Совсем не так, как семь лет назад

      — А таск, спрашивает, почему не закрыл? И я в эту самую секунду, — Марк складывает пальцы щепотью, — сижу с ним на созвоне вместо того, чтобы этот ебучий таск закрывать. Угадай, что я делал весь день до созвона с Андреевым? Сидел, блять, на созвонах. И каждому по своему таску что-то перетереть надо. Бля, мне кажется, у нас девяносто процентов времени все просто пиздят в мите вместо того, чтобы работать.       Марк потирает переносицу и берет с тумбы телефон с кислотными подтеками краски на чехле, снимает блокировку и утыкается в диалоги. Тим косится на экран: «надо было вчера», «Злая Рудольфовна», MONITORING — сплошные названия рабочих чатов. Темно-рыжие кудри Тима мелко потрясывает, средним пальцем он поправляет на носу спавшие очки с золотистым кольцом между мостиком и верхней планкой. Тима калит не меньше, чем калит Марка от созвонов.       — Ты издеваешься? — хрипит Тим, забирает телефон и прячет себе в передний карман джинс.       — Блять, Тим, мне клиенту ответить надо...       — Подожжет клиент твой. У тебя выходной, вообще-то. И завтра тоже, кстати.       — Да там никто, кроме меня...       — Марк, мне похуй, — Тим перебивает с нервной улыбкой и присаживается на тумбу возле плиты.       В памяти расцветают ярчайшие минуты первого поцелуя, который был прямо вот здесь. Неразбериха в отношениях, вторая и последняя в жизни марка ЛСД, первый и последний кэнди флип. Насколько Тиму нравится вспоминать ту осень, настолько же и не нравится думать о многом другом, хлынувшем затем.       Боже, семь лет прошло.       — Заебал, реально, — прибавляет он и по привычке ищет сигареты. Внутри квартиры уже четыре года не курят — с момента, как сюда переехала с детьми и новым мужем мать Марка. До них он прокуривал стены пять лет в одиночку, до этого — Машенька, бабушка по маминой линии. — Сколько раз с тобой говорили, ты от работы отключаться ваще не умеешь.       — Ну да, у меня ж не фриланс, как у тебя, чтоб неделями не работать, если не хочется.       — Марк, у вас компания «ворк энд лайф» нихера не разделяет.       — Ты думаешь, в айти так не везде ща?       — Не везде, прикинь! — Тим шипит и снимает очки, протирает стекла краем фланелевой рубашки. — Где-то работа реально в шесть часов заканчивается, и никто тебя не ебет в Новый год.              — А там заплатят столько же бабок, сколько я тут получаю?       Тим надевает очки, на стене читает надпись на потертом плакате: «Вино — злейший враг человечества». Тим нихера не согласен: пара лишних бокалов Марку не помешала бы, чтобы наверняка забыть про клиентов, созвоны и таски-хуяски. Вспомнить, что в полночь начнется двадцать шестой год.       — Бля, если проблема в бабках, я могу больше работать.       — Тим...       Марк прикрывает глаза и опять трет переносицу. У него заломы на черной рубашке и двухдневная щетина, ни следа укладки на чуть пушащихся темно-каштановых волосах. Одни бездонные синяки под глазами напоминают о давнем прошлом, когда Марк не позволял себе пропустить хоть один день без бритья и укладки, не выходил из комнаты в неглаженой одежде.       Тим молча дотрагивается до скованных плеч и массирует их круговыми движениями от позвоночника, тянет на себя, пока Марк не встанет прямо спереди. Один и тот же разговор повторяется в пятидесятый раз за полгода, Тим и правда берет больше работы, но никогда не равняется по деньгам с Марком. Они оба знают, как бесполезны эти разговоры и что Марк не уйдет из компании, куда устроился еще во время учебы. И сколько бы Василиса ни проклинала банковские счета, Марк не перестанет откладывать на дом, о котором она мечтает. Возле моря. Черт знает, у какого, в какой стране и каком городе, но дом обязательно будет.       Они впервые в России за три года, прожитые в Грузии, и Тим догоняет до этого лишь сейчас. Они наконец в Москве, где встретились и влюбились осенью восемнадцатого. Через неделю поедут в Нижний Новгород, на родину Василисы, еще через одну — в Пермь, откуда Тим, и где забронировали квартиру на месяц. «На месяц, а там посмотрим», — наказала Васена.       — Ты хоть рад, что вернулся? — уже спокойным голосом спрашивает Тим, приятно вдавливая пальцы в затекшие мышцы.       — Рад, конечно. Семья же тут. Маша, жалко...       Марк осекается. Он сам не знает, зачем, говоря о живых, вспоминает мертвых. Сегодня это звучит особенно невпопад: весной Тим не смог приехать на похороны дедушки, за что грыз себя и по сей день.       Тим замедляется, обнимает со спины, смыкает на животе руки и кладет голову на плечо, пахнущее инжиром и табаком. Марк уже не такой деревянный, каким был до массажа, опирается ладонями о колени Тима и обмякает в его объятиях.       — Прости, что из-за работы вспылил, — тихо говорит он и целует в бритый затылок, проглядывающий из-за распущенных локонов.       — Да меня самого бесит, — с улыбкой в голосе отвечает Марк. — Спасибо, что телефон забрал. Вася увидела бы, взорвалась.       — Че, пойдем к остальным?       Они выходили покурить на балкон и уже должны были вернуться к общему столу, накрытому в спальне-гостиной. Огромной кровати, на которой они впервые занимались любовью, больше не было, вместо этого появился огромный складной диван, освободивший кучу пространства в комнате. Самым сложным в жизни втроем оказалось из раза в раз находить достаточно большую кровать. Для Васи надо с запасом — порой во сне она до сих пор отчаянно пиналась.       Из-за плотно прикрытой двери кухни слышится звон бокалов. Стрелки часов бегут одиннадцатый час. Марк ленно поворачивает голову к Тиму, ищет его губы и теряется в поцелуе совсем не так, как семь лет назад. Семь лет назад он сносил голову, грозил исчезнуть в любое мгновение и заставлял сомневаться в яви. Семь лет спустя незаметно растворял в себе, стирал нервную зажатость, часто нападавшую после работы, и безмолвно повторял «никуда не уйду» — сегодня Марк верил и знал, что Тим ни капли не лукавит.       — Ты колючий, — шепчет он в налитые кровью и неизменно обветренные губы, обводит пальцами шершавые уголки челюсти и коротко прижимается во втором поцелуе, прежде чем отстраниться.       — Прости.       Семь лет назад все было наоборот: Марк сидел на тумбе, Тим стоял рядом, лицом к лицу. Он все еще не находит много счастья в ноябре восемнадцатого года, но никак не может избавиться от воспоминаний, лезущих в голову. Слишком многое случилось в этой квартире, чтобы спустя несколько лет войти сюда и не захлебнуться. Орнамент напольной плитки даже сперва поплыл — нет, дело точно не в воспоминаниях, это все глаза, уставшие от вечного залипания в экраны. Или самые настоящие флешбэки, о которых рассказывал Марк в тот день, когда предложил употребить кислоту вместе. Тим сказал бы тогда «закинуться», тогда это правда было так просто — взять и положить неведомую промокашку в рот...       — Хотя бы сделай ви-и-ид, что я тут не оди-и-ин, — Василиса отворяет дверь и негромко напевает, пританцовывая с бокалом шампанского в руке. — Девять-один-оди-и-ин, девять-один-оди-и-ин...       Черные кудри растрепаны и доходят Васе до локтя. Она кружится в расшитом васильками шелковом платье по середину бедра и ставит бокал возле раковины, берет мандарин из корзинки и чистит его. Воздух обретает кисло-сладкие ноты, и Тим тянется за фруктами следом.       — Ты уже мысленно на концерте? — спрашивает он.       — Да пипец! Я все еще от распада «Обстоятельств» не отошла, вот послезавтра я оторвусь... Увидите, че нижегородские могут. Блин, я ваще так рада, что мы на столько концертов идем! А вы чего тут засели?       Тим вручает один мандарин Марку и принимается за второй.       — Тебя обсуждаем, — говорит Марк с довольной улыбкой.       Вася закатывает глаза и набивает рот сразу половиной долек, придавливает их языком к зубам и выжимает досуха, жует остатки мякоти.       — Опять в выходные работал? — Василиса смотрит на Тима, и он прекрасно знает, что речь о Марке.       — Я телефончик забрал, не поработает больше.       — Ты сегодня рабочие чаты чекал, серьезно? — Василиса треплет задранный по локоть черный рукав. Она больше не похожа на себя ту, какой вошла мгновения назад, с песней и шампанским, и Марк ненавидит себя за то, что и годы спустя способен стереть ямочки с щек за жалкие секунды.       — Будем ссориться из-за этого? — он говорит спокойно и вглядывается в поблескивающие зеленые глаза, оставляет мандарин на тумбе и мягко притягивает Василису к себе за талию.       — Рот открой, — она подносит к губам Марка две дольки и через миг кладет их на язык.       — А мне? — Тим выглядывает из-за плеча.       — А тебе своей мало? — Вася смеется, сиплый смех вновь очерчивает ямочки, и Марк целует в одну из них.       — Я уже съел, — отвечает Тим, находит взглядом мандаринку возле себя и берет ее.       Васена царапается о щетину и перенимает поцелуй Марка холодными, горьковатыми от шампанского губами. Василиса ненавидит целоваться вот так, но едва ли может отказать себе в этом, когда он подбирается так близко. Марк раскрывает губы и выдвигает языком спрятанную дольку, сдавливает ее зубами и наполняет рот соком. Теперь он почти не кислит, слаще его не сыскать, разве что в красно-апельсиновых горах старых снов. Василиса осторожно откусывает мякоть, как бы не спутать ее с языком, сглатывает, и теплые переливы щекотки ласкают сердце, словно Марк целует его и чуть сжимает пальцами подобно тому, как сжимает сейчас талию. И если бы нужные ноты опять возникли в ушах так же случайно, как семь лет назад, Марк бы записал этот сладкий и холодный поцелуй в новой фразе личной песни бесстрашия.       — Ты же понимаешь, что работа без выходных вредит только тебе? — тихо говорит Василиса. — Мы с Тимом переживаем.       «А чьи бабки спасали, когда у Тима сливался заказчик или ты в очередной раз меняла работу?» — Марк прикусывает язык, разъеденный горой поглощенных за сутки цитрусовых. Ему вовсе несложно выгореть дотла, если это значит полный холодильник дома, оплаченную аренду, антидепрессанты и нейролептики для Тима и сеансы с психологом для него и Василисы.       — Я очень люблю тебя и хочу, чтобы ты хоть иногда про себя думал, а не только про нас.       У Марка в ушах нет ни одной ноты для нее сегодня, но зрачки его не сужаются в ответ на «люблю», как сузились в первый раз. Василиса ясно помнит испуганные ледяные глаза и в ту секунду, когда Марк выговорил это страшное слово и когда услышал его, и как лишь несколько лет спустя «люблю» стало вовсе нестрашным и взгляд оттаял окончательно.       — Пойдем? — говорит она, замечает за спиной Тима с набитой щекой, сосредоточенно жующего мандарин, и взрывается смехом.