Сезон отчуждения

Жизнь Кенни Маккормика стала похожа на работу древнего, изношенного механизма. Он двигался по чётким, неизменным маршрутам, совершая одни и те же действия с мёртвой, автоматической точностью. Подъём в шесть. Сборы Карен в школу (её бутерброды, проверка домашнего задания, которую он едва ли понимал, но делал вид). Школа — где он был не учеником, а призраком, проплывающим по коридорам, не оставляющим следов. Работа в «Марджорин» — монотонный цикл: помыть, подать, убрать, считать сдачу. Возвращение домой. Проверка почтового ящика (счета, официальные письма из опеки, которые он складывал в отдельную папку). Ужин для Карен (что-то простое, дешёвое, питательное). Помощь с уроками. Отбой. И так по кругу. Он не жил. Он обеспечивал жизнедеятельность. Свою и Карен. Его собственные желания, страхи, надежды казались теперь нелепой роскошью, чем-то вроде яхты или полёта на Луну — абстрактными понятиями из другой вселенной. Он хоронил их не с трауром, а с облегчением. Надежды были опасны. Они требовали энергии, которой не было, и открывали дверь для нового разочарования. Лучше не надеяться. Просто делать. Его социальный мир сузился до трёх точек. Крэйг и Твик — их гараж, их тихое, деловое присутствие. С ними не нужно было говорить. Можно было просто сидеть, пока Твик что-то паял, а Крэйг читал инструкцию, и чувствовать себя в безопасности. Они не спрашивали «как дела?». Они спрашивали «поможешь подержать?» или говорили «Карен у Триши, всё окей». Это был язык действий, а не чувств, и он был для Кенни спасением. Стэн был другой точкой — болезненной, колющей, но неизбежной. Их пути пересекались всё чаще из-за Карен и Триши. Иногда Кенни забирал сестру из школы и видел, как Стэн выходил с репетиции, с гитарой за спиной, в окружении своей новой шумной свиты. Их взгляды встречались — Стэнов, полный какой-то новой, натянутой злости и старого, невысказанного стыда, и Кенни — пустой, усталый, безразличный. Стэн что-то бормотал, отводил глаза, иногда бросал какой-то колкий, нервный комментарий в сторону Кенни («Привет, призрак. Тришу ещё не решил украсть?»), на который Кенни даже не реагировал. Он просто смотрел сквозь него, как сквозь пыльное окно. Эта враждебность была предсказуема. Она была частью ландшафта, как плохая погода. И так же, как на плохую погоду, на неё не было смысла тратить силы. И была третья, новая и странная точка — Кайл. Они не были близки с детства, но их связывало что-то вроде старого, забытого взаимного уважения. Кайл никогда не смеялся над ним, не дразнил за бедность. А Кенни всегда видел в Кайле не зазнайку, а человека, который искренне верит в свои принципы, даже если они казались наивными. После краха Кайла, после того как он исчез из общего поля зрения, Кенни как-то раз встретил его в школьной библиотеке. Кайл сидел один, с книгой, но не читал, а смотрел в одну точку. Его лицо было другим — не праведным, не яростным, а… выхолощенным. Как будто из него вынули стержень. Кенни, движимый смутным инстинктом (возможно, тем же, что заставлял его подбирать бездомных котят в детстве, пока у него были на это силы), подошёл и сел напротив. — Брофловски, — кивнул он. Кайл вздрогнул, поднял глаза. Узнавание было медленным, как будто он возвращался из очень далёкого путешествия. — Кенни, — тихо отозвался он. Они не говорили о Стэне. Не говорили о боли. Они говорили о пустяках. О том, что Карен хорошо рисует. О том, что библиотекарь сменила духи. О том, что суп в столовой сегодня был особенно отвратительным. Это были осторожные, пробные шаги на тонком льду. Но лёд держал. И вот однажды, когда Кенни зашёл в кафе за углом от школы купить дешёвый кофе, он увидел их. Кайл сидел за столиком в углу. И напротив него, развалившись, с видом полновластного хозяина, сидел Эрик Картман. Картман что-то говорил, жестикулируя, а Кайл слушал, не перебивая, с тем же отсутствующим, аналитическим выражением лица, с которым он слушал в библиотеке. Но было что-то… иное. Не страх. Не отвращение. Какая-то странная, уставшая терпимость. Картман что-то сказал, и уголок рта Кайла дрогнул — не в улыбку, а в том самом, знакомом Кенни по себе, спазме почти-смеха, который бывает, когда мир настолько абсурден, что уже не страшен. Кенни замер с бумажным стаканчиком в руке. Чего, блядь? Его мозг, привыкший к простым схемам (друг — враг, опасно — безопасно), с трудом обрабатывал эту картинку. Брофловски и Картман. Чистейшее зло и… ну, не добро, но что-то из той оперы. А теперь они сидят вместе. И Кайл не выглядит так, будто его берут в заложники. Он выглядит… сросшимися. Позже, когда они с Кайлом снова пересеклись в библиотеке, Кенни, не глядя на него, пробурчал, разглядывая корешок книги: — Видел тебя с Картманом. Кайл не стал отрицать. Не стал оправдываться. Он просто вздохнул, и в этом вздохе была целая вселенная усталости. — Он… не такой, как все думают. — Он хуже, — без интонации констатировал Кенни. — Возможно, — согласился Кайл. — Но он не притворяется. И ему… — он запнулся, подбирая слова, — ему не нужно, чтобы я был кем-то другим. Только чтобы я делал алгебру. Кенни кивнул. Он понял. Не про алгебру. Про условия. Про отсутствие ожиданий. Про то, что с Картманом всё просто: ты полезен или нет. Никаких подводных течений, никакой боли от прошлой близости, никаких требований «вернуться в норму». В этом был свой, извращённый покой. Кенни знал этот покой. Он нашёл его в гараже у Крэйга. — Ладно, — просто сказал Кенни. — Только смотри, чтоб он тебя не сожрал. — Он пробовал, — сухо ответил Кайл. — Не понравилось. Теперь у нас договор. И Кенни оставил это. Потому что у каждого в этом городе теперь был свой способ выживания. Кто-то хоронил надежды и становился призраком. Кто-то заключал циничные договоры с дьяволом. А кто-то, как Стэн, строил стену из шума, чтобы не слышать, как надежды умирают у него внутри. Главное было — держаться на плаву. А с кем и как — это уже детали. Он посмотрел на Кайла, на его заострившееся лицо, и увидел в нём не того надменного парня из прошлого, а такого же, как он сам, солдата на этой странной, бессмысленной войне. И в этом было какое-то горькое, братское понимание. Они больше не были друзьями. Но они были союзниками по несчастью. И в мире, где даже это было редкостью, этого хватало.