Сезон отчуждения

Их странный союз из взаимовыгодного контракта медленно, но необратимо превращался в нечто неуклюжее и живое. Как плесень, проросшая в стерильной чашке Петри, которую они для себя приготовили. Они уже не просто использовали друг друга. Они замечали. Кайл замечал, что Эрик замолкает и смотрит в одну точку, когда по телевизору показывали сцены с отцами и сыновьями. Эрик замечал, как Кайл по десять раз перепроверял замок на двери, если оставался у него ночевать, — отзвук какой-то старой, не его паранойи. Это замечание стало новой формой общения. Молчаливой, обременительной и раздражающе интимной. — Ты опять делаешь это лицо, — мог сказать Эрик, не отрываясь от экрана компьютера. — Какое лицо? — Лицо «ой, мир несправедлив, и я сейчас заплачу». Надоело. Или решай проблему, или застрелись, но не порти мне вид из окна своими страдальческими гримасами. — А ты опять жрёшь, когда нервничаешь, — парировал Кайл. — Вместо того чтобы решить вопрос с учителем, ты заедаешь его шоколадками. Гениально. Прямо учебник по психологии. — Это не заедание! Это стратегическая подпитка мозга глюкозой перед интеллектуальным боем! — Перед боем с пачкой чипсов? Впечатляет. Это были не старые перепалки. В них сквозила наблюдательность, слишком личная, чтобы быть комфортной. Они видели механизмы друг друга, шестерёнки и пружинки, и тыкали в них палкой — то ли из любопытства, то ли из желания, чтобы этот механизм наконец сломался и показал, что же там внутри на самом деле. А ещё была забота. Уродливая, кривая, картмановская забота. Эрик мог, после особенно ядовитой их стычки в школе, молча сунуть Кайлу в рюкзак украденную из столовой шоколадку. Не ту, что любил он сам, а ту, что без орехов, которую Кайл мог есть. Без слов. Просто факт: «Я знаю, что ты это ешь». Кайл, в свою очередь, мог, скрипя зубами, делать за Эрика не только алгебру, но и писать за него душераздирающие эссе по литературе, которые трогали даже скептика-учителя. Он вкладывался в это. Находил самые больные, самые точные слова, чтобы описать одиночество или ярость, — и понимал, что пишет не только за Эрика, но и как бы за него. Это было страшно. И всё это копилось. Накопилось до предела в тот самый вечер, когда они сидели в комнате Эрика, готовясь к зачётку по истории. Воздух был густой от напряжения и запаха старой еды. Они устали. Устали от школы, от терапии, от необходимости быть хоть как-то функциональными. И главное — устали от этого тягучего, невысказанного чего-то, что висело между ними. Эрик что-то бубнил про Наполеона. Кайл поправил его в дате. — Ты уверен? — ехидно спросил Эрик. — Да, — Кайл потёр переносицу. — В учебнике чётко написано. — А учебники часто ошибаются. Как и некоторые самоуверенные евреи. Обычно Кайл отшутился бы или проигнорировал. Но сегодня чтото сорвалось. — Знаешь что, Картман? Задолбал. Просто задолбал. Ты вечно всё знаешь лучше, вечно во всём сомневаешься, вечно строишь из себя циничного гения, а на самом деле ты просто… — Просто что? — Эрик медленно поднял на него глаза. В них не было привычного насмешливого блеска. Был холодный, плоский интерес. — Ты просто боишься, что если перестанешь всех дразнить и всех считать идиотами, то окажешься самым обычным парнем. Которому тоже может быть больно. Которому тоже может быть одиноко. И это тебя так пугает, что ты готов вести себя как последнее говно, лишь бы никто не догадался. Слова вылетали, острые и тяжёлые. Кайл не планировал этого говорить. Но они вырвались, потому что были правдой. Правдой, которую он увидел и которую теперь швырнул в лицо. Эрик не взорвался. Он замер. Его лицо стало каменным. — О, — тихо сказал он. — А ты, значит, теперь психоаналитик? Разобрал меня по косточкам? И что ты там увидел, а? Жалкого толстяка, которому нужна твоя жалость? — Не жалость! — крикнул Кайл, вскакивая. — Просто… перестань притворяться! Хотя бы со мной! Я же вижу! — Что ты видишь? — Эрик тоже поднялся. Они стояли друг напротив друга, разделённые столом, но расстояние казалось ничтожным. — Ты видишь то, что тебе выгодно видеть! Удобненькую теорию, чтобы чувствовать себя умнее, значимее! Спасителем! Ну давай, спасай, Кайл Брофловски! Почини сломанную игрушку! Может, тогда и твоя собственная дырявая самооценка залатается! Это был удар ниже пояща. Точный, смертельный. Кайл аж отшатнулся, словно физически получил пощёчину. В глазах потемнело от ярости и боли. Всё, что копилось неделями — раздражение, усталость, эта дурацкая, невыносимая близость, — вырвалось наружу. — Да пошёл ты! — он рванулся вперёд, не думая, замахнулся. Он не ударил. Его кулак завис в воздухе. А Эрик… не отпрянул. Он встретил его взгляд. И в его глазах было не торжество, не злорадство. Было то же самое — яростное, животное понимание. Понимание того, что они оба сейчас обнажились до самых корней, скинули все маски и стоят перед друг другом голые, дрожащие от ненависти, которая была слишком похожа на что-то другое. И тогда Кайл, не отводя взгляда, схватил Эрика за воротник толстовки. Не чтобы ударить. Чтобы притянуть. Их лбы столкнулись. — Заткнись, — прошипел Кайл, и его голос дрожал. — Просто заткнись нахуй. — Сам заткнись, — хрипло бросил Эрик, но не сопротивлялся. Его дыхание было горячим и частым. Пауза длилась вечность. Или мгновение. Пульс стучал в висках, в ушах, сводя с ума. И это дикое, неконтролируемое напряжение, эта смесь злости, отчаяния и невероятного, жгучего влечения нашла выход не в ударе, а в движении вперёд. Кайл поцеловал его. Вернее, это было не поцелуем. Это было столкновением. Жёстким, яростным, безжалостным. Зубы стукнулись, губы прижались с такой силой, что стало больно. Эрик на секунду окаменел, а потом ответил с той же свирепой энергией. Он вцепился Кайлу в волосы, дернул, заставив откинуть голову, и снова впился в его губы, как будто хотел не поцеловать, а съесть, поглотить, стереть в порошок. Они рухнули на кровать, сбивая учебники и клавиатуру на пол. Это была не нежность. Это была битва на новом поле. Кайл оказался снизу, Эрик навис над ним, тяжелый, реальный, его руки зажали запястья Кайла по бокам от головы. Они дышали, как загнанные звери, не отрываясь друг от друга. В этом не было ничего красивого или романтичного. Была только сырая, неприкрытая правда всего, что они так старательно прятали: ярость, потребность, одиночество, и эта чёртова, необъяснимая тяга, которая оказалась сильнее всех их правил и схем. Когда они наконец разъединились, чтобы глотнуть воздух, в комнате стояла оглушительная тишина, нарушаемая только их тяжёлым дыханием. Кайл смотрел снизу вверх на Эрика, на его распухшие губы, на тень, которую отбрасывали его ресницы. В голове была пустота. Ни мыслей, ни паники, ничего. И тогда Эрик фыркнул. Коротко, сдавленно. Потом хриплый, невероятный звук вырвался из его горла — что-то среднее между кашлем и смехом. Он опустил лоб на плечо Кайла, и его тело затряслось. — Боже… — прохрипел он. — Боже, мы оба… полные идиоты. И Кайл, к своему собственному удивлению, тоже начал смеяться. Тихим, истеричным, сбивчивым смехом. Это был не смех радости. Это был смех абсолютного абсурда. Абсурда того, что только что произошло. Абсурда того, что они, Кайл Брофловски и Эрик Картман, лежат вот так, после вот этого. Абсурда всего их мира, который окончательно перевернулся с ног на голову. Они смеялись, пока не закончились силы. Потом просто лежали в тишине. Эрик не отпускал его запястья. Кайл не пытался вырваться. — Ну и что теперь? — наконец спросил Кайл, глядя в потолок. — Хрен его знает, — честно ответил Эрик, его голос звучал приглушённо, потому что его лицо было зарыто в Кайлово плечо. — Но… вроде не так уж и плохо. И это было самым невероятным признанием из всех возможных. Не «я люблю тебя». Не «прости». А «вроде не так уж и плохо». Для них, для их искорёженного, циничного мира, это звучало почти как клятва верности. Они не знали, что это было и куда их заведёт. Но они перешли черту. И обратного пути не было.