нарывающийся на бессмысленную ссору, всё это время стоял по левую руку от него, и да, теперь ясна первоначальная причина “игнорирования”. — В таком случае, приношу свои глубочайшие извинения, но я почти полностью глухой на левое ухо. Я задумался и абсолютно вас не слышал. Враждебное выражение лица за мгновение сменяется смущением, ещё секундой после — снова злостью, но на этот раз явно на себя. Незнакомец чертыхается себе под нос, но Саша не различает слов. Дома он немного привык читать по губам, чтобы не переспрашивать двести раз (люди, особенно Романовской крови, имели свойство на такое очень сильно раздражаться), но с французским пока получается плохо. — Я как-то… Гм. Прошу прощения. Не думал, что вы… — Ах, не стоит! — прерывает Саша, снова расплываясь в улыбке. В другой какой момент он с удовольствием бы послушал, как человек перед ним краснеет и распинается, пытаясь подобрать слова, но конкретно сейчас это, мягко говоря, не в тему. Двадцать минут уже потратил на то, чтобы поглазеть на книжки и поболтать, а время не резиновое. — Главное, что недоразумение улажено. Какая вам нужна книга? — Мне правда жаль, — бурчит незнакомец, после кивая куда-то ему за спину. — Учебник Леже. Пятая полка, обычно он лежит ближе к стенке. Вы стояли прямо там, куда его обычно кладут, а лезть между вами и шкафом было бы неприлично. — Сейчас я вам доста.. Хм. Саша смотрит на свою аккуратную стопку книг, которые набрал по списку литературы, замечая там нужную фамилию на корке. Быстро оглянув пятую полку, дубликата учебника он не находит. — Вам очень сильно нужна эта книга? — трагично сводя брови к переносице, уточняет Саша. — Кажется, я уже прихватил её себе. Он не готов драться за учебник по коммерческому праву, но если сейчас окажется, что для незнакомца это тоже вопрос жизни и смерти, и ему тоже через неделю сдавать работу, то придётся думать, как им поделить бедного Леже на двоих. В теории, он мог бы просто отдать книгу и купить себе новый учебник, это не проблема. Просто это основной литературный источник, а значит, работу придётся отложить как минимум до завтра… Но к счастью (сожалению?), видимо, только Саша пока в патовой ситуации. Незнакомец отмахивается с намёком на смешок, давая понять, что драться за книгу им явно не придётся. — Я знаю его практически наизусть, мне нужно было только быстро прочитать один кейс оттуда. Дело на пару минут. Если позволите… В учёбе, может быть, Саша не блещет прямо-таки поразительными успехами, но чего у него не отнять — он всегда мастерски находит в толпе людей, которые ими блещут. В критической ситуации его аналитические способности всегда работают на пределе. Незнакомец тянет руку к учебнику, но Саша реагирует быстрее, перехватывая книгу и прижимая её к груди. Тот в ответ только вскидывает бровь с явным недоумением. — Первый раз вижу, чтобы кто-то так отчаянно — произвольно или нет, — охранял учебник по коммерческому праву. Полагаю, вы всё-таки целенаправленно с самого начала не желали делиться со мной этим драгоценным фолиантом? — Может быть, — напуская в голос побольше загадочности, соглашается Саша. Книгу он по-прежнему держит около себя. — Вдруг вы хотите у меня его украсть навсегда? — Уверяю вас, — на этот раз незнакомец всё же усмехается, но беззлобно, с некой даже теплотой, явно подхватывая игру, — я ни в коем случае не посягаю. Этот учебник почти классика в своей отрасли, но классика, при всей своей универсальности, имеет свойство быть несколько бессмысленной для человека с более глубокими знаниями. А я себя, не сочтите за бахвальство, к таким отношу. Мне действительно интересна лишь ссылка на один кейс, который здесь упоминается. Нужны только имена и дата. Могу даже назвать примерные страницы. Саша поджимает губы, будто правда размышляя. И он действительно размышляет, но не о книге. Во-первых, этот человек только что между делом упомянул, что знает этот учебник (на секундочку, его основной литературный источник) почти наизусть. Во-вторых, назвал себя обладающим глубокими знаниями по теме. В-третьих, у него очень сильный акцент, и он явно не местный. Это Саша отмечает как-то между делом — в спокойном диалоге это заметно, особенно сейчас, когда этот умный молодой человек, совсем не бахвалясь, делится своими познаниями. В-четвёртых, у него немного потрёпанный внешний вид. Что-то среднее между стильным винтажем и непроизвольной демонстрацией отсутствия денег — Саша всегда такие вещи замечает. В-пятых… говорит он уверенно, решительно даже, но смотрит при этом так, словно не понимает, почему человек вроде Александра продолжает вести с ним беседу вместо того, чтобы просто отдать ненадолго книгу и вернуться к своим делам. Таким образом, сама судьба подбросила к нему явно не самого богатого студента (студента-иностранца?), обладающего достаточно хорошими знаниями о коммерческом праве и откликающегося на очень тонкий флирт от “красивого высокого мальчика”. Бинго. — Как вас зовут? — спрашивает Саша, снова расплываясь в улыбке. Незнакомец протягивает ему руку. Теперь, когда он не орёт на него по пустякам, то выглядит очень дружелюбным. И очень заинтересованным в продолжении диалога — Саша всегда чутко улавливает, когда люди вокруг начинают ему симпатизировать. — Вообще Наполеоне, но сейчас откликаюсь на Наполеон. На французский манер. А вас? Саша сжимает протянутую ладонь в своей. — Александр. Случайности никогда не бывают случайны, и судьба любит его — строгие и капризные женщины на него вообще очень падки, это Саша заметил давно. Будь он проклят, если Наполеон не подослан к нему небесами, чтобы за деньги писать эссе. *** — Я в шоке, — заявляет Костя, когда Саша рассказывает ему о произошедшем. Они с Наполеоном почти час сидели вместе, и он вдохновенно вещал краткий пересказ учебника. Настолько вдохновенно, что Александр едва успевал за ним записывать. Костя не “в шоке”, там прямо чувствуются другие слова, но когда Саша в последний раз был дома, бабуля таскала младшего брата за ухо и прямо орала, что если ещё раз услышит, как Костя матерится, то она засунет ему кусок мыла в рот и не отпустит до тех пор, пока он не сгрызёт его целиком. Саша подмигивает брату. Спустя час Наполеону пришлось уйти, но он предложил — сам же! — встретиться ещё раз завтра, для продолжения консультации. Отказываться Саша не стал, намереваясь эту абсолютно случайную удачу использовать по полной. Объект удачи, весь час разглядывавший его утайкой, как картину в галерее, явно не собирался против этого возражать. Или субъект удачи?.. Саша рассчитывал, что Наполеон ему объяснит. *** — Ты меня нагло использовал, — заявляет Наполеон, проходясь пальцами по его обнажённому плечу. Александр довольно прижмуривается, ластясь ближе. — Я быстро это понял, но всё равно было поздно что-то с этим делать — я в тебя влюбился почти с первого взгляда, как только ты повернулся, и готов был целовать тебе руки. Хоть мы и ругались тогда. Вся эта ностальгия и воспоминания о том, как там всё было, кажется ужасно уместной сейчас. Александр лениво возится на кровати, переворачиваясь с бока на спину. — Ты со мной ругался, — поправляет он. — Я с тобой был максимально вежлив. И да, «использовал» — это не совсем подходящее слово, потому что я тебе платил за все твои работы. — Но в первый раз… — возражает Наполеон. — В первый раз ты сам был виноват. У меня горели все сроки, а ты смотрел на меня так, словно я повесил луну на небо. Естественно, я тобой воспользовался. Но я ведь даже тогда предлагал тебе деньги, просто ты отказывался. — Ты был очень злым. И чрезмерно хитрым, — настаивает Наполеон. — И безумно красивым, из-за чего, конечно, все эти грехи тебе прощались. Александр пожимает плечами. Наполеону всегда было свойственно то звать его чудным ангелом, то спускать до злобного беса — иногда такие метаморфозы происходили буквально за один диалог. К этому он привык. Да и ангелом Саша всё же чувствовал себя чаще. А что же в его двадцать — нет, злым он не был, да и хитрым тоже. Предприимчивым — да, но даже это скорее в добром ключе. И пусть, в отличие от Наполеона, влюбился не с первого взгляда, но всё-таки влюбился тоже. Отчаянно и очень безнадёжно. *** Они сидят в кафе недалеко от университета, и Саша лениво скользит взглядом по тексту, набранному на его ноутбуке. У Наполеона своего компьютера не оказалось, он пользовался библиотечным, поэтому вчера Саша отдал ему свой ноутбук, чтобы он дописал ему эссе и, заодно, спокойно закончил свои собственные дела дома, не сидя допоздна в библиотеке. Эссе, к слову сказать, Наполеон написал абсолютно бесплатно. Саша чувствовал себя из-за этого очень плохо, потому что ему казалось, что он Наполеона использует (и он действительно его использовал), при этом никак толком не отплатив за доброту. Да, Саша его подкармливал в кафешках всю неделю и делился своей техникой и личными учебниками, но это вообще не то. Он сто раз успел порадоваться, что родился именно мужчиной, а не женщиной. Если бы родился женщиной, то мужчинами пришлось бы вертеть всю жизнь, и рано или поздно Сашу сожрала бы за это совесть. А мужчинами вертеть пришлось бы, потому что женщиной он был бы очень красивой, а там по-другому никак. — Ну как? — нетерпеливо уточняет Наполеон. Саша что-то невнятно бурчит. Тридцать страниц текста, и он впервые вникает в суть — и самого эссе, и коммерческого права в целом. — Эта работа есть, и это уже очень хорошо, — уверяет Саша, возвращаясь к началу текста, чтобы сделать несколько правок. — Спасибо тебе большое. Наполеон, заслышав стук клавиатуры, тут же дёргает головой. — Там что-то не так? — он даже сендвич свой жевать перестаёт, вместо этого лезет к экрану. — Нет, всё в порядке, — успокаивает Саша. — Пара грамматических ошибок. Пара десятков, если точнее. Стилистика у Наполеона хорошая, но пишет он всё-таки удивительно безграмотно — с другой стороны, он уже рассказывал, что французский для него не совсем родной. Несмотря на то, что родился Наполеон во Франции, в семье у него на французском почти не говорили, а читать и писать он и вовсе научился только в школе. По мнению Саши, со стороны родителей Наполеона это было абсолютно безответственно. Но своё мнение он держал при себе. — Там явно не пара, — Наполеон невесело ухмыляется, словно пытаясь скрыть за улыбкой что-то стыдливое, пока наблюдает за тем, как Саша скользит пальцами по клавиатуре. — Ноутбук подчёркивает ошибки, но я иногда не понимаю, справедливо там исправление или нет. Я очень много читаю на французском, но всё равно почему-то путаюсь, когда пишу сам. — Это нормально, — заверяет Саша, делая глоток своего кофе. — Я тоже билингв, но в детстве чаще слышал французский язык, потому что бабушка иногда по полгода проводила во Франции, и я с ней всегда ездил. В школу потом пошёл у себя на родине, и в первом классе едва мог текст с учебника прочитать. Родители быстро спохватились, наверстали. Но мне, конечно, ещё языки просто очень хорошо давались. У тебя, наверное, просто в другом сильная сторона, не в лингвистике. Наполеон смотрит на него очень удивлённо. Саша встречает его взгляд своим и дёргает головой, мол, что не так? — Ты не француз? — в полном недоумении вопрошает Наполеон. — Нет? — так же удивлённо отвечает Саша. — Я не говорил разве? — Не говорил. Я и сам не подумал, даже мысли не было — у тебя французский просто прекрасный, акцента нет вообще. — Спасибо. Но я вообще из России. Ну, точнее, знаешь, родился в СССР, но вырос уже в России. Саша понятия не имеет, как он мог не сказать об этом. С другой стороны, как-то к слову не пришлось. — Это многое объясняет, — многозначительно заявляет Наполеон. — И создаёт ещё больше вопросов. Я за политикой-то послеживаю, интересуюсь этим очень: ты вообще не похож на человека, у которого детство на те года пришлось. У вас там, я читал, всё очень сложно было. Вообще да, он прав, но Саше повезло родиться в семье, которую тяжёлые девяностые пусть и затронули, но не как других. У них там все… как это сказать… предприимчивые. Может, из-за этого ещё и очень нервные. Воспоминания о самых первых годах после развала Союза у него очень мутные: Саше было всего восемь тогда. Он осознавал, что что-то происходит: что отца постоянно нет дома, что с бабушкой во Францию больше не летают пожить (и что её тоже часто нет дома), что все очень напряжённые и часто громко спорят и так же часто — шепчутся на кухне, но суть проблемы понять не мог. Еды у них было в достатке. Дома в какой-то момент даже появились повар и уборщица. Во Францию пожить не ездили, но зимой летали в Швейцарию покататься на лыжах. Сейчас-то Саша понимает, что, вероятно, не просто так отец с бабушкой пропадали тогда неделями. И не просто так их с Костей в какой-то момент отправили на пару лет учиться в частную школу-интернат подальше от дома. Но в подробности он пока не вдавался — когда-нибудь время придёт, расскажут, что там происходило. — Нас стороной обошло, — туманно отвечает Саша, заминая тему. — Спасибо, правда. Я теперь твой должник до конца жизни. Ты уверен, что денег брать не хочешь? Масштабная всё-таки работа. — Пустяки, — отмахивает Наполеон. Он врёт, очевидно. Никто в здравом уме не назовёт написанную с нуля работу на тридцать страниц «пустяком». — Мне просто… гм, мне нравится право, не только коммерческое. Могу, вообще, и проконсультировать тебя по теме — защищать-то работу будешь? Это же насколько надо любить право? Саша задумчиво постукивает пальцами по щеке, пока подпирает голову ладонью, и, пользуясь тем, что Наполеон смотрит куда-то в сторону впивается в него взглядом. — Да, буду, в понедельник сдача работы. А в теме я, признаться, вообще ничего не понимаю, но за выходные постараюсь наверстать. Да и работа твоя хорошая, минимум баллов должен набрать… — Давай я тебе помогу, — тут же воодушевлённо предлагает Наполеон, дёргая головой и бросая на Сашу решительный взгляд. — Подтяну по теории. Минимум баллов — это не то, к чему стоит стремиться. — Если не затруднит тебя… — У меня в субботу смена в архиве, но я могу с тобой встретиться вечером. И в воскресенье выходной, можем тоже куда-нибудь выбраться. Саша снова задумчиво стучит пальцами по своей щеке. Ясно как день, что Наполеону он нравится. Тот не то чтобы прямо навязывается с этим, но и не скрывает особо — иначе не стал бы сходу предлагать помощь и всячески потворствовать встречам. Для человека, который учится на выпускном курсе и параллельно работает, Наполеон умудряется на удивление часто находить на Сашу время в будние дни. Надо только определиться, что с этим делать. Ложную надежду давать — так себе идея, неправильно это. Из плюсов: парень Наполеон умный. Из минусов: Наполеон всё-таки парень. Не стоит даже говорить, что семья Сашу четвертует за любой намёк на нестандартные отношения, но, с другой стороны, семья-то в России, а он во Франции. И «Романов» здесь — просто красивая звучная фамилия, которая ничего в себе не несёт. Ещё Наполеон старше на пять лет. Саша не уверен, считает ли его симпатичным или нет. Скорее нет, чем да. Зато он очень интересный. И, стоит отметить, действительно решительный, несмотря на то, что на первый взгляд производил впечатление такого вот закрытого юноши, заинтересованного только учёбой. Интерес проявляет открыто; смотрит постоянно, не в упор, чтобы стеснять, но так, что чувствуется. Словно вежливо любуется. Интересный экземпляр. — Дай мне адрес твоего места работы, — просит Саша. — И время. Я заеду за тобой в субботу. На этот раз Наполеон смотрит прямо, выражая удовлетворение от грядущей встречи. — Можем посидеть в главной библиотеке, у них круглосуточно открыта зона для чтения, — предлагает он. — Нет, — качает головой Саша, после уверенно продолжая, — поедем ко мне домой. Там будет комфортнее. Наполеон — кто бы сомневался? — не возражает. *** Хотелось бы сказать, что в квартире они приступили немедленно к изучению тел друг друга, но ничего подобного не произошло — Саша вообще был не уверен, что ему правда хочется чужое тело изучать. Он всё ещё не мог определить, привлекает ли его Наполеон физически. Раньше Саша о мужской красоте думал крайне редко: заглядывался немного, бывало, хотя на девушек всё равно чаще. Девушек он любил чувственных, с формами, чтобы… с красотой и с характером. Мужского типажа не сложилось. Препарируя Наполеона на части в своей голове, Саша разглядывал его мысленно со всех сторон. Ему очень хотелось сделать что-нибудь с Наполеоновой головой: причесать его или вообще подстричь. За стилем Наполеон вообще не следит; но в том, что он не просто бедный и не может себе это позволить, а вообще не задумывается об этом, есть даже своя изюминка. Глаза у него красивые. Мордашка довольно гармоничная. И Наполеон ниже. И, что ещё ужаснее, худее. Саша пару раз ловил себя на том, что завидует — потом ругал себя за это жутко. Он думал о том, как проходил бы их секс. Мысли об этом были почти непроизвольными, но, в своё оправдание, в двадцать лет это абсолютно нормально — думать про секс. У них в частной школе мысли об этом начали гулять по кампусу в тринадцать лет, а в действие перешли в пятнадцать. Секс с мужчиной Саша представить мог, но вот конкретно с Наполеоном — нет. Он вообще не мог представить, что у Наполеона с кем-то секс был или есть, почему-то думая, что тот делами плотскими не заинтересован. Хотя наверняка заинтересован. Не существует мужчин, которые этим не заинтересованы. Тем не менее, с анатомией страсти пришлось отложить до лучших времён. Изучали они вместо этого коммерческое право. И к счастью, потому что в библиотеке и в кафешках Саша, конечно, томно улыбался, хихикал и прикрывал узкой ладонью рот, занимаясь откровенным жеманством и убеждая, что «совсем ничего в этом не понимает», но, как оказалось, он действительно ничего в этом не понимает. Ничего. Буквально. Из-за этого то, чем они с Наполеоном занимались в субботу вечером, напоминало коитус в худшем его проявлении. Такое вот добровольное изнасилование в голову. Понимание осложняло то, что изучать это Саше страх как не хотелось. В первые два часа он был готов снова томно прикрыть глаза, дёрнуть Наполеона за ослабленный галстук и зажать на мягкой софе на кухне; и это несмотря на то, что Наполеон, явно жутко уставший после работы, выглядел так, будто по нему катком прошлись: с мятой рубашкой, немытой растрёпанной головой, синяками под глазами и щетиной. На третий час актёр внутри Александра начал потихоньку умирать, сдаваясь под гнётом реальности, в которой он оказался, говоря предельно мягко, в заднице. Наполеону тоже завидовать не приходилось. Саша тогда окончательно убедился в том, что тот хочет с ним переспать и наверняка как-нибудь изощрённо: ну невозможно иначе так долго терпеть человеческую тупость. И по этой же причине, наверное, Наполеон отказывался от денег, рассчитывая на то, что Саша в какой-то момент прикусит эротично губу, расстегнёт рубашку и предложит расплатиться телом. Господи, лишь бы только всё это не от чистого сердца. — …так что, это принципиально разные случаи, — Наполеон указывает на быстро начерканную им на бумаге схему. — Если ты пришёл ко мне в офис, чтобы подписать договор, и тебе на голову упал плафон — это деликт. Но если ты ко мне в офис пришёл обсуждать, почему мы договорились стулья привезти 10-ого, полгода назад, а стульев до сих пор нет — это договор. — А если я к тебе пришёл спрашивать про стулья, и мне на голову упал плафон? — лениво уточняет Саша. — Тогда я в полной жопе, могу подавать на банкротство и идти работать мусорщиком, — фыркает Наполеон. — Но надо понимать, что здесь много тонкостей: плафон упал случайно или я, зная, что ты придёшь ко мне спрашивать про стулья, выкрутил перед этим пару болтов, чтобы не приходил больше? Или это, например, вчера мы вообще вызывали подрядчиков, починить во всём офисе свет, а электрик не прикрутил нормально этот плафон. Что вот в такой ситуации ты будешь делать? — Зачем я этот деликт вообще буду фиксировать? — накрывая голову тетрадью, бурчит Саша. — Что я, разве, сам с тобой не договорюсь? Наполеон вскидывает бровь, сдержанно уточняя: — Каким образом? Саша приподнимает тетрадь и смотрит на него исподлобья. — Словами через рот? — А как ты убедишься, что я слова эти держать буду? — тяжело вздыхает Наполеон, опуская голову. — И что тебе не упадёт во второй раз лампа на голову, когда ты с меня придёшь за эти слова спрашивать. И в третий. И пока череп тебе не расшибёт и не поймёшь, что лампы не просто так падают. — Так я хорошие слова подберу, — заверяет Саша, потянувшись ладонью к его лицу, чтобы убрать от глаз прядь волос. — Ты таким не сможешь сопротивляться. Наполеон перехватывает ладонь, не убирая от лица, но сжимая с ощутимым давлением — это явно жест и явно символизирующий что-то, но Саша не уверен, флирт или его юридическую несостоятельность. — Я не смогу сопротивляться, — соглашается он, понижая голос, и что-то внутри странно дёргается и тянет — от того, как этот бедный, несуразный студент говорит и как на него смотрит. — Но твоё очарование не гарантирует того, что я не попытаюсь тобой воспользоваться. И уж тем более никак не защищает тебя юридически от того, что у меня это получится. — И что же нам с этим делать? — вкрадчиво уточняет Саша. — Как закрепить союз так, чтобы ни у кого не осталось вопросов в лояльности. Наполеон всё ещё сжимает его ладонь в своей. И опускает её на стол. — Договор, — сообщает он, укладывая Сашину руку на бумагу, — грамотно составить и подписать. Учесть все падающие лампы. И да, если ты на семинаре скажешь, что сделки закрепляются красивыми глазами, тебе не засчитают этот курс. Саша тяжело вздыхает, опуская голову на стол. Господи. Вот бы его отчислили. *** — Вспоминаю вот сейчас, — фыркает Наполеон, размешивая вилкой пасту, — и ведь так же всё и произошло, в итоге. Зря тогда два дня с тобой сидел. Не желая слушать ничего о контролируемом питании и устав лежать, Александр отправил его есть и ушёл следом на кухню сам. Пускай нельзя жареное, копчёное, с маслом и прочие удручающие допущения, но пусть хоть курицу пустую с рисом ест, главное, чтобы у него на глазах. Наполеон убеждал, что ничего сейчас с этим не поделаешь, восстановление занимает «чертовски, мать его, много времени», но всё равно согласился, чтобы у Александра душа успокоилась. — Про договор я запомнил, — пожимает он плечами. — И идею эту мы реализовали. Но то, что я его не соблюдал, а ты мной воспользовался — да, из песни слов не выкинешь. — Надо было не кодексы с тобой учить, а на столе зажать, как и хотелось, — выдыхает в порыве ностальгической грусти Наполеон. — Хоть с пользой бы время провели. Александр впечатлённым не выглядит. Может быть, Наполеон думает, что с памятью у него как со слухом, работает на половину, но ничего подобного. Он всё помнит, и помнит детально, как Наполеон себя вёл — за руку подержал минуту, спасибо и на этом. — Чего не зажал? — скрывая иронию улыбкой, а улыбку — чашкой с чаем, уточняет Александр. — Уж я-то тебе все возможные сигналы подавал в тот вечер. — Жалко тебя стало, — небрежно отмахивается Наполеон. — Что отчислят. Можно было бы возразить, что они времени тогда потратили целый вагон вникуда, ничего не уча, и от часа в кровати учёба ещё сильнее не пострадала бы, но к сорока годам Александр стал уже умнее и знает, что лучший способ указать на то, что Наполеон не прав — многозначительно молчать и долго на него смотреть. Никто бы никого на столе в тот день не зажал, очевидно. Наполеон, может, и правда хотел, но хотеть любой дурак способен, а вот делать — другой вопрос. Оно, впрочем, к лучшему. Зато всё было довольно романтично. *** Ещё пару часов активной мозговой деятельности, и батарейка Саши села окончательно. В тот момент с него спали окончательно и вся ласковая игривость, и веселье, и последние крохи восприимчивости к предмету. Он смотрел на ноутбук пустым взглядом, не видя ничего, и это, в конечном итоге, заметил Наполеон. Решили прерваться. Первоначально предполагалось, что «минут на тринадцать-сорок», но эти тридцать-сорок минут спустя Саша начал выдумывать им всё больше и больше дел, никак не касающихся коммерческого права. Они вышли на улицу, прошлись до ресторана на углу, в котором поужинали нормально, посидели на скамейке недалеко от дома, поболтали ни о чём. Наполеон порывался всё уехать домой, но Александр оттягивал этот момент как мог. У него был план. Он уже знал, что Наполеон живёт в общежитии, и что его кампус на другом конце города, а значит добраться туда можно либо на автобусе, либо на такси. Зная так же, что тратиться на такси Наполеон вряд ли станет, Саша собирался держать его у себя до тех пор, пока не перестанут ездить автобусы. За неимением других вариантов, Наполеону придётся остаться спать у него, и тогда утром он никуда не сбежит, решив, что сколь угодно красивый мальчик не стоит того, чтобы ради него трепать себе нервы вот этим вот всем безобразием. План работал хорошо. Даже слишком хорошо; вероятно, Наполеон сам был не прочь задержаться подольше. — Ты же вообще не глупый, — хмуро, с каким-то глубинным непониманием заявляет он, пока они заходят назад в квартиру. Ещё в ресторане они разговорились о книгах, и стоило только юриспруденции исчезнуть из топика актуальных тем, как в Александре пробудилась и расцвела жизнь. — Очень начитанный. — Ты думал, что я того… — Саша посмеивается, мимоходом постукивая костяшками пальцев по деревянному шкафу. — Я просто не люблю всю эту юридическую глупость, но приходится выкручиваться. На работе будут люди, которые в этом хорошо разбираются, не моя зона ответственности. Более того, я работать-то буду в России, а здесь французские законы учу. Лучше поэтому делегировать это дело тому, кто понимает и сможет от этого какую-то свою пользу получить. — Микроменеджмент? — ухмыляется понимающе Наполеон. — Получается, да. — Понимаю. Я, признаться, сам… Узнать, что он там сам, Саша не успевает, потому что где-то в глубине квартиры хлопает дверь и спустя мгновение в коридоре оказывается встрёпанный Костя, в одних только явно наспех надетых штанах. — Твою же, бл..–ин. Блин. Саша, блин. Ты здесь стучишь, что ли?! — возмущается брат, хмурясь недовольно. — Я думал, в квартиру кто колотит. Ты где был? Я домой вернулся, а тут никого. И это кто? Саша оглядывается сначала на шкафчик, потом на Костю, и в конце — на Наполеона, который смотрит очень настороженно на чужое лицо, которое явно не ожидал увидеть в этой квартире. Да, вспоминается вдруг Саше, он забыл как-то про брата предупредить. Тоже к слову не пришлось; у него часто такое случается — семья ещё приучила много о себе лишнего не болтать. Костя живёт с ним полгода всего, с тех пор, как его отправили сюда тоже учиться; бабушка вполне могла бы и отселить его куда-нибудь отдельно, но поручила Саше “приглядывать”. Саша не возражал. Всю жизнь “приглядывает” практически, привык уже как-то. Мы с Тамарой ходим парой — то про них писали. — Это Константин, — сообщает он Наполеону. — Он мой младший брат. Мы с ним вместе живём. А это Наполеон, мы с ним работаем вместе над эссе. — Брат, — медленно повторяет за ним Наполеон, окидывая Константина быстрым изучающим взглядом и после кивая каким-то своим мыслям. — Вы очень похожи. — Спасибо, — отвечает Саша первым, вставая прямо между Наполеоном и Костей. Он не хочет, чтобы они начинали диалог, потому что не уверен пока ещё точно, что Наполеон за фрукт такой, зато очень хорошо знает, какую ерунду порой может ляпнуть Костик. — Нам это часто говорят, — и оборачивается на брата, бросая на русском. — К себе иди. Мы заниматься будем. — Чем? — допытывается Костя. — Ты это эссе неделю не трогал. Вы над чем работать собрались? — Мой друг, — произносит Саша, старательно избегая имени, чтобы не вызывать у Наполеона тревожных чувств из-за его упоминания в совокупности с незнакомым языком, — добродушно согласился помочь и написал его за меня. — Ты шутишь, — вытаращив глаза бормочет Костя. — Тридцать страниц за неделю просто взял и написал? Ты сколько ему заплатил за это? — Нисколько. Он из добрых побуждений. Они обмениваются взглядами, и даже в повисшей тишине Саша прекрасно слышит всё то, что брат хочет сказать и о чём очень благородно молчит. Он рад, что бабушка всё-таки вбила ему на восемнадцатом году установку, что иногда молчание — золото. — Ты его спроси, — просит спустя мгновение Костя, — он, может, и математику ещё хорошо знает. Мне тоже из добрых побуждений поможет. По оплате там рассчитаетесь, по вашей валюте. — Иди отсюда, — начиная потихоньку закипать, Саша отходит к нему ближе и давит на плечи, чтобы шёл к себе в комнату. — И не высовывайся. Костя фыркает смешливо, но скрывается за дверью, даже взгляда не бросив напоследок. Саша трёт устало лицо ладонью и потирает двумя пальцами переносицу. Вроде и взрослый парень уже, а дурак дураком. — О чём вы говорили? — спрашивает Наполеон, как только всё внимание снова возвращается к нему. — Жалуется на математику, — отмахивается Саша, легко переключаясь снова на другой язык. — Спрашивал, вдруг ты понимаешь. — Я понимаю, — оживлённо заверяет Наполеон. — Хорошо разбираюсь. Не во всякой, конечно, но если там базовый уровень экономиста… Саша только вымученно улыбается ему, кивает много раз, уводя назад на кухню, где всё ещё валяются их учебники, конспекты и черновики — по той теме, которая действительно важна, потому что теперь, вложив некоторые свои усилия, он не намерен защищаться в понедельник плохо. Ему не нужно, чтобы Наполеон думал про математику и его младшего брата. Планы абсолютно другие. *** — Я хотел тебе тогда сознаться, что юриспруденцию я, на самом деле, от всего сердца ненавижу. Александр отрывает взгляд от телефона и смотрит на Наполеона. Сейчас он уже знает об этом; они вспоминали первые недели своего знакомства тысячу раз, и тысячу раз Наполеон нылся о том, как тяжело ему было вспоминать учебники по коммерческому праву, и как он делал это только ради того, чтобы у них были поводы для встреч. — Несчастный ты человек, — бросает Александр, опуская снова глаза на экран. Пару часов назад он вспоминал про работу, удивляясь, как ещё ничего не сломалось за неделю его отсутствия — вот, пожалуйста, проблемы начались, как заказывал. — Мне, может, выйти, не мешать тебе? — едко уточняет Наполеон. — Кино хоть посмотрю, пока ты занят телефоном. — А когда я тебе так раньше говорил, я был “истеричкой”, помнишь? — Истеричкой я тебя не называл никогда. — Какой ты сказочник, дорогой. Александр сходу бы вспомнил пару случаев, потому что он стабильно раз за разом обижался на это так сильно, что устраивал Наполеону настоящее шоу с настоящими истериками, или его выгоняя из дома, или собирая свои вещи, в зависимости от того, на чьей территории они в тот момент находились. Может быть, Наполеон правда не помнит. Память, вроде как, иногда удаляет травмирующие воспоминания. — У нас документы на работе не могли достать, — отбросив в сторону споры на пустом месте, сообщает Александр. Телефон он тоже выключает, убирая на стол. Всё, хватит работы, без него разберутся. — Папка в сейфе была, служба безопасности обновляла недавно пароли, но не всем успели сообщить. Стажёра какого-то отправили забрать, он ввёл три раза старый код, сейф заблокировался наглухо и система автоматически отправила сообщение о попытке взлома в полицию. Всех всполошили. Наполеон фыркает. Что-то в том, как он подпирает голову ладонью и смотрит с живым интересом, напоминает о его любви к корпоративным сплетням — соскучился, наверное, по этому. С его нынешней удалённой и обезличенной работой такого нет. — А виноват кто, по итогу? — Бенкендорф, — пожимает плечами Александр. — Наш начальник службы безопасности. Он сейчас вообще тоже в отпуске, но он всегда во всём таком виноват. От того, чтобы впаять Бенкендорфу за этот косяк (очевидно, не его, но зато его подразделения) очередной штраф, Александра останавливает только здравое понимание того, что в этом случае тот наверняка молча положит ему на стол заявление об увольнении. Или, что тоже вероятно, натравит на них трудовую инспекцию — и будет прав. — Я от тебя меньше всего ожидал, что ты превратишься с годами в деспотичного начальника, — усмехается Наполеон. — Я не деспотичный начальник! — тут же возражает Александр. — Получилось так просто. Характерами не сошлись. — Уволить? — Мне всех, что ли, увольнять, кто мне не нравится? А работать кто тогда будет? Хороший специалист и хороший человек — это не всегда синонимы. — Если уж даже с тобой он не сошёлся… — Я стал требовательнее к людям с годами. Тебя бы вот, к примеру, я сейчас на работу точно не взял, будь ты хоть сто раз гениальным специалистом. Наполеон, справедливости ради, и сам бы к нему никогда не пошёл — очень-очень давно они это обсуждали, пытались какой-то план построить и почти сразу пришли к выводу, что ничего у них так не сработает. По-другому тоже не сработало, но в том случае протянули бы они ещё меньше. — Если бы ты мне это на собеседовании сказал, я бы принципиально пошёл к твоим главным конкурентам, даже за зарплату в два раза ниже рыночной, поставив себе цель вредить своей работой конкретно твоему производству, — Наполеон говорит это, подразумевая каждое произнесённое слово, и Александр верит, что так и произошло бы. Что там Елизавета говорила про его тягу к мужчинам, не понимающим слова “нет”? — Хорошо, что теперь у тебя две судимости, и тебя не возьмут работать никуда даже бесплатно, — тихонько, себе под нос, произносит Александр. — Я тебя огорчу, но мне и после публичного суда и общественного порицания присылали офферы, — заверяет самодовольно Наполеон, всё прекрасно услышав. — Да, даже в тюрьму. Александр и не сомневался в том, что общественное порицание — штука крайне гибкая и условная, особенно когда речь касается кого-то вроде Наполеона. Ему стоило бы всё-таки идти в политику, а не копаться столько лет в ненавистных законах, подыскивая любые лазейки, чтобы их удачно обходить ради выгоды. И у них бы конфликта на почве денег тогда не сложилось. Очень хорошо сотрудничали бы в разных сферах. Но всё это “если”; прошлое, которое уже никак не исправить. Да и надо ли? — Слушай, — чувствуя вдруг резкую необходимость в нелепой романтике, начинает Александр. — А ты бы мне сейчас написал эссе? По какому-нибудь праву. — Да, — отвечает Наполеон, не раздумывая ни секунды. — Я бы тебе и коммерческое ещё раз пообъяснял на лампах, если бы была необходимость. — А я бы тебя послушал с удовольствием. Благо, теперь хотя бы нет никакой нужды слушать про коммерческое право. Темы для обсуждений есть нынче куда более приятные. *** Они так и не возвращаются к учёбе в этот день. Тетради остаются лежать на столе, учебники — валяться в разных уголках кухни, в зависимости от того, куда Наполеон, вещая на вдохновении, забросил попавшую под руки книжку. Саша возится у плиты, заваривая им неуместно поздний кофе, потому что у него ужасно хорошее настроение теперь, когда коммерческое право временно позабыто. — У нас вообще дома такой скандал был, связанный с этим! Отец говорил, что нам надо оставаться учиться в России, а бабушка настаивала, что толку в этом никакого нет, надо заграницей связей набираться, — они разговорились об учёбе, отстранённо, обсуждая занятия и выбор специальности, и потом Сашу как прорвало. — У нас обычно всегда за бабушкой последнее слово остаётся. Поэтому поехали. Из родной страны тяжело было уезжать, но я и здесь уже обжился. По друзьям только скучаю — мои остались в России. Я всегда со всеми на связи, мы созваниваемся часто, встречаемся, когда приезжаю на каникулы, но это… ну, сам понимаешь, наверное. Ты вот скучаешь по своей родине? Наполеон, слушавший его прежде, преимущественно, молча, задумывается и отвечает не сразу. — Я по семье больше скучаю, — наконец решает он, пожимая плечами. — По месту тоже, но меньше. “Большая земля” мне всё же нравится сильнее. Друзей у меня здесь больше, перспектив тоже. Но вот да, по семье — правда скучаю. Они у меня, конечно… — Наполеон взмахивает рукой в воздухе в пространном жесте, будто пытаясь поймать подходящее слово. — Не без изъянов. Ну а кто без них? — Угу. Могу понять. Он упоминал уже про какое-то страшное для обывателя количество сиблингов, но Саша не только не удивился, но и разделил понимание о тяготах жизни в семье, где ты, едва появляется третий-четвёртый ребёнок, переходишь в разряд третьего родителя. Наполеон о семье говорил с какой-то поразительной для него нежностью, смешанной, тем не менее, со странной неохотой, будто вспоминать о них он очень любил, но воспоминания эти приносили больше тяжести, чем радости. — Почему, кстати, ты сам такое направление выбрал? — сгоняя лёгкое напряжение, повисшее в воздухе, оживлённо спрашивает Саша. — Тоже перспективы? — Грант на обучение смог выбить, выбирать не пришлось. Для меня важнее место и люди, а что учить — дело десятое. Я с чем угодно хорошо справлюсь, — пожимает плечами Наполеон. — Здесь конкретно всего один раз провалился, но больше от того, что мы с преподавателем общий язык не нашли. — Пересдача? — Задание не засчитал он мне, субъективное. Поставил 13, — Наполеон цокает раздражённо языком и закатывает глаза. Воспоминания эти его явно не радуют. — Зачеркнул потом, снял ещё балл, и написал, что за грамматику. Я привык уже, что мне за письменные работы выше 14 не ставят, поэтому старался всегда по возможности везде отвечать устно. Но до 12 даже так никогда не доходило. Саша смотрит некоторое время на турку и закипающий в ней кофе, после — поворачивается к Наполеону. — 12 — это же… — он силится подобрать какое-нибудь слово, описание. — Хорошо? — Мне хорошо не надо. Мне надо отлично. Саша ничего на это не отвечает. Ему есть что сказать, но как правильно заведено — не суди да не судим будешь. Для него здесь 12 — оценка прекрасная, но он и не убивается при этом вусмерть, относясь к учёбе спокойно. В жизни так много причин для тревог: семья, друзья, любовь, свои отношения, чужие отношения. Для учёбы маловато места. — А молоко надо тебе? — спрашивает Саша вместо всего этого. — Нет, спасибо. Кофе на вкус слегка горчит, но Наполеон ни слова не говорит об этом и выглядит так, словно ничего вкуснее не пил. Саша находит это очень забавным, не зная, в чём причина: Наполеон не пробовал раньше хороший кофе или пытается такой реакцией его впечатлить? Очаровательно, в любом случае. — Чего улыбаешься так? — спрашивает вдруг Наполеон, смущённо хмурясь. — Ничего, — смеётся Саша. — Я часто просто так улыбаюсь. Наполеон ему не верит и хмурится сильнее, уводя взгляд куда-то в сторону, явно лишь бы на него не смотреть. Он ждёт, видимо, что Саша тоже смутится, но реакция у него ровно противоположная. Всё это действует на него немного странно, заставляя смотреть на Наполеона под каким-то другим углом, под которым он уже не просто умный и интересный, но ещё и приятный взгляду. Саша гоняет эту мысль в голове, пока полулежит на столе и ждёт, пока подостынет его кофе. — Останешься на ночь? — спрашивает он. — Время позднее. Наполеон поворачивается к нему резко, позабыв про всякое своё смущённое недовольство. — Не потесню никого? — У нас диван есть… но он сломался немного. У меня кровать большая, двуспальная. Мне не помешаешь. У них действительно есть диван, и он не сломан. Сначала Саша планировал уложить Наполеона именно на него, но в самый последний момент почему-то передумал. Сам Наполеон явно всё понимает. По крайней мере, судя по взгляду, из которого пропадает это забавное недовольство, сменяясь лёгким прищуром человека, который все чужие планы разгадал, но из интереса поддерживает игру. — Смущать не буду тебя? — уточняет он. — В одной кровати-то. — А ты планируешь что-то делать, что меня будет смущать? — в тон ему отвечает Саша. — Саша, ты ещё нахер прыгни на него. Он поднимает голову со стола, чтобы бросить крайне недовольный взгляд на зачем-то выползшего из своей норы брата. Когда бабушка подселяла Костю к нему, Саша как-то не размышлял о том, чем соседство будет чревато. В его голове всё выглядело красочно и красиво: он будет на правах старшего узурпировать своего младшего подопечного, водить его везде за собой и, при необходимости, использовать как всегда доступный социальный контакт. Вообще, всё так и работало, хотя уже на второй месяц Костя взвыл от вечных походов в кино, театры и по магазинам. Проблем не возникало, по крайней мере, у одной из сторон точно. Но стоило предугадать, что если Саша приведёт кого-нибудь домой, то братский инстинкт заставит Костю делать всё возможное, чтобы испортить вечер. Не от злости или зависти, но просто потому что так устроены сиблинги — Костя пару раз приводил к ним каких-то дамочек из университета, и Саша постоянно мозолил им глаза с дурной улыбкой. Можно было бы сейчас разозлиться, но злость сделает ситуацию хуже. Приходится выбирать другую стратегию. — Костя-я, — заунывно тянет Саша, для большего эффект глядя на брата печальным взглядом. — Ну не мешай нам, а, пожалуйста. Это работает лучше, чем если бы он начал ворчать и прогонять. Костя закатывает глаза и тащится мимо стола, к холодильнику. — Нужны вы мне прям. Я попить только взять. Он действительно сваливает быстро, захватив из холодильника бутылку газировки, но момент уже упущен. Наполеон, растеряв всю страстность взгляда, смотрит немного потерянно на разбросанные по столу записи и начинает неторопливо прибирать их. Саша едва слышно вздыхает. Он ни на что не рассчитывал, но обрывать игривый флирт всегда обидно. — Хочешь… — Са-шá, — произносит вдруг Наполеон, не глядя на него, с таким странным акцентом, который тяжело даже представить для столь простого слова. — Да?.. — Сашá, — повторяет он снова, словно пробуя на языке и пытаясь заодно разобраться с произношением. — Это тоже твоё имя? — Сокращение от Александра, — кивает Саша. — Только немного не так. Произносится: Сá-ша. Наполеон понимающе кивает, мол, уяснил. На кухне повисает на время тишина. Не уютная, но и не напряжённая, скорее что-то вроде передышки перед тем, как что-нибудь неизбежно случится. Саша цедит свой остывший кофе, костеря мысленно себя за очень красивые, но кривые руки — на вкус немного противно. Дома вот всегда варили вкусно, но не хватало тут ещё от ностальгии начать загоняться. Наполеон продолжает перебирать бумаги по одной ему известной системе. Саша не понимает логику, но уверен, что она есть. Возможно, он узнаёт её завтра, когда они вернутся к учёбе — если они вернутся; если Наполеон останется. Он должен остаться. Обыкновенно своё нездоровое самомнение Саша держит на стальной цепи, но он действительно не представляет, как ему можно отказать. Господи, ну вот нужно было Косте именно в этот момент заявиться и создать эту неловкую паузу. — Ты так и не ответил, — прерывает эту пытку Саша, решив, что разок в жизни можно и проявить инициативу — не всегда же она, ну, сношает инициатора. Не помрёт его гордость от дважды повторённого вопроса. — Останешься? Наполеон мнётся. Это выглядит дико, потому что он совсем не похож на человека, который физически способен это делать — Саша его ещё не так хорошо знает, но за эту неделю уже понял, что тот явно не из тех, кто не знает, чего хочет. Наполеон точно знает, чего хочет. И Саша знает, чего он хочет. И вопрос же точно не в том, что Наполеон ну настолько сильно не хочет с ним завтра заниматься — тут явно глубже проблема. Саша ловит его взгляд своим и вскидывает бровь. Он не из тех, кто просит трижды — для него дважды-то уже удар. Наполеон чертыхается и, отмерев, трёт ожесточённо лицо ладонями. — Ты красивый, — вдруг произносит он, прокашлявшись, чтобы согнать из голоса хрипотцу. — Очень. — Спасибо? — комплимент как будто бы не к месту, но услышать такое всегда приятно. — И выглядишь на первый взгляд поверхностным. — Стоило оставить это наблюдение при себе, — с чувством заявляет Саша. Если Наполеон планировал его оскорбить, у него получилось просто отлично. Он прямолинейный, это сразу хорошо заметно было, но должны же быть границы. — Выглядишь, не являешься, — поясняет Наполеон, делая голосом акцент на второй части. — Я каждую встречу переосмыслял всё, что успел себе надумать про тебя. Сначала мне показалось, что ты глуповатый. Потом, что ты очень хитрый. Сейчас я просто не понимаю. — Мы знакомы неделю, — осторожно напоминает Саша, не совсем понимая суть проблемы. Они собираются идти регистрировать брак завтра? Это незаконно. И его семья закопает Наполеона на заднем дворе их загородного дома. — Ты меня плохо знаешь, это логично. Я могу быть и глуповатым, и хитрым, и ничем из этого. И ты тоже. Неделя — это очень мало. — Люди не настолько сложные, — ухмыляется вдруг Наполеон, одним только этим словом и жестом сразу ясно давая понять, что если Саша сейчас не выгонит его за дверь, то, потенциально, испортит себе жизнь. — Но ты… да. Как будто бы да. Он должен был бы внять предостережениям интуиции, кричащей о том, что человек, с ухмылкой заявляющий, что все вокруг — дураки и не лечатся, не может быть хорошей парой, но Саша не внял. В ту самую секунду, вероятно, сформировался его типаж. — Я думал о другом. Что ты, Сá-ша, просто очень красивый, милый и сладкоречивый. Но теперь всё немного сложнее, и я пытаюсь понять, на что я подпишусь, если останусь сегодня. Я знаю, что простой сон здесь ни к чему меня не обязывает, но я думаю наперёд. Понимаешь же? Саша очень медленно смыкает веки и размыкает снова. Кивает. Хуже всего то, что он действительно понимает. Его в детстве ругали за увлечение всякой сентиментальной чушью, заставляя тратить время не на романы, а на полезные книги — на математику, например. Наполеон, судя по всему, тратил время на полезные книги — на математику, например, — но мыслят они одинаковыми категориями. И, признаться, одинаково идиотскими. Может быть, он просто тоже читал в детстве сентиментальные романы? Или даже писал. Но да, им обоим явно свойственно себе накручивать. Господи Боже. В отношениях они ведь оба будут это делать — вечно накручивать, в двойном масштабе. Трагедия. — Думай поменьше, — советует Саша, и Наполеону, и себе заодно. — Чего ты вдруг стал такой нерешительный? Наполеон открывает рот, чтобы начать, наверное, защищаться, объясняться, но, не успев произнести ни слова, прижмуривается недовольно и смотрит на Сашу так, словно не знает, хочет его задушить или поцеловать. — Ты не знаешь ещё, какой я могу быть решительный, — язвит он. — Будешь потом благодарить за те моменты, когда я сначала сомневаюсь, потом делаю. — Потом? — уточняет Саша, не сдержав улыбки. — Мы уже строим планы? — Да. Потому что я остаюсь, — заявляет Наполеон, шумно ударяя стопкой бумаг по столу. — Чтобы в понедельник ты не ударил в грязь лицом. — Остаёшься. На всю ночь? — На всю ночь. *** — Саша. Александр оборачивается, лениво переводя взгляд на Наполеона. Столько лет прошло, а последствия всего одного вечера аукаются ему до сих пор — Наполеон так и не научился произносить это бедное сокращение так, чтобы оно не звучало с наигранно-французскими интонациями. Зато на любое ненавязчивое “Леон” возмущался так, словно Александр его чужим именем называл. — М-м? — Я останусь на ночь? Глупый вопрос. С очевидным ответом. — У меня сейчас Костя гостит, если что, к ночи вернётся, — предупреждает заранее Александр, не давая прямого ответа. — И Лизхен утром приедет. У нас ужин семейный завтра. Не смутит тебя компания? — А компанию я смущать не буду? — резонно возвращает вопрос Наполеон. Александр пожимает плечами. Он не уверен, что кто-то из упомянутых личностей ещё сохранил в себе возможность по этому поводу смущаться. Елизавета ему уже высказала всё, что хотела; Костя… ну что он скажет? Ясно дело, что ничего хорошего. Но он с годами тоже изощрённее не становится в своих репликах, а всё самое плохое от него уже успели услышать двадцать лет назад, в Париже. — Их не смутит. — Тогда и меня тоже. — Чудно. Открытых вопросов по-прежнему много: остаётся, но на сколько? какие у них планы и перспективы? что вообще делать дальше? У Наполеона кольцо на пальце — Александр видел его, потому что они оба снимали свои, пока возились в кровати, чтобы не мешались. Во Франции его держит не только судебное распоряжение, но и семья, связи, устроенная жизнь. Вторую жену Наполеона он не видел. Александру хватило первой, потому что таких женщин не забывают — он её и правда помнит до сих пор; периодически шлёт поздравления с днём рождения. Во Францию следом сам Александр не полетит, будь там хоть дважды прекрасный кофе и свежевыжатые соки посреди января. Он не готов всё бросить, на нём здесь слишком много завязано, и не готова пока смена — Николаю ещё лет шесть надо, если не больше, чтобы вникнуть во все технические вопросы. А шесть лет — это и в двадцать было много; теперь, когда им за сорок, это значительный срок. Особенно, с учётом… некоторых условий. — О чём думаешь? — спрашивает Наполеон. Александр смотрит на него снова, надеясь увидеть на чужом лице стоическое спокойствие человека, который уже всё для себя продумал и решил, но, судя по суетливому взгляду, Наполеон тоже ещё на стадии размышлений. — Накручиваю себе, — честно признаётся он. В юности ему казалось, что накручивают себе они оба, но позже оказалось, что нет, Наполеон просто к любой проблеме, эмоциональной или бытовой, подходит так, словно это сражение, в котором надо каждый возможный исход предугадать и продумать план действий. То есть, да, они всё-таки оба себе накручивают. Александр из-за всего подряд тревожился, а Наполеон забивал себе голову избыточными размышлениями, имеющими, по итогу, крайне косвенное отношение к реальности. Иллюзия контроля. — Мы с тобой оба уже взрослые люди, — пытается как-то распутать этот клубок Наполеон. — И нас уже не так сильно держат по рукам и ногам обстоятельства и обязательства. Необязательно пускаться в крайности: я больше не буду настаивать на том, что ты должен остаться подле меня и лицезреть мои грандиозные свершения. Мы можем вернуть общение, встречи, по возможности. У нас есть время, чтобы… — Какое время, мой дорогой? — осторожно уточняет Александр, глядя на Наполеона тоскливым взглядом. — Ты ведь понимаешь, в чём проблема с этим “временем”. Сорок — это не конец жизни. Даже пятьдесят — не конец жизни, если на то пошло. Зато один неудачный рецидив вполне может стать для оной концом. Александр не очень понимает, по какой причине Наполеон мнит себя бессмертным, имея, к тому же, со своей болезнью крайне тяжёлую семейную историю. — Я не могу покидать Россию надолго. Моя подрастающая смена ещё даже не знает, что является моей сменой, — устало продолжает он, подпирая ладонью тяжёлую голову. — Моему брату нужно время, чтобы влиться в семейное дело. Я беспокоюсь не за наши бедные нелепые чувства — судя по всему, им всё-таки нужно не так много угля, чтобы снова вспыхнуть. Вопрос лишь в том, не случится ли что-то с тобой, пока… — Хватит, — прерывает Наполеон, резко и грубо, заставляя вздрогнуть даже. — Не хочу слушать об этом. Это моя забота, не твоя. — Наша, — настойчиво поправляет Александр. — Моя. Я не собираюсь весь остаток жизни сидеть и тревожно ждать смерти. — Это эгоистично. — Значит, я эгоист, — разводит руками Наполеон. — Придётся тебе терпеть меня таким, если правда до сих пор любишь. Александру хочется ударить его ещё раз, но уже не женской пощёчиной, а полноценно. Он никогда в жизни ни с кем не дрался и, признаться, сомневается, что Наполеон ему ответит, но желание от этого никуда не девается. — Ты не эгоист. Ты просто идиот, — бормочет Александр, скрывая лицо в ладонях. — Господи, ну за что мне это всё. Жил же спокойно… Ни слов, ни зла не хватает — сводит судьба с дураками. Как можно так спокойно говорить обо всём этом? Строить самоуверенно планы на года вперёд? Александра колотит до сих пор слегка от одной мысли о том, через что Наполеону уже пришлось пройти; страшно представить, что случится, если подобное настигнет его после того, как они снова сблизятся. Наполеон улетит во Францию. К Марии, к Жозефине, к своим приятелям и друзьям, к близким людям, большинство из которых знает Александра как “того русского паренька, с которым мы общались в институте” — они всегда много умалчивали о своих отношениях, не предавая им в чужих глазах много значения. Если с Наполеоном что-то произойдёт, и он перестанет резко выходить на связь, кто сообщит о том, что с ним что-то случилось? Жозефина? Где-нибудь между поздравлениями с глобальными праздниками и ссылками на любопытные модные решения. Поразмыслить об этом основательнее Александр не успевает, прерванный обвившейся вокруг его торса рукой. Наполеон тянет его бесцеремонно к себе, игнорируя всякую попытку выбраться. — Не создавай проблему из ничего, — понизив голос, произносит он куда-то на ухо. — Во время реабилитации худшее, что можно сделать — трепать себе нервы мыслями о том, что болезнь может вернуться. Меня такие люди серьёзные убить пытались и не смогли. Что мне этот желудок? — Это совершенно другое, — слабо возражает Александр, позволяя себе расслабиться в чужих руках и устроить затылок на плече. — Ты же сам понимаешь. — Мне плевать, — заверяет Наполеон, касаясь коротко губами его виска и поглаживая по плечу. — Для меня одно и то же. Александру не хочется спорить. Всего его упрямства недостаточно, чтобы сдвинуть уверенность Наполеона хотя бы на миллиметр — они проходили это миллионы раз. Он может демонстративно разрыдаться, может устроить полномасштабный скандал, но после того, как все слёзы будут ласково стёрты с лица и все острые углы будут осторожно сглажены аккуратно подобранными словами, Наполеон останется при своём. — Если всё это хоть немного выгорит, — сдаётся Александр, поворачивая слегка голову, чтобы ткнуться носом в шею, — пообещай не скрывать от меня любые возможные новости о болезни, даже плохие. О банкротстве и тюрьме можешь. Но не об этом. Наполеон бормочет ему что-то согласное и утвердительное, заставляя выдохнуть с мизерным намёком на облегчение. — Летом отпуск у тебя будет? — спрашивает он вдруг. — Я тебя хотел позвать… В коридоре громко щёлкает дверной замок, сопровождаясь копошением ключей. Наполеон замолкает на полуслове, так и не договорив своё предложение. Александр отлипает от него со вздохом, тяжесть которого сравнилась бы только с падающей на голову бетонной плитой. Он знает, кто там. Всё надрывное, драматичное настроение исчезает мгновенно. — Потом спросишь, — Александр жмётся губами к чужой щеке, после поднимаясь быстро на ноги. — Пойду немного… подготовлю почву. Он обдумывает все возможные способы самоустраниться из жизни за те десять секунд, которые тащится в коридор, чтобы встретить брата первым. Костя безмятежно пытается стянуть ботинки, испачканные в снегу, держась за шкаф, и выглядит таким довольным, что даже стыдно его тревожить новостями. — Сань, это ужас какой-то. Пробки — триста километров, как будто прямо до Москвы машины стоят. Пешком из центра идти быстрее было бы, — ворчит беззлобно Костя, бросая свою припорошенную снегом куртку на вешалку. — Нормально посидели? — преувеличенно добродушно спрашивает Александр. — Да нормально, хорошо. С мужиками своими хоть поговорил, сто лет не виделись. А вещи чьи? — Костя бросает взгляд на чужую куртку на вешалке. — Гости, что ли? — Вроде как. Гости. Пойдём… познакомлю вас. Ну ладно, думает Александр, пока с братом на хвосте возвращается на кухню. Будет зато что рассказать завтра Лизхен.